Край вечных снов.

      Рядом с книжным шкафом стоял человек, которого Генрих ненавидел больше, чем кого-либо ещё. Воспоминания оживали сильнее с каждой секундой… «Утро, очередное проклятое утро в чертовой казарме. Все из-за отца! Как он мог так глупо все потерять! Ничего, когда я выберусь отсюда и заработаю свой капитал, ему не достанется ни цента!», — возмущенно рассуждал парень, пока не услышал чью-то грубую команду: — Подъем!       Происхождение Генриха все-таки давало ему преимущества. Например, в отличии от рядовых кавалеристов, он жил в маленькой, но отдельной комнатке с умывальником. У него всегда была чистая одежда и сытная еда, но все эти привилегии казались ничтожными перед комфортом детства и отрочества.       Пришлось вставать и одеваться. Торопиться Генрих не любил также, как плохо выглядеть. Эта привычка шла из богатой аристократической жизни. Но устройство армии будто бы настроено против него. В то время, когда многие уже быстро прыгали в брюки, сын почти разорившегося землевладельца аккуратно натягивал рубашку и красный мундир. Он едва успевал побриться, а про утренний душ пришлось забыть. Для водных процедур существовал отдельный день. Зарядка, уборка, утренний осмотр. Затем все вышли на плац. Подходя к своим, он окинул безучастным взглядом рядовых — выходцев из городской и сельской бедноты. Вот кто действительно застрял здесь надолго.       В голове сразу всплыли слова отца: «Сынок, это временная мера! Клянусь, я смогу поправить наше состояние, и все будет как прежде. Я уверен, что не зря вложился в это дело. Ты поступишь в свой университет!» Он как раз провожал Генри в армию. Тот ему ничего не ответил, чем огорчил родителя. Но прятать свои эмоции было у них семейное. Младшие чины не любили аристократов, потому что им все слишком легко доставалось. Поэтому такие новички, выходя на плац, ловили множество неодобрительных, даже презрительных взглядов, только бедняжки не получали в ответ никакой реакции.       Завтрак. В столовой стоял гул, от которого у Генриха заболела голова. Зато вместо холодной безвкусной похлебки с куском черствого хлеба перед ним стояли каша на молоке и яичница с беконом. — Доброе утро, джентльмены, — с улыбкой произнес юноша, обращаясь к сидящим рядом людям. Это были такие же выходцы из аристократических семей, как и он. — Ну-с господа, как спалось после вчерашнего? — спросил белокурый Роберт. Его прямоугольное лицо и голубые глаза как обычно не выражали каких-то эмоций, а внешний вид был настолько опрятным, словно он собирался на полноценный парад: гладко зачесанные волосы и одежда без складок. «Когда он все успевает?» — с завистью подумал Генри. — Я все еще не могу привыкнуть к этим кроватям, — проворчал пухленький Вилл, заставляя себя есть пюре с комочками (с курицей он уже расправился). На его овальной голове блестели коротко подстриженные кудрявые рыжие волосы, а зеленые глаза, казалось, не видели ничего, кроме содержимого тарелки. — Просто нужно было заниматься на практических уроках, тогда бы и бессонницы не было! — съязвил, Гарри. Его крупное расслабленное тело своей тенью будто закрывало весь стол, а квадратное прыщавое лицо неприятно ухмылялось. Веснушчатый парнишка весь напрягся и сильно сжал вилку. Его щеки загорелись. — Наживаешь себе врагов, Гарри? — пошутил Генри. — Ты сейчас серьезно, Генрих? Я просто говорю, как есть. — Эта черта может привести к проблемам с людьми и деньгами.       После завтрака все приступили к ежедневным заботам. Обычные солдаты — к изнурительным физических тренировкам, дворянские сыны — к наукам. Языки, география, история, математика, физика, химия. Эти предметы он зауважал еще будучи маленьким мальчиком. Каждый раз, когда Генри садился за парту в казарме, он вспоминал частные уроки со старым седобородым профессором, как они сидели в светлой убранной детской со стопкой новых книг, тетрадями, заполненными конспектами и решенными задачками. — Именно знания вывели человека из грязного и дикого средневековья в наш развивающийся мир. Но, помяни мое слово, люди только начали открывать все возможности науки. Самые удивительные открытия еще только предстоит совершить. А люди, что научатся пользоваться этим совершенным инструментом, будут двигать прогресс, память о них станет бессмертной. Но, скорее всего, я этого уже не застану, — говорил в конце каждого урока ученый. Пораженный новыми знаниями мальчик поверил этим словам и запомнил их. Благодаря науке сложный и запутанный мир постепенно становился простым, точным и понятным. «Интересно, а люди такие же простые? Их тоже можно узучать?», — задумался однажды ребенок, и человек протянул эту мысль через всю жизнь.       