В царстве животных

      Если заканчивать, то лучше с той же ноты, с которой все и началось. А потому первые слова в моем сознании…       Когда он забрал у меня последнее, что удерживало мою душу в теле — мне больше ничего не хотелось. Все до боли просто. Устал обманывать самого себя.       Я пытаюсь смириться, что собственное сердце больше мне не принадлежит. И знаешь, Люмин? Если ты еще слышишь — можешь меня не прощать. За простое, человеческое, извиняться смысла нет.       С таким приговором провожаю день — и за окном темный Ли Юэ утопает в иллюзии снегопада…       После кровавых дождей Адепты наслали на Гавань белое время года. Не как на родине Предвестников, разумеется: ночью всего лишь кружится снежная пыль, что тает с рассветным часом и приносит очищение.       С холодом сходит скверна. И для жителей Ли Юэ, вернувшихся из священных обителей в теплой готовности, такой опыт климатом даже на пользу.       Как говорят: мало ли, что ждет нас в будущем. Вдруг Ли Юэ встретит суровую снежную бурю? И это мгновение обернется в очередную легенду, которую начнут слагать во всех чайных домах.       Честно? Не хочу больше никаких легенд. Как-то хватило уже с головой…       В первые дни было сложно. Смертным запрещено долго находиться подле Адептов, но и вернуться домой, когда от «дома» остались воспоминания, тоже не могли. Средь Миллелитов потери, знаменитый Алькор шел по участи вдогонку. Цисин свои увечья терпели, вот и писали изрезанными руками письма о помощи.       Я посейчас помню лицо доктора Бай Чжу, когда в Гавань явились люди в зеленых мантиях. Он рассыпался в тихой благодарности, а потом еще долго воспевал имя покойного Гео Архонта.       Сумерцы, описали мне тогда иностранных гостей, нефрит медицины.       И сложности отступили. Этакая смена ролей: слабейшие вытаскивали сильнейших из того света. Разбили лагерь на побережье, шатрами заслонили дорогу до Гавани. Раны прятались под чистыми бинтами; воздух царапался кровью, гнилью и травяными настойками, чем-то успокаивающим, и я мало что запомнил из того времени. Вспоминаю лишь брызги пепла с кострищ, шум волн и руку на щеке.       А чья была рука… не видел. Глаз, рядом с которым шло рассечение по виску, опух настолько, что веко прилипало к коже.       Но я догадался. Когда узнал, что всю лихорадку провел в бессвязном шепоте — имя Охотника на Демонов безостановочно билось в ребрах.       После отступила уже боль. И первыми средь увиденного стали собственные ладони в перчатках из бинтов. По самый локоть, даже запястья не размять; четыре пальца ощущались настолько безнадежно, что я не смог сдержаться — засмеялся.       А потом глушил истерику в подушку.       Осознание легло как искусственный снег — что-то не выдержало, надломилось, и ранее перекрытые мысли закусали мозг.       Ненастоящее, да, Итэр? Проказы демонов? А где же тогда твой палец? Ты проверь — вдруг не только это осталось тебе напоминанием. Откинь одеяло, задери ноги, рассмотри кожу бедер, желательно с внутренней стороны. Каждый след-синяк от кошмарного «жениха» — прочувствуй и смирись.       — Путешественник, — пришел как-то ко мне один из Миллелитов. Перебинтованный, с черными от кармы губами. В глаза боялся смотреть. — Ты наверняка знаешь. То, что показывали мне демоны, что они делали со мной… это было не взаправду? Так? Скажи, пожалуйста.       Не спрашивайте у меня, я сам не знаю. Не спрашивайте…       — Не взаправду.       Рассудок пошатнулся: я принялся кормить людей ложью. Они верили, оживали. А я? Всего лишь задыхался от собственных вопросов, заново драл на себе кожу и не был в силах отмыться.       Потому что демоническое присутствие, как бы я себя ни убеждал, все равно отдавало болью внизу живота и желтело гематомами в самых ужасных частях моего тела.       Через дни смеяться больше не хотелось. Тем более собственному отражению в воде. Левый глаз напоминал закатное солнце: вспухшая желтизна сверху, алые мазки снизу; разукрась так правый — получился бы искусный макияж.       — У Адептов есть предложение к тебе, — сказала тогда Гань Юй. — Скромный дар.       Оставленная Предвестником метка тянулась по моему лбу сеткой царапин, прячась под плотным кольцом бинта. Полностью я рассмотреть ее не мог, а вот другое…       Из-под бинта, над ухом, выглядывал очаг голой кожи.       