В сетке календаря

Деревня была совсем глухой. Слабо, на одно деление, если подняться повыше, ловила телефонная сеть, не торчали с крыш телевизионные антенны-тарелки, ни магазина, ни ларька, ни администрации, ни госучреждений, даже отделения почты России не было — за всем ездили в райцентр. Домов — деревянных, покосившихся, редко даже покрашенных, никакой отделки, — было немного, и все их можно было объять взглядом, поднявшись рядом на холмик. До асфальтированной дороги и цивилизации было ехать и ехать по полям, зато пробежал чуть по траве — речка. А какой воздух. Сладкий. Утром туман, трава влажная от росы, небо низко-низко. Вот как далеко увез его Олег. С боем выкрал из психушки, не осознающего себя, и они ехали так долго, что Серёжа решил, что никакого плана нет и они просто убираются прочь. (У него были сомнения в реальности происходящего, однако в своей голове он точно был один. Это из-за Олега?) Добирались до деревушки на арендованных машинах, плыли по реке, Олег его чуть не на спине нес. Добрались. Сняли домик у деда Василия (Серёжа весь момент договоренностей проспал, вымотанный дорогой, перина койки усыпила его вмиг), купили у местных мешок картошки, немного лука и яиц, дед Василий дал старенькую электрическую плитку, и какое-то время можно было спокойно жить. Вопросы возникли, конечно. — А вы, бойцы, от закона случайно не бежите? Далеко забрались. Дед Василий — кустистые седые брови, дряблая шея, — сидел на лавке, идущей вдоль стены. (Весь дом был такой: с низковатыми притолоками, образами в уголке, грубо сколоченной мебелью, тяжелыми перовыми подушками, затертыми половиками). Олег чистил пригоревшее днище кастрюли грубой щеткой. — Об этом не беспокойся, отец. Просто устали от города, поближе к природе захотелось. Я после контракта, контузило немного, а Серёжа… он болеет — врачи руками разводят. Вот я и подумал: может, на свежем воздухе, в такой благодати, ему лучше станет. Его слова должны были стараться убедить старого человека, подозрительного к чужакам, но говорил он ровно, без актерства, сосредоточенный на своем занятии. Заскрипела лавка — это дед Василий отклонился немного в сторону, силясь разглядеть Серёжу в дверном проеме спальни, где тот сидел на полу за кроватью. Одновременно с этим он пробормотал: — Это конечно, конечно. Станет. — Ты, дед Василий, не распространяйся особо о нас. Своим скажи: мы никому зла не желаем — и не сделаем. А я тебе крышу подлатаю, а? Серёжа прикрыл глаза, прислонившись затылком к стене и сосредоточившись на голосе Олега. Дед Василий сказал что-то, скорее, спросил, исходя из интонации, но Серёжу скрутило приступом мигрени, и он разобрал только последовавший незамедлительно ответ Олега: — Мы друзья детства. В детдоме вместе выросли. Вроде бы сказал правду, хотя мог выдумать, но ясно дал понять, обрубил — это личное, дальше хода нет. Дед Василий хлопнул руками по коленям и встал: — Если чего нужно будет еще, стучите. Так начались их каникулы. Никто их не трогал, может, только в окна заглядывали, но любопытства у людей не отнять. Олег таскал воду ведрами, топил баню, жадно пил из кринок молоко и по утрам делал зарядку, как будто они просто приехали отдохнуть. Наверное, впервые в жизни они были полностью предоставлены сами себе. Абсолютная свобода. Встать рано-рано, по заре, или спать до обеда, пока солнце не будет вовсю припекать через занавеску окна. Шлепать по клапану уличного рукомойника и умываться, пока Олег рядом отжимается в траве, или в бане окатить себя из ковша. Олег правда подлатал крышу — Серёжа из дома, как обычно, просто так не выходил, только слышал стук молотка то тут, то там. А сельчане увидели, стали подходить, спрашивать, предложили подработать — забор поправить, огород вспахать, все в таком духе (жили тут одни старики, преимущественно бабушки). «Правда, люди мы не богатые. Молоком, яйцами возьмете?». И Олег стал пропадать на чужих огородах, в чужих дворах, в течение дня приходил Серёжу проведать, а вечером приходил совсем, красный от загара, садился на скрипучую, подгнившую ступеньку крыльца и закуривал — курил он редко-редко, а где сигареты достал тут, вообще загадка. Так и нанесли им и пирогов, и пирожков, и соленья-варенья, и трехлитровок компота, и полторашек кваса, всего-всего. Только куда все это добро — они же здесь не навсегда. Серёжа любил выйти вечером на крыльцо, сесть рядом с Олегом. Говорить было не обязательно, можно было и помолчать, а забор, хоть и подгнивший, но высокий, укрывал от чужих глаз. Олега опять не было. Серёжа сидел у окна на табурете, развернувшись к нему всем телом и сложив на подоконнике с облупившейся краской руки — локтями в стороны. Смотрел в небо — чистое и полуденное, оно немного слепило. В приоткрытую створку чуть дуло свежим и теплым, Серёжа поставил подбородок на предплечье, подставил лицо ветерку и солнцу и закрыл глаза. Но тут же приоткрыл один — под окном прошел, примяв траву, Олег. Серёжа успел заметить, как он что-то осторожно нес перед