В царстве животных

      Когда она забрала у меня последнее, что удерживало мою душу в теле — мне хотелось разорвать. Не знаю: себя или же мир, в котором я внезапно очутился, но хотелось голыми руками распотрошить все на кусочки. Нет, в конечном итоге я останавливаюсь на себе. И делаю это в первые секунды после пробуждения — неистово царапаю руки и сжимаю голову так, что темнеет в глазах.       Я не прощу себе этого, Люмин.       Не понимаю, что происходит со мной — внутри лихорадочно жарко, тело ломит, а под кожей будто перекатывается неизвестный паразит. Ощущение отвратное, хочется вывернуться наизнанку. Но надо что-то делать, и первая мысль — найти сестру любой ценой.       Отряхиваюсь от песка, щурюсь от яркого солнца; морской бриз смешивается с чем-то сладким, неизвестным мне, порыв леденит легкие. Настолько свежо, что задыхаюсь на пару секунд. Подбираю потерянный у берега сапог, натягиваю обратно и начинаю свой путь в неизвестность.       Безжалостно игнорируя голод и возможность утолить его рыбой, что плескается в лазурных водах.       Время уходит сквозь пальцы: бесконечный путь через краски листвы и один голубой мазок водопада; обилие головокружительных запахов и непрекращающегося чувства где-то внутри тела. Останавливаюсь у дерева, прикладывая руку к груди и тут же убирая: что-то не так. «Паразит» снова перекатывается под кожей, оголяя нервы, и нечто тянет куда-то вниз. Страшно… Отдышавшись, стараюсь списать свое недомогание на горе утраты. Без Люмин я теряю здравомыслие, это точно.       Город, что открывается дальней полоской на моих глазах, становится спасением. Я срываюсь на бег, собрав волю в кулак.       Мондштадт больше запоминается мне не обретенной силой у неизвестной статуи, ужасающим драконом, что повстречался по дороге сюда, или же первым новым знакомством, а взрывом ароматов. Представить, что тебя закрыли в тесной комнате, которая до основания насыщена всем, чем только можно. Сладость, горечь, терпкость, и такое манящее, что скулы сводит, а во рту вяжет слюна. Наверно, я выгляжу дико со стороны, потому что от такого спектра я едва держусь на ногах. Благо Эмбер — то самое новое знакомство — удерживает меня. Девушка смотрит как-то странно и повторяет заезженное «Чужеземец».       Мы с сестрой повидали столько миров, что картинки воспоминаний с трудом вмещаются в голове, но этот… этот убьет меня обилием запахов и чертовым «паразитом» под кожей.       Впрямь как дикарь: провожаю ошарашенным взглядом каждого, кто встречается нам. Это странно до жути, но нет, я готов поклясться, что кожей ощущаю липкое нечто, исходящее от жителей Мондштадта. Оно цепляет меня, тянет искушением, отключая разум, но я вовремя останавливаю себя. Или… стоп, нет, не я — это Эмбер уводит меня от наваждения. Мы быстро преодолеваем квартал и скрываемся от группы мужчин, столпившихся у какого-то бара.       — Не оборачивайся, — советует скаут, и в этот момент я буквально чувствую затылком голодные взгляды позади. От сравнения с аппетитным куском мяса меня начинает воротить.       — Мне кажется, я задыхаюсь, — честно предупреждаю и смахиваю холодный пот. — Они так… так… не понимаю, что происходит.       И не понимаю, почему Эмбер смотрит так, словно мне предстоит узнать самое страшное.       — Сейчас, сейчас, путешественник. Штаб Ордо Фавониус прямо по курсу.       Со штабом Рыцарей Фавония я знакомлюсь лишь спустя время. Тот самый дракон, которого я видел в лесу, решил навестить Мондштадт: нагнал ужас, оставил последствия смертоносной бурей, на миг выбил из головы мысли о сестре. Как и до сих пор звенящий в ушах голос, что направлял меня там, в небе.       Если до этого я чувствовал себя неважно, то в кабинете действующего магистра мое состояние значительно ухудшилось. Как лихорадка, паническая атака с отсутствием возможности вдохнуть; мои руки дрожали, ноги сводило какой-то судорогой, а внизу болезненно тянуло.       Может, этот мир… смертелен для меня? Как определенная, прописанная до мелких деталей концепция, в которой резко появилась ошибка, лишнее звено, и это звено — я.       Но если в этом мире находится Люмин, то я буду здесь до самого конца.       Я почти не вслушиваюсь в дальнейший план. Все говорят про Ужас бури, а я неотрывно слежу за своими руками, всматриваюсь, как анемо стихия скользит по пальцам, и пытаюсь дышать. Однако не получается — в легких поселяется морозный дымок, а на языке микс сладости и легкой горечи. Конечно, будет дико, если я сейчас, на глазах у собравшихся, попытаюсь задушить себя собственным шарфом, но мне так хочется сделать это, лишь бы не чувствовать.       Не чувствовать, не пробовать, не видеть.       Я вижу, как капитан кавалерии смотрит на меня так, будто я экземпляр куда интереснее, чем нашумевший дракон. И только сейчас осознаю, что он делает это с момента аплодисментов после шоу.       Внимательно. Оценивающе. Исподлобья. С ухмылкой, от которой хочется содрать кожу. Взор сэра Кэйи оставляет ожоги.       — ..на некоторое время. Мы обязательно поможем тебе найти сестру, — услышав последнее слово, я толкаю в сухое горло слюну и быстро пробуждаюсь от забвения. А забвение — это напряженные переглядки с Кэйей, которые не остались незамеченными.       Перевожу дыхание, на секунду прикрываю глаза. Холодная свежесть продолжает выжигать грудь и утягивать в сладостные дебри, но я не позволяю взять вверх, хотя желание задушить себя не исчезает. Протираю мокрый лоб и почти уверенно смотрю на Джинн.       — Я не могу оставить вас один на один с Ужасом бури.       Нет, судя по лицу действующего магистра, смотрел я исподтишка.       Как же мне плохо…

