Над обрывом

      Голубое небо над головой. Белоснежные облака, почти полностью закрывающие яркое солнце. Холодный ветер, пробирающий до самых костей. Пока ещё зелёные деревья, одиноко качающиеся посреди летающих островов.       Воздух был влажным. Дождь лил несколько дней без остановок, а сейчас, наконец выглянули лучи долгожданного солнца. Все полагали, что оно принесёт с собой тепло, но это оказалось не так.       Школа была крайне пустой и безжизненной. После войны бессмертные покинули учебное заведение, дабы подлечиться, оправиться от потерь, привести мысли в порядок. У демонов и ангелов есть свои дома, в которых их ждут родные, близкие, друзья. Им есть, куда вернуться, а вот мне… Нет.       Меня никто не ждал на пороге дома со стаканом глифта и, уж тем более, с распростёртыми объятиями и горячими поцелуями.       Я окончила школу, поэтому могла со спокойной душой уехать туда, куда захочу. Мне выплатили приличную плату за благородные поступки, совершённые во благо равновесия, поэтому я ни в чём себе не отказывала.       Комната заставлена картонными коробками самых разных размеров. В самых маленьких лежали рамочки с фотографиями, которые я делала на протяжении пяти лет обучения.       На одной из них был Сэми, крепко обнимающий Ади.       На другой— красавица Мими, высунувшая острый язычок наружу. Она не любила, когда я снимала её исподтишка. Но лучшие экземпляры получались именно тогда, когда она не ожидала, что я сделаю очередной снимок.       Дьяволица казалась такой естественной без фальшивой улыбки, надуманной позы и показной красоты. Особенно, я любила то, как она выглядела по утрам: такая растрёпанная и сонная, запутавшиеся волосы и осипший голос. Вот она— магия утра.       Прощание с ней было весьма тяжёлым. После окончания войны Мими перебралась в Ад, чтобы накопить силы на новый учебный год, теперь уже, в качестве директора школы. Мы заключили клятву на мизинцах, что никогда не перестанем поддерживать связь, ведь то, через что мы прошли вместе — незабываемая правда, заключённая в нашей дружбе.       Шутника Ади и мечтательного Сэми было не вернуть. Я уже свыклась с этой мыслью.       Каждое воспоминание давалось с трудом, но из раза в раз, сквозь слёзы, я улыбалась, надеясь на то, что влюблённые находятся вместе.       Наверное, они счастливы вдвоём, хоть и доставили всем нестерпимые страдания. Хоронить одного друга, а затем второго — самая ужасная вещь, которую не пожелаешь, даже злейшему врагу.       То, каким выглядел Ади в последний месяц своей жизни, было не сравнить ни с чем. Бледный, худой, он вовсе потерял тот огонёк, зажигающий изнутри. Рыжеволосый красавец не улыбался, не смеялся, не злился. Будто все эмоции выкачали, оставив после этого пустоту. Он потерял «своего человека», в котором видел смысл существования.       Посмотрев на Ади со стороны, можно было и вправду подумать, что перед тобой мертвец. От части, так и было…       Я шумно вдохнула, смахивая слёзы, которые уже успели покатиться по щекам. Боль, до сих пор прожигающая сердце, никак не давала покоя, вновь и вновь напоминая о потере друзей, которых я так горячо любила.       Мне понадобилось немного времени, чтобы упаковать вещи по коробкам. Я не отвлекалась на перерывы, поэтому управилась за несколько часов.       Подписав каждый бокс маркером, я позволила себе расслабиться. Всё было так, как надо. Внутренний перфекционист ликовал.       Опираясь на письменный стол, стоящий напротив окна, я заметила, как солнце постепенно уходило в закат. Небо наполнялось оранжевыми, розовыми, фиолетовыми красками. Облака, точно зеркала, отображали необыкновенную красоту самого обычного заката. Впервые, за долгое время, он казался таким красочным, полагаю, из-за того, что это последний вечер, проведённый в стенах школы, которую я называла домом.       В воздухе витали едва ощутимые нотки осенний листвы и пыли; её тут было немало.       Меня поразило то, что прежде, я никогда не замечала истинную красоту комнаты, в которой прожила пять лет. За всё это время, я ни разу не обратила внимания на то, какого необыкновенного цвета были обои: глубокий голубой, уходящий в светло-синий, а иногда, в бледно-изумрудный. Особенно сильно это виднелось сейчас, при солнечных лучах.       И уж точно я не могла понять, почему до этого момента никто и никогда не говорил о прелести кровати, которую я всегда считала обычной… Широкая. Она красиво возвышалось почти до самого потолка. Её позолоченные покрывала и изысканные подушки…       С этой комнатой связаны многие события в моей жизни… Было обидно осознавать, что через неделю появятся другие бессмертные, которые будут называть её своим домом.       Стройные пальцы постучали по тёмному дереву. Указательным я нащупала рамку последней фотографии, которая всегда украшала мой рабочий стол. Она— мой оберег. Я не хотела брать её с собой, ведь она причиняла боль, рвущую сознание.       Убирала, прятала, пыталась забыть, но всё всегда было без толку.       Часто не понимала, что причиняло большую боль: то, что фотография не стоит на своём обычном месте или же её присутствие?       Я поднесла рамку к груди, не смотря на фотографию. Мой взор был направлен на закат, расстилающийся по вечернему небу.       Пальцы по-прежнему дрожали, глаза вновь заполнялись дымкой, а в груди образовался ком, жгущий изнутри.       Опустив взгляд на фотографию, меня вновь обожгло. Миллионы острых иголок вонзились в сердце, а оно и так было полностью истерзано. Тёплый взгляд Люцифера, видимый даже на фото. Я обнимала его, повиснув на шее. Сильные и одновременно нежные руки придерживали меня за талию, не позволяя упасть.       Слегка вьющиеся, коричневые локоны на чёрно-угольной рубашке. Руки, словно лианы, обвитые вокруг. Фотография излучала любовь, такую трепетную, что тяжело вообразить…       Совсем обессилевши, я поднесла худую руку, больше похожую на кость, обтянутую тонким слоем кожи, ко рту и прижала её к крепко сомкнутым губам. Я боялась, что если разомкну их — не сдержу крик, стремящийся наружу.       Слёзы, одна за другой скатывались по щекам. Под влиянием солёной воды потекла тушь. Яркие, струящиеся, чёрные линии. Их становилось больше и больше…       Я не хотела… Нет. Не могла вспоминать тот день, когда было сделано фото.

