Пряничный домик

— Екатерина Михайловна, оставьте меня одного. Мне необходимо отдохнуть после сегодняшней... поездки. — Сцепив пальцы, я откинулся на спинку кресла. Да и сама Катерина была озадачена не на шутку только после моих рассказов, где были опущены некоторые жуткие детали. Не надо трепать ей нервы. Она покинула мой кабинет, а я встал и выпил стакан воды. Шумно выдыхаю через нос, в сердце неприятно колет. Староват я стал уже для таких зрелищ. Подожду немного, если не прекратится, приму капли. Знаете, это очень тяжело. Я психиатр, работающий трудными детьми и подростками в центре адаптации и социализации. Не с простыми забитыми детьми наркоманов и алкашей. Это дети и подростки, так или иначе вовлеченные в насилие, совершаемое их родственниками. В качестве свидетелей или даже соучастников. Вернуть к нормальной жизни ребенка, который несколько лет наблюдал, как его отец насилует и душит молодых девушек, или ребенка, который знает, где во дворе закопан труп его матери, ничуть не легче, чем если бы он сам был жертвой подобного преступления. Если внимательно изучить статистику, то почти половина таких детей совершает преступления до достижения тридцати лет. И это после проведенных процедур и лечения. Страшно, правда? И с каждым годом таких становится больше и больше. Кто знает, может быть, среди вашего окружения есть такой человек, а вы и не знаете о его маленькой тайне. Смотрю в окно, а перед глазами все равно стоят картины увиденного сегодня на даче у убийцы-каннибала. Множество банок с мутным содержимым. Какой черт дернул меня взять одну из их в руки? Не знал я, что там было, и не надо было даже пытаться узнать. В итоге испугался сам, разбил банку и забрызгал выходные брюки следователя мозгом... Но больше всего меня поразил Безымянный. Этот самый мальчик, сын убитого. Голос его явственно звучит в ушах: — Виктор Степанович, зачем вы так с тетей Василиной? Она мне нравилась. Обиженный детский голосок искренне сожалел о разбитой банке и растекшимся по полу содержимым оной. Сам он было хотел поднять это, но я успел удержать его. Следователь упал в обморок, когда малыш пошел показывать и рассказывать о том, что здесь находится. Совершенно спокойно и с явственным сожалением, что больше такое вряд ли будет. Отца-то теперь нет. — А вот это тетя Оля, она часто сморкалась, чихала и все время спрашивала, не хочу ли я есть. А вот это тетя Ада, она угостила меня яблоком. А здесь тетя Лиза, она Королева теней! — сказал он восхищенно и показал пальцем на пакет, лежащий в большом погребе, откуда веяло холодом. Погреб был под сараем, а дверца в него надежно пряталась под половиком. Видимо, каннибал складывал туда то, что не помещалось в холодильник на кухне в доме. Наверное, если бы не мальчик, этот склад могли бы найти гораздо позже, когда появились характерные признаки гниения и разложения. Фу. Меня замутило и передернуло. Вдруг Безымянный дернул меня за рукав куртки. — А мы ведь приехали, чтобы забрать отсюда их, да? Вы не представляете, как им тут одиноко и холодно. Мы их погреем! Сначала на огне, а потом уже сами, когда они будут у нас внутри! — Эти наивные глаза... Он не такой невинный, каким кажется. Я прекрасно видел, как он облизывал губы, уже словно пробуя на вкус это... мясо. Я взял его за руку и посмотрел на следователя, которого привели в чувство ваткой с нашатырем. Он кивнул, а я сильнее сжал ладошку мальчика и пошел вместе с ним к выходу. На улицу. Скорее на свежий воздух, или меня самого пришлось бы приводить в сознание. Я отвел его к машине и посадил на заднее сидение, надежно зафиксировав ремнем безопасности. Сам сел за руль. — А почему мы не забрали с собой их? — Голос прозвучал крайне обиженно. Бог ты мой, я за мою практику с таким встречался не так часто, чтобы сразу суметь объяснить восьмилетнему ребенку (да, ему на тот момент было восемь лет, хотя он был очень худым и мелким для своего возраста), почему же мы не забрали с собой трупы. — Потому что их увезут туда, где им будет лучше, чем у нас, — как можно более уверенно бросил я, после посмотрев на лицо мальчика в зеркало заднего вида. Он нахмурился, но промолчал. Сперва мальчик был признан перспективным. Он умел читать и писать, хорошо говорил, не отставал от сверстников по всем предметам, а по некоторым даже обгонял, - с ним занимался отец. Но одно его умение сразу бросалось в глаза - умение расположить окружающих к себе, дать понять, что в его жизни они играют важнейшую роль. Он бил на жалость, вызывал симпатию, постоянно пытался прикоснуться к человеку, на интуитивном уровне, наверное, чувствуя, что лучше делать так. В общем, манипулировал людьми так, как хотел. Но через две недели с ним отказались работать все женщины центра, от психологов до санитарок. Он воспринимал женщин как еду. Нюхал. Обнимал. Прижимался к ним, заглядывая в глаза. Казалось бы, так поступали многие дети центра, но от прикосновений и слов этого ребенка веяло чем-то таким, что при более близком общении отталкивало настолько, что нахождение рядом с ним становилось просто невыносимым. Он прочувствовал и понял эту ситуацию, просчитал, чем ему может грозить подобное поведение и отказ работать с ним. Безымянный изменил свое поведение. Я сам был свидетелем одной сцены, когда в столовой он ни с того ни с сего упал на пол, обхватил руками голову и начал звать маму. Потом он "метался в кошмарах", "плакал по ночам", закатывал истерики (как в столовой). Только был один малюсенький, но чертовски важный нюанс: пульс его при всем этом не учащался. Но частоту пульса замечал только я. Для всех остальных этот мальчик был очень чувствительным, глубоко переживающим. А еще он не ел мяса. Консилиум врачей счел этот факт крайне благоприятным, признал это глубоким подсознательным раскаянием ребенка. И совершенно неважными были мои слова про то, что мальчик обнюхивал мясо, пробовал на вкус, но с негодованием отвергал его. Такое мясо он не ел. Из-за моей дотошности и неблагоприятных прогнозов для мальчика, я стал неугодным директору центра. В карточке Безымянного появились записи других врачей, моих коллег. Хотя он был моим пациентом. Эти записи были радужнее, нежели мои. Я ощущал давление со стороны директора, и в итоге отказался от курирования мальчика после грандиозного скандала. По прошествии трех месяцев лечения приехавший независимый психиатр не обнаружил у ребенка отклонений в психике. Безымянного перевели в специальный интернат, откуда его усыновила семья фермеров, ранее взявшая еще двух "трудных" мальчиков. Сам мэр нашего города подыскал родителей для Безымянного. Семья владеет небольшим частным хозяйством, поставляет мясо для богатых клиентов, коими были мэр города, высокопоставленных чины и директор нашего центра. Вы спросите, откуда я все это знаю? Дело в том, что я уже два года тайно собираю информацию об этой семье. И частенько наблюдаю в бинокль за ними, видя картину, как счастливое семейство жарит шашлыки, а наш мальчик ест их вместе со всеми. Наверное, это мясо его вполне устраивает. Мальчики активно помогают приемным родителям, трудясь на ферме. Хозяйство растет, продукция даже поставляется в Москву, но ограниченными партиями и только избранным. А стоит ли мне говорить вам о том, что за все три года, которые мальчик живет в этой семье, на ферме не было забито ни одной коровы или свиньи?