Flëur

      На утомлённой весенним зноем улице небо закрывали собой тёмные, плотные тучи. В комнате пахло масляными красками, старыми книгами и невыразимой горечью непролитых и пролитых слёз. Было душно и тихо, несмотря на то, что сквозь бездну закрытого окна в мастерскую ощутимо и без стука проникали чьи-то крики.       Неумелыми, но почти плавными мазками Романо выводил неточные фигуры первого, что приходило в его уставшую голову: оранжевых слонов, жёлтых ящериц, красных черепах, розовых змей, персиковых крокодилов… Он не имел даже малейшего понятия о смысле и цели своего занятия, как не имел и понятия о том, зачем в своё время обзавёлся мастерской: всё равно ведь рисует в стол и нечасто. Просто что-то манило, звало, толкало его неугомонное сердце сюда каждый раз, когда темнота, состоящая из его же мыслей и чувств, затмевала собою всё окружающее. Или когда разбуженная эфирным порывом вдохновения фантазия начинала печатать на своём личном принтере изображение за изображением, одно интереснее и ярче иного.       Убежище сердца. Могила идей. Эта маленькая комната была для него всем миром, персональным адом и раем, за гранью которого оставалось всё то, чего ни знать, ни видеть ему не хотелось. То, что вызывало лишь отвращение и желание закопаться поглубже в рыхлую почву сознания, похоронить самого себя под корнями оливкового дерева несбывшихся мечтаний… Убежище сердца — могила идей. Старший Варгас про себя звал это место обителью собственных демонов, и здесь же пытался от них скрыться. Потеряться в этом въевшемся в гладкие стены запахе красок, между строчек полу-забытых пособий по живописи, в тёплой древесине пыльных шкафов… В неживых мраморных глазах Великого Цезаря, неустанно следившего за всем процессом.       Небо хмурилось сильнее, и в окно, заглушая говор толпы, уже стучался первый гром. Иллюзорное пробуждение, два шага назад, невидящий взгляд на полотно, поворот где-то на девяносто градусов вправо, снова шаги — сознание чисто и глухо, как разряжённый дух вселенной. Романо впустил невидимого скитальца в гости, и он принялся благодарно развевать полу-прозрачные шторы как призрачные флаги давно разрушенной империи. Люди стремительно разбегались по домам муравьями, всё замирало в ожидании природного скандала. Пришло время включать искусственный свет взамен отдыхающему солнцу…       Но Старший Варгас никуда не спешил. Какое ему дело до загрубевшего людского неба, если облака на картине его жизни уже давно сменили свой цвет и сошли с дороги разумности? Какое ему дело до людского чего бы то ни было, если каждое собственное желание и каждая собственная мысль уже давно стали мифической сиреной?..       «Интересно, что теперь делает придурок-Антонио?» — не ищущий внятного ответа вопрос патокой размазался по поверхности внутренних стен. Впрочем, какое Романо дело до занятий «придурка-Антонио», который ему «совершенно никто»? Зачем он вообще так некстати вспомнил о его существовании?.. Старший Варгас хотел по привычке отшутиться или выругаться, но… не смог. Нет, видит Всевышний, дело до «придурка-Антонио» всё-таки есть. Не первоочерёдное, конечно, но где-нибудь там второе-третье… Пятое от середины в списке из одиннадцати. Седьмое от конца — из семи. Сразу после нулевого пункта.       …Незримая бездна вновь раскрылась между мёртво-бессмертным городом и (не)родной мастерской, мнимым забором огораживая второе от первого. Шторы замерли, но присутствие ушедшего странника всё ещё ощущалось и душой, и телом. Романо щелчком выключателя вдохнул иллюзорную жизнь в стеклянную грушу, окидывая глазами более ранние труды своих рук. Всё — виданные словно бы в полу-забытом сновидении золотисто-бескрайние равнины, шумные водопады, остро-высокие горы, широкие реки, покрытые льдом…       Имеющие названия, по звучанию до безобразия похожие на имя «придурка-Антонио», до которого Старшему Варгасу (будто бы) совершенно не было дела.       «Я всё равно никому их не покажу, — выученная наизусть виниловая пластинка, снова и снова включаемая на протяжении нескольких сотен лет. — Я всё равно не лучше Брата, я всё равно не лучше Их всех… Я всё равно не верну Его с Того-Света, Он всё равно не будет мной гордиться… Я всё равно никогда не достигну нужного уровня, я всё равно никогда не буду достаточно хорош… Я всё равно не скажу Антонио, что он единственный, кого я мог бы сюда пустить, кроме Цезаря и ветра. Я всё равно… Нет, это мне абсолютно всё равно».       