От теплых воспоминаний его отвлекли шаги полного преподавателя по географии. Кадеты встали. — Садитесь, садитесь! — довольно бросил кадетам мужчина лет сорока, покачивая ладонью, — Итак, кто готов ответить домашнее задание? Руки подняли примерно 16 человек из 40 в кабинете, среди которых был хладнокровный Робин и довольный Генри. Парень надеялся все-таки вырваться из тюрьмы казармы и поступить в приличное заведение. Хоть эти преподаватели были слабее его старого профессора и относились слегка легкомысленно к остальным ученикам, но в любой учебе он видел пользу. Позитивный мистер Джонс предпочел выбрать улыбающегося Генриха. Очередная отличная оценка. Так прошли все уроки, кроме стратегии и других военных предметов. Тут уже блистал Роберт. Строгий капитан Смит призывал всех быть такими же ответственными к военным наукам, как и он. Но знатные сыны еле сдерживали ухмылки, будучи уверенными в том, что они здесь надолго не задержатся.       Обед. Только что приготовленные куриные ножки с пюре были съедены Генри быстро, но без особого энтузиазма. Многие спешили на перерыв отдохнуть, написать письмо родителям с просьбой поскорее забрать их, кто-то шел заниматься. Генри открыл тетрадь и учебник по алгебре, когда в дверь его комнаты постучали. За ней стоял Вилли. — Привет, Генрих, можешь мне одолжить ненадолго ручку, пожалуйста? Я просто хотел семье написать, а свою я в 56 кабинете оставил. Капитан Смит сейчас ни за что не откроет.       Юноша достал из ящика перьевую ручку (у Генри всегда были запасные вещи), не прекращая вежливо улыбаться, и протянул парнишке: — Только не потеряй, пожалуйста! — Конечно! Обещаю! Кстати, извини за, наверное, неприличный вопрос, но это правда, что ты не пишешь письма своим родителям? — Во-первых, у меня только отец. Во-вторых, как ты пришел к этому умозаключению? — Да вот ребята постоянно обсуждают, что тебя никогда не видели у почтового ящика или с конвертом. — Какая я известная персона! Всем так интересна моя семейная жизнь! Ха-ха-ха! — Ха-ха-ха… Да, дурацкая ситуация получилась, извини… — Неважно. Поверь, моему старику и без моих писем не скучно. Можешь так и отвечать всем интересующимся! — Генрих, а это не слишком жестоко по отношению к нему? — Да что ты говоришь? — тихо и притворно добродушно произнес кадет. У Вилли пробежал холодок по спине от его взгляда. — До встречи на учениях! — весело попрощался Генри и плавно закрыл дверь. «Только время у меня отнял этим глупым разговором», — мысленно проворчал юноша и продолжил делать домашнее задание.       После перерыва наступала мука для самых изнеженных кадетов — оттачивание таких дисциплин, как фехтование, верховая езда, владение различными видами огнестрельного оружия, строевая подготовка, полевые учения. Многие парни кое-чему уже были обучены (среди них были и Гарри, и Роберт, и Генри). Им не так сильно доставалось от строгих вояк, которые старались выбить из строя самых слабых. Мягкотелым увеличивали нагрузки, накладывали штрафные работы, публично бранили. Но, в отличие от рядовых солдат, их хотя бы не били плетьми.       Сначала Генрих не планировал вкладывать силы в практическую военную подготовку выше нормы. Но стоило ему взять шпагу в руку и встать перед противником, взглянуть на чужие точные выстрелы или сесть на крепкого коня, голову захватывала лишь одна мысль: «Не проиграть, быть лучшим!» Но будучи не самым крепким парнем, он периодически проигрывал более подготовленным противникам. Сегодня он опять проиграл Роберту в фехтовании. Генри спокойно пожал победителю руку, но злоба внутри неимоверно клокотала. — Эй, Робби, не хочешь сразиться со мной? Мне с неженками драться не интересно! — весело крикнул Гарри. За его спиной группа юношей вместе с Вилли сердито о чем-то зашептались. — Я уже устал, предложи Генриху, — безэмоционально ответил Роберт, сняв с себя шлем, и куда-то ушел. — Ну что Генри, пойдем? Желая хоть как-то отыграться за свое ущемленное самолюбие, тот с притворным задором воскликнул: — А давай!       Юноши вышли на дорожку. После поклонов противники приняли стойку. Прозвучал свисток. Генри сразу пошел в стремительную атаку, дезориентировав расслабившегося Гарри. Махнув рукой вверх влево, он на секунду отвлек внимание великана и так ударил по его шпаге, что она вылетела из его потной руки. Раздались злорадственные аплодисменты. Проигравший даже не сразу понял, что произошло, а потом удивленно ухмыльнулся, сняв шлем и уставившись на свою ладонь. — Пожалуй, я тоже пойду, — устало произнес Генри, снимая свой шлем и пожимая руку. Он был рад своей небольшой победе, но на лице стояла лишь вечная вежливая улыбака. Тут он поймал на себе взгляд Роберта. Тот одобрительно кивнул победителю и ушел. «Что он хотел мне этим сказать?» — задался юноша вопросом, который потом долго не выходил из головы. Усталые, вспотевшие (а некоторые и обруганные) юноши только под вечер отправились есть, вызывая черную зависть у городских бедняков и крестьян хорошей едой. Из столовой тянуло грибным супом и мясом. Самые измученные уже были готовы всех растолкать, лишь бы первыми добраться до заветных явств, но воспитание заставляло их держать себя в руках. Только уставшие лица ребят все равно вызывали у Гарри тихий язвительный смех, из-за чего Вилли постоянно окидывал его сердитым взглядом. «Идиоты! — мысленно рассуждал Генрих, — Так легко выдавать свои эмоции могут только идиоты!» Он посмотрел на Роберта. Ему было искренне плевать на этот цирк, что вызывало уважение.       