очнись.

      олег, безмолвным изваянием застыв в дверях, смотрит на тень среди скомканных простыней, хрупкую, еле видную, и молится, чтобы зрение его подводило. просто жестоко, глумливо смеялось, и сейчас он протрёт глаза, а на диване никого нет ведь, правда, нет, просто не может быть, это же в темноте показалось, что это, на диване, человек. волков протёр глаза.       на диване лежит хрупкая, еле видная тень.       и это Серёжа?       нет, да не может быть. какая-то часть олега просто смеялась над глазами, ведь это — тонкое, как спичка, которую сломать двумя пальцами можно, клубком подрагивающим замершее — просто не могло быть Сергеем Разумовским — гением, таким умным и смелым, горящим желанием жить и творить, изменить мир к лучшему, избавить жизнь от грязи, он бы не довёл себя до такого состояния, правда? он же был сильным.       был?       олег не мог ошибиться: кто ещё будет спать на диване в офисе в воскресенье, у кого будут полки с оружием, которое не используется никогда, и картины на стенах, а из окна вид такой, какого олег в детстве боялся и к краю крыши не подходил никогда, а серёжа смеялся, мол, не боишься других бить, а высоты боишься? а потом брал нежно за руку, шептал: «я рядом», и подводил к краю, открыть глаза заставлял и шептал: «нестрашно ведь, правда, олеж, нестрашно?». и волков верил.       а сейчас не может.       как так вообще получилось?       серёжа лежит, сжавшись в клубок, такой маленький, мягкий и слабый. простыни сбиты, чернеют рядом кривыми горами страшными, и среди них сергей ещё мельче, ещё хрупче становится, хотя некуда уже: и так довёл себя — сам? — до состояния такого, что волкову кажется, коснёшься — он рассыплется пылью, пеплом развеется и с высоты — какого? пятого? двенадцатого? — этажа этого вниз полетит. и вдребезги. как спичка, яркая, но так быстро потухающая.       и такая хрупкая.       серёжа слишком худой. он, конечно, никогда и не был полным, но сейчас он почти скелет, как тот, которого они нашли однажды в кладовке детдома и смеялись потом, потому что даже олег тогда задрожал, а серёжа так завизжал, что в ушах звенело потом долго-долго. только сейчас страшнее — ведь он живой там, в постели, дышит, живёт, днём проектирует что-то. а в душе — мёртв?       или спит.       олег может поклясться, что смутно знакомая забытая перед отъездом старая майка болтается на разумовском мешком и рёбра под ней острыми углами выпирают, особенно когда серёжа вдыхает резко. снится плохое что-то, олег чувствует. а подойти боится, боится коснуться, он ещё даже не верит, что это Серёжа, настоящий, родной, тот самый. не может быть, что это он. но кто ещё, кроме него?.. но разве это он?..       настоящий Сергей словно спит где-то внутри, а снаружи… что-то.       но это измождённое, до мурашек бледное «что-то» — тоже часть Серёжи, часть его настоящего, и от этого олегу страшно, страшнее, чем в детстве перед пропастью у ног, потому что тогда он мысленно падал сам, а сейчас вниз летит сергей, его Сергей Разумовский, и глаза щиплет от подступающих слез, ведь страшно за него. он же хрупкий такой, наивный, в добро так сильно верит и всё сделает, чтобы честно и счастливо всем и всегда. а вокруг него словно сжимается что-то.       когти?       какие когти? олег злится сам на себя, потому что бред. о чём он думает, какие, к чертям, когти в офисе разумовского? но игра воображения не исчезает, и волков видит, как вокруг хрупких плеч — они все в веснушках, он помнит — что-то тёмное, страшное, воистину дьявольское, как тень, обвивается и сжимает в замкнутом круге хрупкую шею и грудь. круг всё уже и уже, а олег стоит молча, как статуя, шевельнуться не может. темнота сжимается, всё ближе к коже, рядом совсем, вот касается, когтем одним, вторым, ладонью, кругом рук…       серёжа вскакивает так резко, что олег вздрагивает.       проснулся. очнулся. можно выдохнуть с облегчением, да?       — серёжа? — волков отмирает и тянется к парню, зовёт тихо, еле слышно, но услышать можно. и Серёжа слышит.       — олеж? — он моргает удивлённо.       и ухмыляется.       а по бледным щекам слёзы только сильнее льются.       что?       — я сплю, — горько шепчет он сквозь кривую ухмылку и снова падает в скомканные простыни, застывая хрупкой, еле видной тенью. и олег застывает, ведь никогда, никогда не видел, чтобы Серёжа ухмылялся. так криво и горько, со слезами на щеках, болью в глазах и взглядом «опять ты, да?» он никогда не смотрел на олега.       на олежу.       «боже, — думает олег, чувствуя, как страшные когти обхватывают и его, сжимают шею, мешая вдохнуть, — боже, Серёженька, что же…»       боже, что с тобой такое?       как давно олег не видел его взгляд. он спит, Серёжа спит, точно-точно. он не в этом сознании, это ведь был не его взгляд, правда?..       олег вдыхает шумно, не двигаясь, и чувствует, что мокро как-то на лице. смотрит на тень среди скомканных простыней и молится.       очнись.