Задаром

      Последние годы от Вальбурги разило страхом, как от шелудивого пса, пнутого под зад злым хозяином.       Антонин предпочитал думать, что этой собачьей вонью она заразилась от собственного сына: старший щенок Вальбурги (да и младший тоже) не просто вонял, от него смердило ужасом каждый раз, когда они виделись, так сильно, что Антонин морщился — то ли в презрении к её отпрыску, то ли от того, что и сама Вальбурга ныне вызывала лишь брезгливую жалость, а не привычное желание вытряхнуть её из мантии и уложить на спину.       — Не бойся, — бросал он скупо, когда поднимался с её постели после очередной ночи. Сторона Ориона как всегда пустовала, едва ли не с самого первого дня их брака, и Долохов занимал её по праву. Не по праву мужа, конечно, а по праву сильнейшего.       В новом мире у него было прав больше, чем у Вальбурги, её сыновей, мужа да и всего семейства целиком. Он никогда не боялся осуждения общества так, как они, поэтому присоединился к Тому без тени сомнения. Вальбурга побоялась, и позднее пожалела об этом.       Но он когда-то пообещал ей защиту и пока держал слово. Забавно, что она всё равно боялась — её ранее несгибаемые плечи горбились, всегда прямая спина теряла идеальную осанку, в чёрных гладких волосах появлялись седые волоски, глаза теряли манящий сумасшедший блеск, а сама она... неудержимо быстро старела и серела от своего страха, умудряясь бояться всего и сразу — и за сыновей, и Антонина, и вообще за всех и всего подряд. Казалось, страх в ней пустил свои корни и прорастал лесом. Жрал её жадно, безжалостно, сжигал дотла.       Долохов смотрел на это сквозь пальцы: его не волновало.       Он курил сигарету за сигаретой, пока Вальбурга ходила по комнате, металась, будто тигрица в клетке — будь у неё хвост, она бы хлестала себя им по бокам.       — Мои сыновья, — стенала она надрывно, заламывая трясущиеся белые руки, будто больная — глаза лихорадочно горели, её всю трясло, — мои мальчики… Мои мальчики, Антонин!       Он только кивал: обычно после перфоманса со слезами Вальбурга обвивала его за шею и лезла целоваться. Умопомрачительно горько, тяжело, будто сквозь поцелуй молила его то ли о помощи, то ли о снисхождении. Даже в её поцелуях скользил этот дешёвый прокуренный страх, от которого у него сводило челюсть.       Она боялась лишиться его защиты. Боялась так отчаянно, так бездумно, так тяжело, так… отвратительно сильно. Его это только смешило, потому что на самом-то деле Антонину было просто-напросто наплевать. Прошло то время, когда он лишь мечтал о ней, сейчас же он её имел — всю целиком.       Вот только больше не прельщало.       — Мне так страшно, — призналась Вальбурга однажды. Они лежали рядом, липкие, разгорячённые после секса в холодной супружеской постели. Она потянула руку вниз и переплела свои пальцы с его.       Антонин дёрнул уголком рта в улыбке. Ему очень хотелось закурить.       — Я знаю.       Он, конечно же, знал. Но его действительно это не волновало.