Часть волос пришлось сбрить.       Я не знал, что происходило в городе. Но здесь, в шатрах, средь раненых, холодное время тянулось настоящей зимой. Помню бесцветные рассветы да красочные ночи; посетителей в лице Цисин, сменную одежду приносили, заявлялся даже Кадзуха; помню, как вокруг костров собирались толпы: альфы, омеги, беты. Впервые вместе, без разделений. И тишина отступала в забытье.       В их компанию я не вливался. Мне это позволила Нин Гуан — мои предложения оказать помощь она отрезала самым прекрасным на свете словом: отдохни.       Так воспоминания стали хрупкими и тающими. А вот его образ цепкий, живой, и теплился в груди еще очень долго.       Адепт, пожирая кошмарные образы, приходил ко мне во снах. И лишь один раз — глубокой ночью.       Я боюсь потерять то мгновение: его запах средь лекарств, его энергию, силу; как он заставил меня выпутаться из простыней, вскочить на ноги, хромать из стороны в сторону. Простые омеги обозначили бы наваждение инстинктом. А я, распадаясь в улыбке, вымученной, но такой по-глупому счастливой, совсем уж обреченной, так сказать не мог.       О какой природе идет речь? Когда вот оно — теплое, нежное, и в легких нет свободного места.       Никто даже не видел нас. Очередной секрет.       Нефритовые всполохи — и долгожданное золото глаз. Напротив, совсем рядом, истинный солнечный омут, что даже страшно моргнуть — вдруг пропадет?       Не исчезает.       — Здравствуй, — шепчу первое пришедшее на ум.       Как нелепо.       Сяо мерещится в отблесках фонарей за вырезом-окном, весь в черном, и я в ужасе вспоминаю: демоны. Они ничего ему не оставили — разодрали, изжевали, испили до агонии… и погибли сами. От его же руки.       Сгрызенный участок его лица затянулся. И на коже проступил серебряный узор — по челюсти к скуле, такой чарующий, словно продолжение татуировки.       Я всегда думал: красота этого Адепта несравнима, когда увидел его впервые — замер, тотчас оказавшись в нечеловеческом плену.       А он вон как поступил со мной. Околдовал еще раз.       — Твои глаза пропитаны кармой, — колеблюсь, задыхаюсь им, но все-таки решаюсь на большее. — И раны… они обратились в рисунок?       Всего лишь коснуться Адепта. Успокоиться. Ощутить нужное тепло кожи…       И по привычке вздымаю правую ладонь.       А потом по голове бьет совсем дурной импульс: нет, нет, только не правой. Вся в грязи после демонов, да и бинты гадко пахнут лечебными экстрактами. А эти пальцы — мерзкие, несгибаемые, пустота вместо указательного… Вдруг ему станет противно?       — Кровь Адепта сделает свое дело, — и Сяо действительно отклоняет голову в сторону, когда я тянусь к нему уже левой ладонью.       Только рука грязная, да, Итэр?       …но лишь для того, чтобы исполнить мое первоначальное действие:       — Чего не скажешь про кровь смертных.       Он ведет по изувеченной руке аккуратно, лаской отгоняя дрожь. Обхватывает, подносит ближе к своему лицу, на уровень губ — и мое сердце, застывшее до этого, срывается в солнечный трепет.       Мерещится его поцелуй. Прямо в пустоту у костяшки. Не сводя с меня глаз.       — Я отказался, — очередная нелепость, сбитое дыхание, — от предложения Адептов. Это нечестно: избавить от боли одного меня, когда в это же время весь Ли Юэ — сплошная рана. Я приму свой кошмар. Я такой же человек.       — Знаю, Итэр.       Моя ладонь на его щеке. И он удерживает ее, даже не думая отпускать. Так правильно. Не по законам смертных да бессмертных, порядкам или контрактам, а исключительно для нас. Потому что до боли — этого хотелось и все.       Кажется, вот оно, значение фразы «бабочки в животе».       — Подумаешь, палец потерял, — хочу усмехнуться, а не получается. Ничего не получается. Даже врать ему в лицо. — Не по локоть же. С мечом справлюсь. Тем более, шрамы украшают, говорят о пройденном.       Сяо смотрит исподлобья, знает мои мысли, но все равно качает головой. Спросит позже. А сейчас — оглашает давно известный мне диагноз:       — Люди. Память о пройденном находится под кожей, а не снаружи. И такое никак нельзя назвать «украшением».       Особенно перебинтованную голову.       — Не осуждай меня, Сяо. Я не мог не явиться к Предвестнику.       — Как и я.       Адепт, обратив внимание на мой висок, ответил с тем же пугающим спокойствием, с каким встречал голодных демонов.       Вскоре я узнал истинный смысл его слов. Почему не сразу? На самом деле, в ту ночь нас увидели, и Сяо исчез так же быстро, как появился. А что до меня — окрыленный, наконец оживший, я лишь приложил палец к губам, тем самым моля свидетеля сохранить все в тайне.       Ци Ци кивнула, при мне захлопнула блокнот… и забыла.       Зато день, когда доктор Бай Чжу снял мои бинты, и я вышел на заснеженное побережье с распущенными волосами, стал самым запоминающимся для всех.       Бритый висок этому поспособствовал: рубец тянулся у меня над ухом почти до самого затылка. Если подумать — мелочь, у других увечья куда страшнее. Но люди смотрели. Такими взглядами провожали, что будь они ощутимы на физическом уровне — от меня бы осталась пыль.       Идеальный демон для Охотника. Что тот, бессмертный, и что этот, смертный — сплошные гематомы, чумные глаза и запах. Один на двоих, будто сцепились, разошлись грязью в венах и теперь душат. Не себя, нет. Они душат всех, мимо которых пройдут.       Жутким кровавым феромоном.       Жители Ли Юэ вникли в произошедшее, но словно отказывались верить до конца. И ведь правда: прячась в обителях Адептов, они не видели ни красный дождь, ни странный свет. Омега-чужеземец безумен, само собой, руки альфам отсекает да встает против нечисти, но взмахом сжечь сотню одержимых… Миллелиты в тяжелом состоянии, чего к ним лезть с расспросами? А вот Цисин с Алькором, как известно, два сапога пара: умеют преувеличивать. Хорошая, в итоге, получилась легенда о Путешественнике, что спас Ли Юэ от кармы.       Обидно.       Ну и ладно, подумал я после. Укутался плотнее в мех верхней одежды, зажмурился от ночного мороза и тихо проговорил: не все потеряно.       И ладно, что у меня появились новые прозвища. Кто-то окрестил «Фатуйцем» (неужто из-за мехового воротника?), кто-то «любимчиком Адептов». Но все, в конечном счете, согласовали единственное, идеально меня описывающее…       Омега Охотника на Демонов.       Сплетни пошли быстро: видели бы вы, как же они ластились друг к другу, там, на берегу — никого вокруг не видели. Верховный Адепт и безумец, кто бы мог подумать?       Зато в это люди поверили. Конечно.       — Хитрые, однако, Адепты, — услышал как-то за спиной. — Знают, каких омежек себе подчинить. Пусть и диковатых.       Ну, хотя бы спасибо, что я больше не «нахал».       Холод не заканчивался: город оживал от кармы, прибывали корабли. Голень больше не тревожила, о панических атаках решил помалкивать; в руке кое-как удерживал нефритовый меч, но к тренировкам не спешил. И волосы больше не заплетал. Не знаю, почему. Просто перекидывал копну на плечо и во всей красе показывал уродство.       Стесняться нечего. И отсюда пошло мое последнее прозвище — «выживший». Но самое интересное — в этот раз нарекли меня представители Фатуи…

***

      Было страшно увидеть на постели кусочек мешка, предназначенного для денег, особенно со звездой Фатуи поверх. Поэтому первая мысль: меня что, так приглашают в Банк Северного королевства? И для чего? Ах, ну да. Мистер Чжун Ли, его влюбленный Одиннадцатый, прах Золотой палаты и никакого Сердца Бога. Исход их последней встречи оставался мне неизвестным по сей день.       На смену первой мысли пришла вторая: неужели капкан? Приму приглашение — они мне и напомнят, что негоже слабейшим выходить из битвы с Предвестником со счетом «ничья».       Но я побывал в объятиях самих демонов. Разве какие-то люди в масках смогут переломать меня еще сильнее?       Нет. Самую мучительную боль я причиняю сам себе, когда смотрю на корабль Алькора и думаю о…       Прочь мысли, все потом. Не хочу сейчас.       Сейчас, впервые выйдя в город, мне нужно держать себя в руках. Сохранять бесстрастное выражение лица, стоит лишь завернуть в пустой переулок и увидеть фигуры в теплых одеяниях да масках.       Кажется, по чужим ушам тоже прошлись слухи — представители Фатуи встречают меня почти с поклоном. Непозволительно для «простых смертных», но необходимо для тех, кто заявил о себе. Или же кто действительно внушает страх.       