Пряничный домик

Сегодня странный день... Такой пустой и серый. Меня куда-то везут в машине незнакомые люди, все время о чем-то спрашивают, но я не отвечаю. Папа всегда говорил мне, что с незнакомыми людьми лучше не общаться. Вот я и не общаюсь. Думаю, папа похвалит меня, когда проснется. Он так устал разговаривать с этими незнакомцами, что упал и уснул прямо у нас во дворе. Я хотел подойти к нему, разбудить, но меня запихнули в этот старый трясущийся драндулет. Мне интересно, а почему они вообще пришли к нам на дачу? Папа не приглашал гостей сегодня. Папа вообще не любил гостей. Только неплохо ладил с соседом, дядей Митей, даже угощал его пирожками или чем-то еще. И я больше не люблю крокодилов, потому что с них начались проблемы сегодняшнего дня. Сначала я не мог решить задачу, потом к нам пришли гости, потом меня увезли... Точно, все это подстроили эти злые крокодилы. Этот же день, 18:34. — Ну, и сколько у тебя получилось в ответе? — Ой... Пап, у меня опять не сходится. Ведь не могло получиться пятнадцать с половиной крокодилов? Я никак не мог понять, где же постоянно делаю ошибки. Ответы в задаче получались все время разные, но ни один из них не сходился с ответом папы. Я чувствовал, что он начинает уставать и даже немного раздражаться. Это была последняя на сегодня задача. — Ладно. Давай попробуем вместе разобраться с крокодилами. Я кивнул, когда папа передвинул табуретку поближе ко мне, а я сам сдвинулся в сторону, чтобы мы уместились. Мы с папой всегда делали задания вместе. Он много знает, поэтому может научить меня всему-всему. Правда, мне было интересно, почему все остальные дети почти каждый день ходят в место под названием "школа". У них что, пап нет? — Вот отсюда у тебя идет ошибка в вычислении крокодилов, которых пустили на сумки. Ты вместо двенадцати почему-то пишешь тринадцать. А дальше ход мыслей правильный: вычесть из всех зверушек известное количество. Наверное, я пририсовал к двойке непонятный хвостик, поэтому сам не понял, что за цифра написана. Теперь все должно сойтись. Я даже высунул язык от напряжения и сосредоточенности. Когда у меня получилось, папа улыбнулся и погладил меня по голове. Я был так рад! Даже не столько решенной наконец-то задаче, сколько тому, что папа гордится мной. Я знаю, он гордится. Просто не показывает этого очень часто. — Па-ап, а что ты мне обещал, если я выполню все задания, которые ты мне дал? Я все остальное сделал без ошибок... И мне надоела тетя Люба. — Ладно-ладно. — Папа встал и закрыл книжку с задачами. — Беги одеваться. Не зря я сегодня старался! Я пойду гулять с папой, буду помогать ему. Я, наверное, за минуту оделся, даже без помощи папы. Да еще и опередил его! Все шло так, как шло обычно. Папа убегал и прятался, я ждал, а потом начинал плакать и подбегал к тете, шедшей по аллее. Я представился ей Пашкой, а она мне тетей Олей. Когда у меня спрашивают имя, я говорю первое пришедшее в голову. Что такого важного в имени, чтобы все время говорить одно и то же? Вот и я не знаю. Все имена красивые, все хочется примерить. Наверное, если бы папа меня называл еще как-нибудь, кроме "сын", я, может быть, предпочитал одно имя. Имя, данное папой. Дальше тетя Оля проводила меня к нашему двору, а потом я помогал папе укладывать ее спящую к нам в багажник. Это была добрая тетя Оля, угостившая меня шоколадкой. Вкусной. С орешками. Но вот потом, когда мы ехали на дачу, нас остановил какой-то толстый усатый дядя в синей форме и с полосатой палочкой в руке. Попросил папу о чем-то, я не понял, но папа ответил ему, что у меня болят зубы, и нам срочно надо к врачу в больницу. Я не