***

      Весна— прекрасная пора.       На небесах никогда не бывает холодов, но в этот раз, зима выдалась прохладной. Это не похоже на то, что было на Земле. Не было снега, морозов и всего того, с чем ассоциируется холодная пора.       Из открытого окна было слышно, как щебетали, только проснувшиеся, птицы. Солнечные лучи попадали сквозь окно в белый кабинет.       Он был пока пустым. Почти каждую пятницу я приходила раньше остальных, чтобы насладиться подготовкой к уроку в одиночестве.       Солнечные лучи пробивались сквозь листву деревьев и тенью падали на парты, доску, пол и книжные шкафы, стоящие вдоль всей стены. Ветерок, будто исследуя, проникал внутрь, заполняя помещение свежим воздухом.       Вдохнув полной грудью, я прикрыла глаза, вспоминая, что сегодня вовсе не обычный день.       Будь я человеком, меня бы встречали с голубыми и белыми шариками, которые я просила каждый год, с именинным тортом и свечами. Отец бы напевал мелодию, которая звучала из его уст из года в год. Я бы загадала желание, задув двадцать пять свечек…       Уголки губ поползли вверх от воспоминаний былых лет. Стало немного грустно, ведь где-то, очень далеко, сидел папа, празднуя уже четвертый день рождения без меня. Полагаю, ему уже не так больно вспоминать про меня, ведь время всегда лечит. Возможно, у него новая семья, которую он любит и лелеет так же, как и когда-то любил меня.       Я мечтала о том, что, проснувшись утром в день рождения, меня встретит украшенная комната, которую подготовили специально по этому случаю. Мими с разрисованным колпаком на голове, Сэми, включающий «Happy Birthday to you», Ади, в чьих руках шоколадный торт с кривой надписью: «С днём рождения, дьяволица».       Люцифер, аккуратно поглаживающий мою руку…       Вовсе не нужны были подарки. Я уже не маленькая девочка. Мне было важно внимание, как и каждому.       Но… Я на Небесах, поэтому мои мечты — ничто иное, как детский вымысел, которому никогда не суждено сбыться.       Дверь, ведущая в лабораторную со скрипом открылась. Не успела я подумать о том, что моя идея подготовиться к грядущей контрольной с треском провалилась, как я услышала знакомые шаги, которые с каждой секундой становились отчётливее.       Прислушалась. Не ошиблась.       Выпустив из пальцев кусочек мела, которым я тщательно выводила математические формулы, развернулась.       Мой Люцифер стоял рядом, почти вплотную. Его обжигающие пальцы заправили прядку каштановых волос за ухо. Едва касаясь, очертил скулу.       Я тепло улыбнулась, положив ладонь на его. Он смотрел на меня, будто влюблённый двенадцатилетний парнишка, впервые осознавший, что такое влюблённость.       — Доброе утро, ранняя пташка, — сказал Люцифер, мягко улыбнувшись.       — Доброе… — так же тихо ответила я, наслаждаясь его близостью.       Рука, до этого прижавшаяся к моей скуле, скользнула дальше. Стоило Люциферу прикоснуться к шее, она тут же покрылась мурашками. Горячие пальцы обожгли кожу.       Его глаза загорелись, как самые яркие фонарики в летнюю июльскую ночь.       Сделав шаг вперёд, мужчина оказался рядом. Я чувствовала его дыхание, щекотавшее пульсирующие губы, которые так требовали внимания.       