Настолько абсурдно, что неловко.       Зато насколько рискованно — заявился в Банк Северного королевства в одиночестве, почти с голыми руками. Мечом не управлюсь, тело слабое. Но, появись неприятный «случай», элементы мне всегда помогут.       До сих пор не верю самому себе: как же в битве с Одиннадцатым удалось призвать два одновременно?..       — Не принимай близко к сердцу, Чайльд, — слышится за закрытыми дверями. — Ты сам обрек себя на связь. А тут, подумаешь, маленький контракт. Ты как альфа в доле. Вот и сиди смирно.       Этот голос — невозможно властный, до скрипа зубов нахальный…       Знакомый.       Представители Фатуи отворяют двери в зал, и я, вздымая голову, принимаю на себя взгляд далекого прошлого.       Между нами одна-единственная встреча. Кошмарный цикл: холодная угроза, взмах руки да украденное Сердце Бога. Вспышка красного с черным, звон каблуков. Брошенное мне легкой насмешкой обещание увидеться вновь.       — Выживший Путешественник…       Вот и увиделся с Восьмой из Предвестников Фатуи. Спустя столько времени.       Внимание Синьоры, Прекрасной девы, стоит дорого. А она, не думая, дарует мне его бесплатно: ведет взглядом снизу вверх, изучает, улыбается как-то натянуто; и неприкрытый глаз вдруг искрится яростным льдом.       Слова почти рвутся с ее алых уст — приветствие или же очередная лукавость, кто знает. Внезапность царствует над ней. А потому все, что она делает дальше — это лишь глубоко втягивает носом воздух.       Пробует. Смакует заигравший в воздухе феромон. И почти отшатывается.       — Какой запах, — ее удивление мешается с безумием. — Это что, кровь?       Вопрос, видимо, риторический — Синьора отворачивается от меня и уделяет внимание остальным присутствующим в зале. И только сейчас, великие Архонты, я замечаю, в какую же компанию мне угораздило нагрянуть…       Банк Северного королевства не поддался ни огню, ни карме. Вот и полон самыми разными гостями: вдоль почерневших стен — люди в масках, у входа — величественный стан Синьоры и обузданный Чайльд. Но что до простых смертных, если подумать. Так, неинтересное зрелище.       Когда же в центре высится Он…       Золото рук, роскошное полотно волос, прямая спина. Ослепляющие глаз черно-медные халаты. Не вздымались бы плечи при дыхании — счел бы его за искусную статую. Даже нет, не так — за храмовое изваяние, перед которым только упасть на колени, лбом в пол, в тихой молитве и никак иначе.       Не положено так неподобающе встречать божество контрактов. Смотреть в его глаза. Находиться с ним на кощунственно-малом расстоянии.       Несомненно, будь люди Крио Архонта хоть немного в стороне от своей веры, они бы пали под тяжестью величия Гео Архонта. И не посмели бы даже смеяться в его присутствии, как это делает Синьора.       — Я в последний раз якшалась с Путешественником в Мондштадте, — она рассказывает Мораксу непринужденно, как свежей сплетней. — И уже тогда поняла: вольный, природа ему не клетка. Выжил в битве с Предвестником. А сейчас — источает запах самой смерти, даже стоять рядом невозможно. Разве омегам положено выпускать подобный феромон? Нет, подождите. Он пахнет кровью. И в ту ночь, когда наш Чайльд проиграл, его приволок…       Восьмая окидывает Одиннадцатого взглядом:       — Получается, тебе чуть не оторвал лицо его аль?..       Слово, начинающееся на «аль», так и не озвучивают до конца — усмешка Синьоры перерастает в настоящий хохот. Такой ядовитый, что меня невольно передергивает.       Чайльд на глумление не реагирует. В его положении вообще мало что позволено: руки сцеплены за спиной, как у преступника, некогда разорванные губы заживают со следами швов. Весь покореженный, прямиком из ада. Еще и ослепленный на левый глаз, судя по повязке.       Но и это, на самом деле, не столь страшное увечье из имеющихся. Когда Тарталья смотрит на меня, единственной синей бездной, то я замечаю на его опухшем лице странную полосу. Рваным кругом, от лба до подбородка и обратно, стягивающим кожу на слои.       Подобие маски.       Это выглядит настолько страшно, словно кто-то, схватив Предвестника за лицо, попытался содрать не просто плоть, а именно черты лица. Любое упоминание как о живом человеке. Самое главное.