люблю больницы, к тому же зубы у меня не болели вовсе, но я на всякий случай сделал грустное лицо, всхлипнул, прижав ладонь к щеке, и посмотрел на дядю. Тот отошел и махнул своей палочкой, после чего мы снова поехали. Этот дядя, наверное, фей. И палочка у него волшебная, если он махнул ей - машина остановилась, взмахнул снова - поехала. После того как мы приехали, папа отнес тетю Олю в сарай и скрылся там, а я пошел в дом заваривать для папы чай. Он как раз любит не очень горячий. А потом заявились они. С собаками и пистолетами. Я не боялся их, потому что собака у нас тоже была, а пистолет у меня лежал в комнате. Жаль, не успел его взять, хотя пульки для него у меня кончились... Толку было бы мало. Со мной осталась женщина в белом халате и с чемоданчиком в руке. Она на меня странно смотрела, а потом присела на корточки и начала со мной говорить. Я с ней говорить не стал. Папа ничего не рассказывал про эту тетю, мы были не в парке, а на даче. Значит, папа не будет усыплять ее и грузить в багажник. Я услышал крики с улицы и зашлепал к двери с пакетиком чая в руке. Пришедшие дяди повалили папу на землю, он не шевелился. Я спросил у тети, что они сделали с папой. На что она мне ответила: "Поговорили". Но как-то странно она это сказала. Голос немного дрожал, а пальцы ее были прижаты к губам. И вот сейчас я сижу на заднем сидении машины под присмотром этой самой тети и еще двух мужчин. Слезы и просьбы вернуть меня к папе на них не действуют, только лишь вызывают жалость. Злая тетя хочет прижать меня к себе и погладить по голове, но я отчаянно визжу и отбрыкиваюсь так, что она прекращает пытаться это сделать. Я отворачиваюсь к окну, смотрю на небо и на быстро проносящийся мимо пейзаж. Пусть только попробует опять начать меня о чем-то спрашивать или просто заговорить. Я ничего не скажу. Ни-че-го-шень-ки. Машина въехала в ворота и остановилась. Куда меня привезли? Зачем? Что это за большое белое здание? Меня вытащили из машины и хотели взять за руку. Наверное, чтобы отвести туда. Я плачу и падаю на дорожку, отбив себе плечо. Начинаю кататься по холодному камню и колотить по нему кулаками, захлебываясь слезами. Больно. Но еще больнее от того, что папы сейчас нет рядом. Он не приезжает, чтобы забрать меня домой, защитить меня; не утешает и не вытирает слезы, заставляя успокоиться. Мы с ним не играем, как всегда, когда я на что-то обижаюсь или из-за чего-то плачу. Я даже часто притворялся, чтобы папа поиграл со мной. Может, он узнал, что я врал ему? Может, он не хочет теперь брать меня обратно? Может, ему больше не нужен такой врун? Папа! Папочка! Я обещаю, что больше никогда не буду врать тебе! Никогда! Забери меня отсюда! Пожалуйста!.. Я хочу домой... Я к тебе хочу! Чьи-то сильные руки хватают меня за бока и приподнимают. Нет, это не папа. Это мужчина, который приглядывал за мной в машине. Я заметил, что у него добрые глаза и рыжие усы и борода. Но это не важно. Папа, неужели ты навсегда-навсегда оставишь меня вместе с ними одного? В этом страшном месте? Неужели ты не приедешь за мной? Но это ведь не так! Я знаю, ты меня любишь. И я тебя люблю. И очень-очень сильно жду. Я не верю, что ты можешь меня оставить здесь! Папа!.. Я обессилел и устал так, что мог только всхлипывать. Позволил внести себя на руках в это здание, успев прочитать на табличке в свете фонаря, висевшего над входной дверью, слово "больница". Когда дверь с тихим скрипом захлопнулась, на меня обрушился поток непонятных и незнакомых запахов. Здесь пахло не так, как обычно пахнет в больнице, не ходят тети в белых халатах, не ворчат старушки с этим... ради... куди... С