***

      А еще хуже мне становится с правдой.       Приведет в панику, будь ты хоть путешественником, неоднократно повидавшим процесс рождения и смерти, прошедшим огонь и воду, одолевшим все, но не ее, отнявшую самое ценное — семью.       И сейчас я точно понимаю — лишнее звено в системе. Этот мир другой, особенный, но такой… неравнодушный, что любезно принимает меня, делая таким, как все, и одновременно не таким, каких видал я до Тейвата. Тейват безумен и, как оказывается, чрезвычайно опасен. Особенно для меня — потерянного, хрупкого чужеземца.       Сжимаю голову до появления черных точек перед глазами. Руки все еще дрожат, и скорее не от кропотливой зачистки храмов, а от — какой ужас! — возбуждения.       Даже звучит безумно, немыслимо, неправильно. Хочется верить, что это не так, что люди — просто люди, ничем не скованные, свободные. В городе Свободы нет опасности, но за его пределами начинаются испытания на выживание.       Потому что люди Тейвата — не люди из других миров, все они познали участь беспощадного «разделения».       И угораздило же мне, о великие Архонты, пополнить ряды «слабейших». Альфы, омеги, беты… Кажется, меня вот-вот вырвет от переизбытка информации.       Неужели это ее месть? Отнять силу, дабы не спасти? Сделать слабым, что не сможет дать отпор…       Но как же горят руки от желания схватить меч и пуститься навстречу безумию. Это как… разрядка? Нет, слово становится мне противным, и я выбираю понятие «сбросить груз». Хочется кричать, громко и долго, может, даже вырвать из сердца чужую силу, но я лучше помогу Рыцарям и буду очищать территорию от опасных существ, пока не повалюсь от усталости.       Какая ирония: самыми опасными, на самом деле, являются «сильнейшие».       — Тяжелые условия хорошо закаляют нас, Итэр, — говорит мне Лиза, пока я витаю Архонт знает где. Стараюсь не показывать всего, что кипит внутри, но получается скверно. Женщина будто видит меня насквозь, когда же я ее — нет. При ней я не умираю в припадке, не чувствую аромата. Дышу почти легко, если не брать в счет нагнетающий ужас от своего положения. — Конечно, это сильный удар по эмоциональному стержню, но такой толчок к совершенствованию. Стать сильнее и обеспечить себе безопасность. Вызов всем законам нашей природы.       — Я не пропаду, — миссии в храмах взбодрили меня, и теперь мой голос звучит увереннее. Я знаю, что делать: не только изнурять себя физическими тренировками, отвлекаться от болезненных мыслей и переворачивать мир в поисках, но и, в первую очередь, облегчить свое бремя. Благо есть персона, оказывающая помощь, и свой шанс я не упущу. Если желаю быть рыбой в водах Тейвата, то схвачусь за любую возможность.       — Не сомневаюсь, юный рыцарь, — мурлычет Лиза.       Магистр Джинн, восседающая за своим столом позади колдуньи, мягко улыбается.       Кажется, Архонты послали благословение.