— Не осуждай меня, Сяо. Я не мог не явиться к Предвестнику. — Как и я.

      Это из-за меня?..       Тарталья мне улыбается. Не диковато, не привычным плутом-бесстыдником. Просто растягивает уголки губ до иллюзии… боли?       Боль, мрак и смирение.       Что же нужно сделать, чтобы его так?..       — Довольно, — Моракс поднимает янтарную ладонь, и Предвестница моментально замолкает. — Сюжет отыгран, извинения выслушаны, контракт исполнен. Сердце Бога — твое. Не утруждай себя пустой болтовней.       Вселенная ждет идеального часа, дабы обрушиться мне на голову?       — Что?.. — вырывается у меня.       Кажется, уже. Прямо сейчас. Размозжив мне мозги.       Раздается смех. Не Синьоры, не Чайльда, даже не Чжун Ли. Мой собственный.       — Несчастный парнишка, совсем беда с головой. Моракс, ты что с ним сделал? — Синьора имеет честь обращаться к Архонту на «ты». — Хотя, ты прав. Все потом. Мы тут отлучимся на неделю, может и больше. У нас мастера получше, чем в Сумеру. Постараемся как можно скорее придать твоему… выигрышу товарный вид.       Нет, Синьора не знает, что такое честь. Она полна наглости: шутливо делает поклон и указывает прислуге взять Одиннадцатого под руки, будто он ничего не значит. Величаво разворачивается, вздымая шлейф платья, стучит каблуками рядом со мной…       И резко замирает.       — Слыхала, твой путь продолжится в Инадзуме. Увидимся там? — ее ладонь оказывается непозволительно близко к моему виску. — Красивая, побитая омежка…       Прикосновение так и не случается. Я ловлю ее руку, и слова больше не поддаются контролю:       — Посмеешь меня тронуть — запястье сломаю.       Знайте демона в лицо. Перебирайте на языке наш кровавый феромон. Ведь если сочту нужным — всех Предвестников вытащу из-под земли, посмей они причинить вред мне или близким моему сердцу.       Уничтожу.       В этот раз давится смехом уже Тарталья. Моракс же ведет ладонью во второй раз, и это действует приказом: мне — отпустить Восьмую Предвестницу, ей — скрыться с глаз долой.       Фатуи, наконец, уходят. А к моим вопросам присоединяется еще один, незначительный: какой знакомый жест, где я видел его?       Точно. Госпожа Воля Небес раздает поручения аналогичным движением руки.       — Рад видеть тебя в здравии, Итэр.       В здравии? Издеваешься?       Мы остаемся в одиночестве — я, Моракс и цветистое богатство Банка. Последнее обращается в опускающийся пресс: узоры лопаются, колонны распадаются, черные ошметки взметают в воздух. Реальность безбожно плывет в моих глазах, и я иду через тьму, тянусь куда-то в сторону и прислоняюсь на что-то спиной.       — Подождите, — слова ломкие, дрожащие, — мне надо…       Осесть на пол. Свернуться в клубке теплой одежды. Скрыть лицо в ладонях. Изо всех сил не завыть от бессилия.       Нет, не получается. Судорожный звук все-таки рвется у меня в груди.       Гео Архонт отдал свое Сердце, ведь так было предписано изначально. А то, что ты, нарушитель, помчался переписывать порядки — уже твои проблемы. Никто не просил сбрасывать Волю Небес с жертвенного пьедестала и занимать ее место. И никто не отправлял тебя в Золотую палату.       Один. Ты. Сам.       Так почему же сейчас воешь подле Архонта?       — Встань, — сверху раздается каменный голос, и сквозь пальцы я замечаю протянутую ладонь. — Полы холодные. Проблемы потом не уладишь. А омегам они ни к чему.       Да это последнее, о чем я смею думать.       Помощь не принимаю. Сам запутался в эмоциях, значит сам должен подняться на ноги. Пускай они и не держат меня от слова совсем.       — Хорошее представление, — не хочу ни смотреть, ни находиться рядом с Мораксом. Он пугает. Просто по-человечески пугает меня. — Вам понравилось? Каждого одержимого увидели? Мы не разочаровали вас?       