больной спиной и шалью на пояснице, в общем. Совсем нет ничего, что всегда бывает в больницах. Шторы на окнах с узорами, на стенах нарисовано что-то, а чуть дальше есть большая комната со столом. Там по полу разбросаны игрушки, которые сейчас собирает старая бабушка. — Успокоился? — У него приятный голос. И руки теплые. Но я хочу, чтобы он опустил меня на пол. Киваю. - Вот и хорошо. Зря ты тут истерил. Это хорошее место, здесь можно найти друзей твоего возраста, можно поиграть, погулять с ними. - Он опустил меня на пол, и мне пришлось задирать голову, чтобы посмотреть на него. Все еще молчу. Все-таки папа и сейчас позаботился обо мне, раз отправил в такое место, чтобы мне было не скучно одному. Какой же он замечательный! Пусть даже я врун, но он сделал все возможное для меня! Нет, у меня самый лучший папа. Наверное, если я буду хорошо себя вести, эти люди расскажут папе об этом, и он меня заберет! Точно, так все и будет. Я должен хорошо себя вести и во всем всех слушаться. — Простите меня, — я зашаркал ногой по полу, понурив голову. Мужчина присел на корточки и поднял мое лицо за подбородок. Я посмотрел ему в глаза, а он улыбнулся мне и потрепал по голове. Мне захотелось ударить его по руке. Ведь так мог делать только папа. И никто другой. Но я должен был промолчать, чтобы поскорее оказаться с папой снова. — Пойдем, я покажу тебе комнату, в которой ты будешь жить. — Он протянул ко мне свою широкую ладонь, а я вложил в нее свою. На удивление мягкая ладонь. — Мы потом съездим к вам домой и заберем твои вещи. А пока я попрошу Екатерину Михайловну, вот эту женщину, принести тебе что-нибудь, в чем ты можешь спать. — Я бросил на, как оказалось, Екатерину Михайловну немного хмурый взгляд, но тут же улыбнулся как ни в чем не бывало. — А меня зовут Виктор Степанович. Будем знакомы. — Очень приятно, — сказал я и огляделся. — А где я? — В хорошем месте, где мы, взрослые, помогаем вам, детям, — он улыбнулся, и паутинка морщинок в уголках его глаз стала более явной. Он часто улыбается. Это хорошо. Мне будет легче расположить его к себе. А еще он главный здесь, если по его просьбе даже эта вредная Екатерина Михайловна сразу же пошла искать мне одежду. С ним надо быть осторожнее и вести себя как можно лучше. — А как твое имя? — Мое имя? Не знаю. — Я пожал плечами. — Ну как-то же тебя называли. — Мы медленно пошли направо, в длинный коридор, освещенный настенными светильниками. — Да никак меня не называли. Мне кажется, все имена красивые, поэтому можете называть меня так, как вам хочется. — Странный ты, — покачал головой он. Наверное, ожидал от меня какой-нибудь реакции. Я лишь безразлично пожал плечами. — И все же, такого быть не может. — Чего не может быть? — Чтобы у человека не было имени. Ну да ладно, мы пришли. Тут ты будешь жить с соседом, думаю, вы подружитесь. — Виктор Степанович открыл дверь и завел меня внутрь темного помещения. Потом включил настольную лампу, чтобы я мог освоиться здесь. — Скоро придет Екатерина Михайловна и принесет одежду. Ты пока посиди или расстели постель. Я кивнул и повернулся к своей постели, краем глаза успев заметить, что напротив тоже стоит кровать, а на ней кто-то лежит. Виктор Степанович вышел, тихонько прикрыв за собой дверь. Мне здесь не очень понравилось, но пришлось стянуть с кровати покрывало и свернуть его, положив на стул рядом. Кровать очень сильно пружинила, душераздирающе скрипя, когда я садился на нее, и проминалась. — Новенький? А с тобой что не в порядке? — С соседней постели раздался немного наглый голос. В смысле: не в порядке? Со мной как раз все в порядке. Я лишь непонимающе