Задаром

      Мир Гермионы прячется за бетонными стенами. За тысячами «нельзя, запрещено, не стоит, не надо, только попробуй, не смей» и даже: «Не испытывай моё терпение, дорогая». Последнее, по её мнению, самый страшный запрет, который она когда-либо получала в своей жизни, потому что терпение Гарри — это определённо не то, что она хочет испытывать.       Он всегда был… вспыльчивым, ещё со школы, но чем дольше они женаты, тем сильнее он беснуется во время своих приступов бешенства. Сначала Гермиона старалась прекратить это, предлагала сходить к целителям, обратиться к Минерве, ещё кому-то… Но чем больше времени проходит, тем сильнее он звереет, и Гермиона как-то пропустила тот момент, когда вместо того, чтобы перехватить мужа за руки, она принялась руками закрывать свою же голову, чтобы и ей не перепало. Гарри в ярости — страшный человек.       Куда страшнее Волдеморта. Волдеморта уж точно не может выбесить недостаточно горячий ужин. Наверное. А Гарри из-за этого злится.       Хотя нет, обычно он не злится — взрывается, словно молодой вулкан, кипит, пылает, горит, а ей только и остаётся, что слабо тлеть рядом, осторожно и тихо, чтобы пламя его гнева не потушило и её заодно. Была бы палочка, то Гермиона сама бы себе пустила в висок Аваду, чтобы больше не плакать от этого, но Гарри предусмотрительно лишил её оружия спустя пару месяцев после свадьбы, когда сорвался в первый раз.       Но поздно плакать по волосам, когда побрилась налысо. Гермиона себя чувствует очень странно — эфемерно и оторванно от всего мира. Весь её мир — это Гарри, она вращается вокруг него, ходит на цыпочках, осторожно, будто ступает по минному полю. Одно неправильное слово — и за ним последует неминуемый взрыв.       Поэтому Гермиона предпочитает плыть по течению последние годы. Гарри любит её — конечно же, он её любит! — а она любит его, несмотря ни на что. В конце концов, если бы Гермиона его не любила, то не родила бы двоих детей. Они, конечно же, похожи на него — и глаза, и волосы, и характеры. Ничего от неё им не досталось, но Гермиона не особенно над этим задумывается.       Она вообще почти не думает. Только плывёт, словно амёба, вспоминает иногда, а порой даже выныривает из своего защитного кокона, беспрестанно изумляясь происходящему — как всё к этому пришло? Что произошло? Почему она вечно сидит дома? Какого чёрта у неё на коленях не страницы с нумерологическими расчётами, а схема вышивки носков? Правда, её состояние недоумения и непонимания обычно не длится долго.       Гарри всё исправляет. Всегда. Даже сейчас.       — Я обо всём позабочусь, милая, — шепчет он тихо, пока вытряхивает её из домашней мантии. Гермиона, конечно же, верит. От него пахнет табаком, солью, мускусом и чем-то родным, давно потерянным, чем-то настолько близким, что от нежности у неё щемит сердце, и она, поколебавшись, почти робко целует его в висок. Каждый их секс для неё как первый.       Иногда она его не помнит. Например, она не помнит даже, когда забеременела в первый раз. Просто однажды проснулась и поняла, что уже на пятом месяце.       Но сейчас всё в порядке, они только вдвоём. Дети в школе, родители в отпуске, друзья на работе… А Гарри ведёт пальцами по её спине, считает позвонки. Прикасается губами к плечу — целует нежно-нежно, едва касаясь, поглаживает ласково щёки, сжимает, ласкает, любит… Прикасается к лицу мягко-мягко. Всё ждёт, когда к его пальцам прилипнут её веснушки.       Гермиона привычно закрывает глаза перед тем, как он тянет её под себя. Так легче представлять — кожа, вкус, руки… Так ей кажется, что это настоящий Гарри.       А не тот, кто занял его место.