Шквал вопросов. Однако Моракс элегантно уворачивается от каждого:       — Порой контракт бывает больнее раны. А за шесть тысяч лет их накопилось ужасающее количество, — сцепив золотые руки, он отходит на несколько шагов, даруя мне необходимое пространство. — Люди вышли против демонов, повторили успех прошлого. Но в этот раз — сами, без моей помощи. Зато с твоим наставлением. Я благодарен тебе, Итэр.       — Как и обещал, — голос все еще дрожит. — Ради близких. Ради… Сердца Бога, который вы отдали.       Властелин Камня улыбается. Нет, не так. Он ухмыляется подобно дьяволу — будто распознал какой-то скрытый смысл в моих словах.       — Мы, по сути, животные, и настоящего видели мало, — продолжает. — Ты же человек, и создан в истинном людском. Ты подарил нам перемены. И мы следуем им. Поэтому, отвечая на твой неозвученный вопрос «почему?», говорю: Сердца нет, ведь мне есть чему учиться. Бог впитывает знания смертного.

— Народ должен показать, что он одолеет любую трудность, не нуждаясь в совете своего Архонта, — говорил когда-то Чжун Ли. — Но и полностью подвергать их опасности — строгий запрет. Мы должны создать золотую середину.

      — А эти смертные были готовы отдать свои жизни за Сердце.       — Я все сказал Воле Небес, — Моракс чуть усмехается. — Явился в ее сон спустя день от пробуждения демонов. Таков способ воспитания. Интересный у людей. Хотя, выражусь иначе — он жестокий. Только в суровых реалиях отпрыск предпримет максимум сил. Может, это неправильно с твоей точки зрения. Но с нашей — самый действенный. Взгляни сам, какой Ли Юэ сейчас.       — Я не буду отвечать.       — Не будешь. А я слышу твои мысли: как ты, Чжун Ли, смеешь так говорить? Ты не такой. Нет, Итэр. Я был таким всегда. Я ничего не ощущал во время войны Архонтов. Ничего не чувствовал с Архонтом Пыли. И сейчас — ничего. Сознанием — да. Гордость, радость, народ Ли Юэ проделал большую работу, эра человечества в самом расцвете. Но душой — нет. Нет того импульса, каким орудуют люди. Истинная причина их смеха, их горя… У меня этого нет.       Однажды мне приснился сон: Моракс оставил собственное сердце на чаше весов. Зачем? Чтобы выровнять положение договора с одной императрицей. Они были разными, но одинаково сломленными — оба смотрели с ненавистью на небо.       — Но я будто надеюсь это исправить. Все еще хочу научиться тому, что мне неподвластно. Поэтому я заключил с Царицей последний контракт как Властелин Камня. Он не смоет мои грехи, но положит конец вечному послушанию. Я больше не стану подчиняться, — он повторяет слова Сяо. — Я буду волен жить так, как мне захочется.       — Но свобода стоит кровью, да? — вырывается у меня вопрос.       — Верно, — Моракс не то улыбается, не то печалится. Эмоцию не разобрать. Действительно каменный. — Смертных, бессмертных. Одна ошибка со стороны Крио Архонта стоила всего. Но она ее искупила. Отдавала понемногу: сначала слово — контракт против контракта, затем — макет человека. Люди Ли Юэ должны были научиться за короткий срок тому, что не удавалось тысячелетиями. Мы так и согласовали: город должен достигнуть точки кипения, дабы народ решился на действия. Выбор пал на Осиала, Архонта Вихрей. Фатуи приложили бы руку к его пробуждению, а мои люди — доказали бы свою независимость. Но контракт потерпел крах. Фатуи оказались во власти другого Архонта, страхов и желаний, бывшего хозяина Охотника на Демонов. Они разворошили его останки, впитали карму, пробудили голод демонов… и обрекли Ли Юэ на настоящую смерть. Сяо хотел исполнить свой долг, ты слышал это, когда Адепты собирались у Хранителя Облаков. Но я не позволил. Передумал: именно Ли Юэ был обязан справиться с демонами, а с Властелином Камня или без — это уже неважно. Так распорядилась судьба. Ничего не бывает случайно, помнишь?

