Задаром

      Когда-то давно Антонина Долохова была уверена в том, что Том Риддл рождён для того, чтобы пылать. Пылать ярче, чем сердце Данко, вырванное из груди — оно горело во благо всему человечеству, во имя спасения; Том же стремился сжечь весь мир и в одиночку остаться на пепелище. Тони это подходило: она всегда любила играть с огнём.       Ну, по крайней мере, думала, что любит с ним играть. Пламя, как оказалось позднее, может быть разным: может не только взрываться кровавым фейерверком революции, но и влажно жалить пальцы потной горячей кожей больного лба.       Тони задумчиво перебирала траурные вуали. Даже самые великие волшебники могли болеть глупыми болезнями вроде простуды или насморка, но Том снова обогнал всех и заболел чёртовой чахоткой. Чахоткой! Она курила у его постели, пока болезнь забирала все его силы, а Том задыхался в очередной раз: воздух из его ходящей ходуном груди вырывался неровными толчками, сгустками крови и спазмическими хрипами.       Умирал он долго и больно. Сгорал мучительно медленно, и это была самая изысканная пытка, что она только видела в своей жизни.       Его глаза — алое на чёрном — блестели безумно, почти маниакально. Тони знала этот взгляд: были бы у Тома силы, он бы встал с постели и сжёг весь мир дотла лишь чистой незамутнённой яростью, ненавистью к людям и всему живому. Но он больше не мог даже голову повернуть самостоятельно — последние три дня Тони приходилось самостоятельно брать его за подбородок и поворачивать голову в бок, придерживать под шеей, чтобы Том, кашляя, не захлебнулся собственной кровью.       Это было почти смешно. Самый опасный человек магической Британии был под её руками лишь липкой кожей, жадной болезнью и лихорадочной горячкой; готов был рассыпаться в прах от её предсмертной нежности, получал от неё ласку лишь перед забвением. Том будто переломил свой титановый хребет, и теперь он только и мог, что распахивать рот, из которого вытекала мокрота и желчь, сотрясаться от кашля и моргать.       Глаза у него были злые, будто у загнанного зверя. И больные.       — Я умираю? — за день до смерти он немощной рукой вцепился в подол её шёлкового платья, сжал крепко-крепко, что пальцы побелели.       Тони равнодушно смахнула пепел с кончика сигареты. Попала ему на подушку, высвободила платье обратно — новенькое, чёрное, отороченное кружевом. траурное.       Улыбнулась задумчиво:       — Да.       Том моргнул. Муть усталости согналась с его глаз, обнажив злобу.       — Сколько?       — Не больше недели.       Том обмяк, глаза у него закатились, грудь снова затряслась: он тяжело закашлялся; жизнь из него утекала алым глянцевым заревом прямо на глазах. Тони поморщилась: на самом деле она не чувствовала никакой жалости, только холодную пустоту и смирение. Она никогда не умела испытывать нежность по-настоящему, только искусственно, специально, по правилам.       По правилам же погладила его по взмокшим вихрам. По правилам приложилась поцелуем ко лбу. По правилам закрыла мёртвые глаза своей рукой… На родине Тони трупы чахоточных больных было принято сжигать. Вот и Тому настало время гореть. А ей придётся продолжить традицию.       Всё по правилам чахотки. Ничего личного.