посмотрел на него. Говорившим оказался мальчик старше меня, может быть, ему было лет десять. Он встал, откинув одеяло, и сел рядом со мной. - Чего молчишь? Немой, что ли? — Я умею разговаривать. Что тебе нужно? — Я раньше мало с кем разговаривал, поэтому решил на всякий случай казаться более грозным. Чего этот мальчик вообще ко мне пристал? Я пришел сюда не по доброй воле, поэтому не собираюсь знакомиться с кем-то и заводить друзей. Они мне не нужны. Мне нужен только мой папа. — Так за что тебя сюда упекли? — повторил он, выгнувшись и посмотрев мне в глаза. — Сюда просто так не попадают. — А я и не просто. Я врал папе, он рассердился, поэтому отправил меня сюда, чтобы я больше не врал. Но он заберет меня отсюда. Ведь он любит меня, — я скрестил руки на груди и тоже посмотрел в глаза этому мальчику. - А ты за что? — Да ты дурак, насколько я посмотрю, — он неприятно фыркнул и щелкнул меня по носу. Выскочка, тоже мне. - Отсюда не забирают обратно родители. Если тебе повезет, то усыновит какая-нибудь семья, не побоявшаяся взять ребенка из психушки. — Он поднялся, пересек комнату и упал на свою кровать, откинув одеяло ногой. В этот момент в комнату вошла Екатерина Михайловна со сложенными в стопочку вещами в руках. — Вот, - она положила вещи рядом со мной на кровать и погладила меня по голове. Я отстранил ее руку от себя, а она почему-то удивилась. Я ведь ненавижу, когда меня гладят по голове незнакомые люди. К тому же такие противные. — Ты чего? Я просто кипел от возмущения. Если этот мальчик сказал правду, то меня и правда привезли в психушку. Насильно привезли, ведь папа не мог меня отправить в такое место, я же нормальный. НОРМАЛЬНЫЙ! Это значит, что они его усыпили! Тогда, во дворе! Точно... И поэтому он не приезжает за мной! Я вскакиваю с постели и ударяю злую тетю по ноге. Она вскрикивает, ей больно. И пусть. Мне тоже больно! Она даже не представляет, насколько мне больно! Я кричу и снова ударяю ее, ведь она там была. Она знала это, но не помогла. Значит, она тоже причастна. И должна ответить за это! Снова плачу, да что же это такое?! От бессилия плачу и зову папу. Кто-то резко оттягивает меня от подола платья тети и кидает на кровать так, что я подпрыгиваю. Я слышал, как рвалась ткань платья. — Что произошло? — Голос Виктора Степановича. Этот отвратительный голос Виктора Степановича! Это он забрал меня и посадил в машину. Это он отнял у меня папу! Это из-за него я теперь оказался в психушке для ненормальных! Но я нормальный. И я прекрасно знаю это. Тут их дом, а не мой. Мне здесь делать нечего! — Успокойтесь! Катерина, перестань реветь и объясни мне, что тут случилось. Ох ты ж... Возьмите простынку... — Виктор Степанович, может, не здесь? Уложите его спать, а я пойду переоденусь и намажу царапины йодом. — Она быстро вышла из комнаты, обмотавшись простыней. Я хорошо разорвал ее одежду. Ну и вали отсюда! Это я еще не успел тебя покусать. Виктор Степанович сел рядом со мной на кровать, положив руку на мое плечо. Я ее грубо скинул. — Ну, и что произошло? — Вы упекли меня в психушку, вот что произошло! — Я с ненавистью ударил Виктора Степановича локтем, а потом развернулся к нему лицом и посмотрел в его глаза, казавшиеся мне совсем недавно очень добрыми. Очень захотелось выдернуть его чересчур аккуратную бородку. Грр... Ненавижу. — Это не психушка. Кто тебе такое сказал? — потирая ушибленное запястье, произнес он после недолгой и задумчивой паузы. Взгляд его на мгновение скользнул по бугру на соседней кровати, коим был открывший мне правду притихший мальчик-выскочка. — Все ясно. Егор, мне кажется, ты не нуждаешься ни в