собой двумя руками. Проскрипели доски крыльца. Олег подцепил носком дверь, толкнул, а через секунду она захлопнулась у него за спиной. Показался он Серёже не весь, выглянул из-за косяка, пряча руки. — Закрой глаза. Серёжа ничего не сказал, не выказал удивления, сел прямо на табурете, сделал, как просили. Под веками было ярко. Скрипнули под шагами Олега половицы. Сначала Серёжа почувствовал запах — специфический, какой-то травяной, а потом — как мягко коснулись его волос, головы. Когда он открыл глаза, Олег отступил на шаг, наклонил голову, присматриваясь. — Красиво. Серёжа, глядя веселому Олегу в глаза, поднял руку и осторожно потрогал венок — стебельки и цветочки. Улыбка чуть коснулась его губ. — Сам сплел? — Ага. Увидел эти желтые цветы — вспомнил из детства. Подумал… на твоих волосах красиво будет смотреться, — закончил Олег быстро, прокашлялся. Смотреть ему в глаза стало неловко. Серёжа отвел взгляд, все еще касаясь пальцами венка, а Олег как-то слишком шумно пошел искать чего-нибудь попить. В одну ночь Серёжа проснулся от кошмара. Снилось ему, будто он еще в психушке, заперт, обездвижен смирительной рубахой, накачан транквилизаторами и черт знает чем еще, ему было плохо, и Олег никогда за ним не приходил, и не возвращался из Сирии, потому что не пережил ее. Во сне Серёжа кричал и пытался себе навредить — от злости, отчаяния, скорби и боли, но проснулся от него тихо, открыл глаза с судорожным вздохом, только сильно билось сердце и взмокли волосы у лба, словно тяжелая старинная перина впитала его ужас и страх. Серёжа сжал кулак, вогнал ногти в кожу, больно — это взаправду. Он повернул голову, не отрывая от подушки, и в этот момент поднял голову и встретился с ним глазами Олег. В тельняшке и испачканных травой шортах, он сидел на колченогом табурете, расставив ноги, а между ног у него стоял тазик, куда падали очистки, чистил картошку. Сидел в другой комнате, но так, чтобы его было видно в проеме двери и чтобы ему было видно. Вероятно, плохой сон Серёжи выразился только неровным дыханием и безумным движением глазных яблок под веками, так что Олег не стал его будить. Серёжа моргнул. — Который час? — Не знаю, часы стоят. Взглянул в окно — то ли ранний вечер, то ли едва рассвет. Если бы ходили часы с кукушкой, то молчание было бы заполнено громким тиканьем. Уставившись тупо в стену, Серёжа тихо спросил: — Куда потом? — Из страны. Только паспорта будут готовы. Серёжа снова заговорил секунд через двадцать, еще тише: — Ты знаешь, что я сделал? Олег же ответил сразу: — Это не важно. Серёжа не стал говорить, что это был не совсем он, а Олег не спросил. Откинул одеяло — даже летом под одеялом, не ватным, конечно, — сел. Олег поднял брови, глядя, как он спускает с кровати ноги: — В туалет? Серёжа покачал головой, отчего его немного замутило: — Помочь. Мне неудобно, ты один все делаешь. — Мне помощь не нужна. Отдыхай, набирайся сил. Когда еще так спокойно будет, неизвестно. Ни о чем не думай, Серёж. Прошлое в прошлом, и все такое. Это он имел в виду, Серёжа понял. Олег его плохим человеком не считает, кажется. Серёжа потупился. — Я убивал. — Я тоже. Ножик в руке Олега на миг прекратил свое движение, потом продолжил снимать кожуру с картофеля. Олег накинул на плечо два полотенца, большое и поменьше, для рук, и они вышли из дома. Ночь была темная-претемная, воздух как будто стоял, теплый, без духоты. Слабо светились свечой несколько окон. Серёжа боялся того, что за спиной, мял пальцами край футболки, но старался не смотреть по сторонам. По траве, без слов, отошли от домов, спустились по склону к реке. Луна отражалась в воде, казалось, черной. Рвали глотки сверчки. Олег кинул на землю полотенца, стащил футболку и шорты, без колебаний вошел в реку и с громким плеском нырнул. Хотелось верить, что он не станет по-ублюдски разыгрывать свое утопление. Серёжино сердце этой шутки не выдержит. Он буквально повредился рассудком, когда узнал, что Олег погиб. И только потому не разбил окно башни стулом и не вышел из него, что был не в себе. Олег поплыл к другому берегу, а Серёжа остался плавать на небольшой глубине, чтобы в любой момент обрести опору под ногами. Вокруг было спокойно, но его не отпускало тревожное состояние. Ему даже понравилось плавать, но хотелось поскорее вернуться в безопасный дом и, когда Олег уснет, подлечь к нему, близко-близко, не касаясь, и так и уснуть, до утра без снов. Так не каждую ночь, правда. И — ночью самые откровенные разговоры. — Тебе ведь становится лучше? Хоть немного? — спросили снизу, с матраса, расстеленного впритык у кровати. Серёжа не спал. — Думаю, да. Из-за тебя. Не тишина, не свежий воздух. — В мире столько всего. Мы можем поехать куда захотим. Только будь в порядке. — Спасибо, Олег. Засыпая, закрывая влажные веки, Серёжа почувствовал, как Олег обхватил запястье его свешенной с кровати руки своей рукой, и слеза скатилась по щеке к подушке. Может, это медикаментозный бред. Или его безумие. Но пусть это не заканчивается никогда.