***

      Когда что-то, прячась под тканью ночной рубашки, повторяет линии выпирающего позвонка, то в голове мелькает вспышкой «Это лишь пот». Холодный, липкий, выступивший от сильного страха, пробудившегося сейчас.       — Маленький…       Но разве пот может быть твердым и шершавым, как старое лезвие? Неконтролируемым и жадным, как… человеческие руки?       Руки-руки-руки. Ощупывающие, массирующие, блуждающие там, где нельзя; касаются, скользят, вырывают из тела судорожные реакции, и такие голодные, будто губы или же запретные поцелуи.       — Сладкий…       Никакого наслаждения — у горла встает ком, а истерика как бурлящая вода, вот-вот захлестнет через края. Бедром к бедру, кожа к коже, так плотно, что буквально слышится влажный скрежет. Чужой рот исследует тело, больно цепляет зубами, оставляет дорожки слюны, которые быстро размазываются под поцелуями. Ребра, грудь — внутри теплится крик — и под конец ключицы.       Слишком тонкая косточка, слишком открытая шея с искушающей артерией. Впиться клыками — и сломать.       — И такой беззащитный…       Закричать не удается. Боль отупляет, когда со слишком развратным шлепком внутрь проникает желанное для тела, но никак не мне — язык, пальцы, член, нечто иное, неважно. Хлюпает собственными выделениями, специально размазывает, вырисовывая липкие узоры. Руки сжимают, разжимают, и от пальцев тянутся белые нити.       Оболочке, никак не собственному телу, уже плевать на состояние, на полученные повреждения, на боль, что отдает в сознании каким-то слабым эхом. Требует еще, больше, сильнее, настолько, что теряется момент, когда белый резко окрашивается в красный. Уже не смазка вперемешку с потом, а самая настоящая кровь остается на простынях. И ее так много, что пачкается каждый участок кожи.       — Омежка.       Крепкая рука насильно выдавливает из глотки полный ужаса крик.       И вместе с ним я подрываюсь с кровати, не в силах успокоить бешеное сердцебиение.       Никого нет, я в полной безопасности: закрытый на два замка номер отеля, ночной Мондштадт за окном, влажный и мятый клок одеяла у ног. Закрываю лицо, пытаясь остыть от кошмара. Никак. Ощущение чужих рук, ощупывающих бедра, мерзко щекочет кожу, и в какой-то момент я начинаю натирать ладонями колени, пытаясь избавиться от этого.       Приоткрываю окно, чтобы не задохнуться от воспоминаний увиденного. Волосы распушились, и я, перекинув их через плечо, невольно повторяю любимое действие Люмин — разглаживаю пальцами длинные прядки, распутывая узелки. Представление, что не я, а сестренка играет сейчас с волосами, успокаивает. Ее руки, родные, нежные, по-настоящему погружаются в золотистую копну, массируют кожу головы, выпутываются и ловко создают маленькое чудо — красивую аккуратную косу.       Люмин любила говорить, что на меня будто попала капля растопленного солнца.       Но сейчас Люмин нет, и я снова падаю в давящее чувство вины, ведь ничего не смог сделать.       — Все будет хорошо, — обещаю ей, не себе. — И не такие трудности преодолевали, верно, сестренка?       Новый мир обещает сложный путь.