чем, чтобы так говорить про место, где тебя приютили и заботятся о твоей жизни. — А я что, Виктор Степанович? Я ничего, — послышался приглушенный одеялом голос. — Это он неадекватный какой-то. На людей бросается. Я вообще сплю и никого не трогаю. — Переодевайся и ложись спать, — властным тоном сказал мне Виктор Степанович, вставая с постели и протягивая мне ночную рубашку и пижамные штаны. Я лишь зло посмотрел на него, отвернувшись к стене и фыркнув. — Мне влить в тебя снотворного? — вкрадчивым спокойным голосом, в котором не было и тени угрозы, поинтересовался он. — Лучше яду, — прорычал я, а он перевернул меня лицом к себе. — Яду не положено. Давай-ка, успокаивайся. Тебе уже давно пора спать. — Он взял мое лицо в свои ладони и долго пристально смотрел мне в глаза, а после посадил меня на постели, хотя я и пытался вырываться. Снял с меня футболку, а потом натянул ночную рубашку, которая была мне немного велика. Он каким-то неведомым образом успокоил меня... Или это я уже мало что соображаю? Столько всего навалилось. Это кажется страшным сном, но я проснусь завтра уже в реальной жизни, и все вернется на свои места. Я буду с папой. Я погрузился в свои мысли, а в это время на меня уже надели пижамные штаны с полумесяцами в ночных колпаках с помпонами. — Пообещай мне не вести себя так и извиниться завтра перед Екатериной Михайловной. Я хмыкнул и покачал головой. Виктор Степанович шумно выдохнул и выпрямился. Почему? Почему я сейчас не ругаюсь, не кричу, не пытаюсь ударить его? Я зевнул, а после мягко завалился набок. Последнее, что я помню, это то, как из-под меня вытаскивают одеяло, кладут на подушку и укрывают, подоткнув одеяло... Папа... *** — Катерина, что произошло? — Виктор Степанович сидел в кресле и пил крепкий чай, пристально глядя на женщину. Ему совсем не нравилась эта ситуация. — Я погладила его по голове, а он накинулся на меня, словно звереныш какой-то. Хотя чего мы можем хотеть от него в этой ситуации? Бедный мальчик. Мало того, что такая ситуация в семье была, да еще и отца убили прямо на месте, — она покачала головой и опустилась в кресло напротив Виктора Степановича, который сцепил пальцы и устало прикрыл глаза. — Все равно полиция его отвезет на дачу, чтобы он рассказал о том, что происходило. Будут мучать мальчика. Мне будет сложно с ним. Для него отец, как я понял, был идолом. И эти вспышки ярости станут преследовать его еще какое-то время... — Я уверена, что вы справитесь и с ним. Вы врач от бога. Вон, почти сразу его упокоили. Хотя психика уже поломана, а эти травмы навсегда, — она заохала, отпив из своей чашки. — Все может быть, все может быть... Проблемные дети, потерпевшие или видевшие насилие, нуждаются в ласке и заботе. А этот парнишка с норовом, просто так не подпустит к себе. Ничего, и не с такими работали, — решительно сказал мужчина, закидывая ногу на ногу и поудобнее устраиваясь в кресле. — Екатерина Михайловна, вы устали сегодня, идите отдыхать. Я тоже устал. — Доброй ночи, Виктор Степанович. — Допив чай, она встала и, одернув кофту, поставила чашки на поднос, с коим и удалилась, тихо закрыв дверь. Виктор Степанович тер виски, пытаясь избавиться от дикой головной боли. Не в силах больше терпеть, он выпил таблетку и вышел из кабинета, направившись в свободную палату. Сегодня он так и не вернется домой, хотя обещал жене. Этот мальчик отнял много сил и времени, поэтому они с Екатериной Михайловной вынуждены будут остаться здесь. Зато станет возможно понаблюдать за ним, уловив момент пробуждения и его поведение с самого утра. Мужчина занял палату напротив той, где сейчас мирно посапывали мальчики.