Во время ужина опять поднялся гул, вызывавший головную боль. Юноша пытался абстрагироваться от окружающей среды, поднес ложку ко рту, и тут со спины на него налетела какая-то тяжелая туша, которая похлопала его по плечу. — Генри, а ты молодец! Похоже, я нашел хорошего противника, — воскликнул Гарри. «Зато тебя я за противника не считаю!» — раздраженно подумал юноша, но улыбнулся и сказал: — Спасибо. Вижу, в вашей семье очень важно воспитание. — Да, это правда! — довольно ответил парень, сев на соседний стул и закинув ногу на ногу, — Только некоторые поганные языки называли моих родителей то грубиянами, то сквернословами, то бескультурщиной, то деревенщиной, то… — Я уже понял. — Так вот! Мой отец был крупным скотоводом, у него лучшее мясо в стране! Только из-за всей этой дурацкой клеветы эти глупые городские щеглы, ну как наш Вилли, не хотели с ним сотрудничать. Глупцы, упустили выгодное предложение и нашу семью к краю толкнули! Мы потеряли несколько голов. Ничего, у меня в армии появятся хорошие связи, и я вытяну семью из этой ямы. «Похоже, те интеллигентные люди были правы. Я сильно сомневаюсь в том, что у тебя что-то получится. Наверняка, проблема в чем-то другом», — рассудил Генрих и спокойно сказал: — Все от тебя зависит. — Да, ты прав! Ну ладно, пойду поем. Пока и спокойной ночи! — Спокойной.       После вечернего построения и отчета за сегодняшний день на плацу объявили отбой, и все отправились по комнатам.       Было уже совсем темно. Генри доделал последнее домашнее задание, закрыл все книги и тетради. Только он собрался переодеться на ночь, как услышал шаги за дверью. Кадет погасил свет и застыл на месте. Когда звук стал стихать, юноша выглянул в коридор. Со шпагой к лестнице тихо двигался Роберт. Генрих взял свою шпагу и пошел следом. Они спустились по лестнице, держась за стену, чтобы их было сложнее увидеть. Робин пришел на спортивную площадку и начал оттачивать приемы фехтования. «Если я сейчас не уйду, то меня могут поймать вместе с ним. Если я оставлю его тут, он не выспится и будет завтра заниматься хуже меня», — рассудил Генрих. Все его естество приказывало ему тихо вернуться к себе, но какое-то уважение к Роберту погасило желание искать в этой ситуации выгоду. Он вышел на лунный свет и с той же улыбкой спросил: — Не боишься попасться с такими ночными тренировками? Робин спокойно посмотрел на него: — Надо же. Я тебя даже не заметил. — Ха! Спасибо! — Впервые беспокоишься о ком-то кроме себя? — Простое любопытство. И что это за придирка? Тоже хочешь обвинить меня в бессердечности из-за того, что я не отправляю писем своему папочке? — Я ни в чем тебя не обвиняю. Это просто любопытство. — Не хочу и все. Этот человек по своей глупости вложил деньги в ненадежное дело. Он почти разорился, хотя мог бы и дальше просто получать деньги с крестьян за пользование землей. — Он еще не банкрот? — Нет, но похоже скоро будет. Лучше бы он сначала помог мне закончить университет, а потом бы баловался своими деньгами столько, сколько душе угодно… Извини за все это нытье. Накипело. Я сейчас, наверно, выгляжу не лучше Вилли или Гарри. — Не думай об этом. Все на что-то злятся. Но пустая злоба просто заставляет разум гнить, поэтому от нее надо избавляться. Так говорит мой отец. — А кто твой отец? — Генерал. — Понятно. Отец принудил сына пойти по своим стопам! Вот почему ты с такими данными и благополучием застрял здесь! — Меня никто не принуждал. Я уважаю своего отца и то, что он делает. — Хорошей жизни можно достичь более легким способом. — А что для тебя является хорошей жизнью? — Свобода. Хотя бы экономическая и социальная. Конечно, в рамках закона. А какая тогда твоя идеальная жизнь? — Я не стремлюсь к свободе. Абсолютной свободы в человеческом обществе все равно не будет, иначе система сломается. Я хочу жить ради цели, которую посчитаю достойной. Мне не нужна бессмысленная свобода. — Я не могу жить под каким-то давлением, поэтому служить точно не останусь. — Все еще может измениться. К тому же твои данные тоже могли бы пригодиться нашей стране. Кстати, если хочешь, могу показать несколько приемов для завтрашнего фехтования. Ты все равно уже сделал домашнее задание. А постоянно выигрывать у Гарри неожиданностью ты не сможешь. Как раз взял с собой шпагу.       Генри немного помолчал, а затем весело ответил: — А давай!