Чувствовала его сильное сердцебиение. Будто то, что находится внутри — намеревалось выпрыгнуть.       Видела, с каким трепетом он осматривал меня. Это не было похоже на то, как Люцифер смотрел на меня при обычных обстоятельствах, когда вокруг много лишних глаз.       Ощущала его пальцы, аккуратно гладящие выпирающие позвонки…       Таким нежным я ощущала его лишь в момент уединения. Тогда, когда рядом не было ни одной живой души. Он не был тем Люцифером, которого знали все: эгоистичным, наглым, жестоким. Он был другим: трепетным, ласковым, заботящимся. Такого Люцифера знали немногие, точнее, только я.       Словно одинокое дерево, качающееся на обрыве, Люцифер подался вперёд, коснувшись столь желанных губ, о которых думал всю ночь.       Аромат его духов смог одурманить всего за секунду. Я прикрыла глаза, отвечая на поцелуй. Руки Люцифера сместились вниз, на талию, притянув ещё ближе, хотя казалось, что ближе мы быть не сможем.       Смелый поцелуй, наполненный нежностью до предела.       Медленные движения губ. Чарующая близость, доводящая до исступления.       Язык несмело проник в рот. Люцифер шумно выдохнул, наслаждаясь моментом.       Если бы не придерживающие руки мужчины, крепко прижимающие меня к нему, то я бы медленно сползла вниз. Ноги не слушались. Я была полностью в его руках.       Невероятно мягкие губы с трепетом касались моих, отстраняясь, снова приближались, начиная игру заново.       Пальцы перебирали короткие чёрные волосы. Я водила ногтями по коже его головы. От этого движения, шея Люцифера покрылась маленькими, едва заметными, мурашками.       Тело ныло, желая большего. Я коснулась его широкой груди, чуть надавив — отстранилась.       Взгляд демона бегал по моему лицу, отыскивая ответ на единственный вопрос: почему?       Прикусив губу, чтобы не зарыдать от обиды, я тихо произнесла:       — Шепфа, Люцифер, я бы отдала всё на свете, чтобы быть с тобой и не бояться. Не бояться того, что мне вырвут крылья и отправят в Небытие. Не бояться, что я тебя никогда не увижу.       Люцифер слушал меня, как всегда, крайне внимательно.       — Мне страшно, что однажды, когда я буду так нуждаться в тебе — ты просто не придёшь, ибо не сможешь…       Я отвела взгляд, избегая его проницательного взора. Почувствовала дрожь во всём теле.       А затем оказалась в родных объятиях. Подбородок удобно расположился на его плече. Руки демона легли на талию.       — Я просто боюсь, что потеряю тебя, — произнесла я тихо, едва слышно.       Люцифер молчал. Дыхание было ровным, но бушующее сердце выдавало его.       — Я обрела тебя совсем недавно и не могу потерять. Нет, ни за что!       Он приглаживал мои волосы, распушившиеся от весеннего ветра.       Остановился.       — Я тоже люблю тебя, Вики, — проговорил он, касаясь алыми губами моего лба…

***

      Он не ждал ответа. Демон прекрасно знал, что Вики испытывает ровно то же самое, что и он сам. Только рядом друг с другом они были счастливы, могли дышать свободно.       Их любовь, запретная любовь, позволяла надеяться, мечтать, что, однажды, они смогут быть вместе, не опасаясь смерти.