На утомлённой весенним зноем улице бесновались всеми забытые поднебесные боги. В комнате сиротливо горела одинокая лампа, пахло масляными красками, терпкой горечью, открытым красным вином… Новая картина — солнечный не то, чтобы закат, но и не рассвет, из причудливых звероподобных пятен — выглядела юродивым на фоне всех остальных. «Потом закрасится — приговор обрушился на полотно, как срубленная голова с плахи, но уже вскоре разъелся в памяти под влиянием содержащегося в вине этанола, от которого Романо всегда становился немного милосерднее и мягче. — Нарисую привычное солнце, а это — превращу в его отражение на поверхности озера… А здесь будут цветы и лес…»       Конечно, будут, если позже Старший Варгас не выбросит идею смятым листом бумаги наружу. Всё будет, если он наконец-то перестанет скрываться здесь ото всех.       Романо зачем-то вдруг вспомнил, что за пределами его личного ада и рая, где секунды, часы и минуты давно были подавлены тяжеловесной бесконечностью, всё ещё только март. Что будет апрель, что есть и будет весна… Что за слоистой грудой пейзажей скрывается нарисованный им же портрет Фернандеса, занавешенный какой-то старо-пыльной мягкой тканью.       Нет дела… А есть ли хоть кому-то, кроме Антонио, дело до него самого? Есть ли хоть кто-то, кроме Антонио, для кого он не «всего лишь тень младшего брата», а по-своему уникальная и ценная личность? Есть ли хоть кто-то, кроме Антонио, кому он взаправду был бы нужен не в качестве источника дохода и сырья? Есть ли хоть кто-то, кроме Антонио, способный по-человечески принять его таким, какой есть, не прогоняя, не осуждая, не навязывая перемены?..       Феличиано не в счёт. Утонувший в своей безрассудной влюблённости, он уже более нескольких десятков лет не видел ни жизни, ни света дальше своего ненаглядного — ненавидимого Старшим Варгасом — немца. Нидерланды, Бельгия, Люксембург — не семья, хоть и кажутся ею. Стань они все людьми, эти трое оказались бы ему теми самыми «дальними родственниками», отношения с которыми остаются более-менее доброжелательными лишь за счёт невозможности встречаться чуть чаще, чем только по самым значимым праздникам.       Кто там дальше в очереди на «духовную близость»?.. В ответ лишь звеняще-гудящая тишина. Никого. Никого…       Огромными каплями ливень отбивал марш, но мнимая оконная бездна поглощала стук, обращая его в заботливый шёпот пожелтевших страниц. Сквозь этот шорох до слуха доносился еле различимый зов и плач, непонятно кому принадлежавший. Сердцу ли, душе ли, сознанию, рассыпавшимися пазлами и потому живущими отдельно друг от друга? Всем понемногу, стало быть. Всем понемногу и никому.       Спонтанный, неуловимый, эфирный порыв вдохновения разбудил фантазию, создавая с её помощью из запахов масляных красок и красного вина образ того, кого сейчас (не) хотелось видеть больше всего. Романо прикрыл глаза, тут же ощущая, как мнимые, огрубевшие от работы, тёплые руки Фернандеса мягко прикоснулись к его скулам, обводя их контуры кончиками пальцев. Он хотел бы поддаться им на встречу, но это — пройденные грабли. Чем больше инициативы проявляешь, чем сильнее пытаешься ухватиться, тем более ломким и неясным становиться видение. — Ты мне нужен. — Только и прошептал Старший Варгас, как можно тише и осторожнее, чтобы не спугнуть, но образ всё равно стал неумолимо таять, оставляя после себя один только иллюзорный запах солнца, загорелой кожи и какой-то слабо-томатный привкус на губах. — Пожалуйста, не… — пусто и поздно. Поздно и пусто.       Мнимое пробуждение, два шага вперёд, сделанных вдогонку по инерции, скользящий, невидящий взгляд по стенам мастерской, поворот где-то на триста шестьдесят, снова шаги — внутри головы мыслям тесно и противно, как людям в спёртом духе вселенной. Романо торопливо убрал вино, и топливо дурацких мечтаний скрылось во мраке тайника до следующего раза.       Он холодно-безразлично погасил жизнь в одинокой стеклянной груше, запер дверь мастерской, два раза мнительно дёрнул за ручку двери и ушёл в настоящую жизнь. Туда, где было всё то, что вызывало у него лишь отвращение и желание закопаться поглубже в рыхлую почву сознания…       Когда-нибудь потребность в мире придуманных истин отпадёт, а пока что искренне-настоящие чувства и дальше будут оставаться похороненными под корнями оливкового дерева несмелых мечтаний…