— Принести жертву? — бросает Чжун Ли. — А вы хотите принести жертвы? — парирует Сяо.

      Зачем я только послушал Моракса? Надо было сидеть на полу до посинения, в своем болезненном коконе, дабы эмоции окончательно улеглись на дно.       — Не случайно, что Фатуи, одержимые кармой, убили другого Адепта? — потому что сейчас они так бушуют во мне, что я забываю с кем вообще говорю. — Не случайно, что они попытались подчинить себе Охотника на Демонов? А если бы и это им удалось, что тогда? Сяо бы сидел сейчас на цепи, без разума, без жизни, вновь слушаясь Хозяина? Смирился бы со своей участью, потому что «так предписано»?! Стал бы ценой вашего контракта?!       Человеческая слабость.       — Не он, — отвечает Моракс.       — Что?!       — Цена — не Сяо.       Каменное спокойствие.       Нечестная игра: божество ничто не берет, а меня колотит с такой силой, что даже не знаю, куда деть собственные руки.       — Я говорил: Крио Архонт разрушила баланс нашего договора своими людьми. Фатуи пробудили не то божество, Фатуи выпустили кровь невинных. Люди из деревни Цинцэ, Безликий Адепт, Охотник на Демонов, сам Ли Юэ… Я лично закрыл дело убийства Безликого Адепта. Вручил Царице человеческие головы — ровно тринадцать, всех, кто был причастен к злодеянию. Мои руки остались в крови, и я вылил ее на наши весы, прямо на Сердце. Дал ей последний шанс.       — И получили выигрыш по словам Синьоры. Что же вам предложила Царица ради контракта, м? Или как правильно сказать? Кого?       Я готов к любому ответу Властелина Камня. Однако что-то колючее все равно протекает по горлу, когда думаю: ради всех Архонтов, хоть бы не этот вариант, это же безумие, дикость, бесчеловечность…       — Царица положила на свою сторону весов Глаз Бога. Она отдала мне Одиннадцатого Предвестника.       Нет. Вот это — Моракс.       — Скажи, Итэр, — прищуривается, ищет подвох. — Тебе жаль Предвестника?       Немного.       — Нет.       И он находит его:       — Ложь тебе не к лицу.       Считать человеческую жизнь за груз на каких-то весах — вот, что не подходит к лицу любого. И неважно, какой эта жизнь была — грешная или безгрешная. Я, как выходец своего мира, не хочу такое принимать.       Но, как чужеземца этого мира, меня вколачивают лицом в закон:       — Я сказал: нет, не жаль. Когда все цеплялись за свой рассудок, он был единственным, кто с радостью следовал зову демонов. Пусть это послужит наказанием за деяния в Нефритовом дворце и Золотой палате. Да и вы сами… уже давно обозначили его своей судьбой. Тоже не случайно? Царица ведь могла предложить и других Предвестников.       — Хороший вопрос, — Моракс качает головой. — Будущее — это туманность даже для богов. Однако какие-то отрывки нам подвластны. Видишь ли, злой рок преследует Одиннадцатого Предвестника, ему суждено следовать дьявольским голосам. И уйти из жизни рано, не одолев жажду крови. Царица любить не разучилась — испугалась за свое детище. Узнала, что я к нему проникся. Сознанием, не душой. Вот она и обозначила его ценой сделки: Чайльду — жизнь и новые знания, мне — бонус к смертному существованию.       — Он вас… связал?       — Да, — Моракс касается своего плеча. — Теперь Тарталья — мой альфа, мой партнер и, выражаясь на языке людей, моя головная боль. Он отличный боец, но для контракта, завершающего все контракты, недостаточно. Мне придется долго его обучать.       — Ложь вам не к лицу, — я отдаю той же монетой, передразнивая. — Зовете «головной болью», а расстроенным не выглядите. Кто действительно расстроится — так это Тарталья, когда естеством альфы поймет, что Адепты — бесплодны. Как так? Вы лишили его природного назначения. Да и что же получается? Царица, все-таки, любить не умеет? Вы спасли его ради цели.       Что же за контракт между ними? Уж не думают они свергнуть саму Селестию?..       И Моракс, хитрый дьявол, вновь «завершает» мои мысли:       — Может быть.       Да с ним невозможно вести беседы.       — Нарушая небесный порядок, будьте готовы к наказанию самой Вселенной, — я подхожу ближе. — Почти око за око. Вы же помните это?       — Помню, — отвечает без колебаний.       — И мы примем это бремя вместе?       — Вместе.       — А вам-то не страшно? Без Сердца, — смелость играет со мной в злую шутку: я рычу в лицо божества контрактов. Словно мои глаза видели больше, чем он и его легендарные шесть тысяч лет.       А все потому, что я вспомнил: у меня за спиной были не только крылья, но и само понятие бесконечности. Она была мне подвластна. И я был ее частью — крошечной звездой средь пустой черноты…       Но один вопрос меня не оставляет.       Блуждая по краскам туманности, разве я считался за живое создание? Точно ли я тот, кем назвал меня Архонт? Человек ли я на самом деле?       — Но тебе ведь не страшно встретить наказание с тем, кто освободился от кармы и чуть не убил звено моего контракта.       Человек. Конечно, человек.       Принимаю и одновременно боюсь своих же чувств.       — Сяо сделал это для вас.       Стал бы Адепт так рисковать? И ради кого? Строптивого смертного, что свалился на голову коротким помутнением? Что в момент первой встречи смотрел так, как ни одна живая душа Ли Юэ?       Да.       — За две тысячи лет я научился читать Охотника на Демонов. И поверь, Итэр: вбивая Чайльда в землю, разрывая ему лицо, вымещая злость до последней капли, он ни на секунду не думал о моем Сердце.       В ту ночь Моракс отчетливо это понял: если бы кто-то заставил Охотника взвесить собственные ценности, то контракт взметнулся бы на самый вверх. Так говорили его горящие глаза: ничто, ни одно слово Властелина Камня, ни одно предостережение свыше, вот н-и-ч-т-о уже не значило для него.       Свобода манила Сяо. До внутренней истерики говорила «можно».       — Нет Властелина Камня — нет контракта, — вот, что он тогда сказал, поднимая Предвестника за голову. — Еще один контракт, который спрятался во времени.       Как это — пытаться понять людское, при этом, с кровью на лице, ни разу человека не напоминая? И Моракс ответил: страшно. Так страшно, до очередного треска в каменной грудной клетке, что прости его, здравомыслие, — это было самое чудовищно-прекрасное сочетание, которое он когда-либо видел.       А потому все, что Властелин Камня произнес для Охотника: не убивай.       И ожидание выдалось мучительным.       Будь у кошмара одно лицо — это было бы, несомненно, лицо Охотника. Мгновение, когда он заживо плавился во внутренней геенне: удерживал Предвестника одной рукой, как кусок мяса; скалил окровавленный рот; дышал раскалено, сумасшедшими глотками; и буквально угрожал: посмей Властелин Камня сказать что-то еще, то…       Ничего не случилось. Сяо сделал так, как делал всегда — прикрыл глаза и повел головой, разминая шею. Теперь, будучи хозяином собственного разума, заточать себя в клетку получалось безболезненно.       Но Сяо все еще не умел в слова. Зато глазами — доводил до холодного исступления:       ..если из-за вас, из-за ваших принципов, из-за вашего Предвестника, да чего угодно, я потеряю то, что обрел… пожалуйста, простите меня — больше не послушаюсь.       Это не был контракт. Но Моракс согласился повиноваться. И в ту же ночь Охотник на Демонов приволок Одиннадцатого Предвестника. Кинул его, побитую псину, в ноги белокурой женщины и ушел.       Ради обретенного. Смакуя эти слова, я не замечаю, как наружу рвется ухмылка. Зловещая. Ненормальная.       — Запретный плод сладок, — Моракс сам позволяет себе смешок. — Таков закон, да? Что альф и омег. Что простых людей. Игнорировать «нельзя». Следовать импульсу: ломаясь, убеждая, отказываясь. Уже твердо принимаете одно, но в последний момент думаете о втором. Тянетесь к тому, на что откликается сердце, однако… причиняете себе боль. Как же мне понять вас?       Не знаю, Моракс. Честно. Возможно, тебе для сравнения — это как в плену у кармы. Одни нити тянут одну руку, другие — другую. Только именно здесь ты разрываешься. Окончательно.       Это я должен спрашивать — как мне, следуя разуму и игнорируя шмат в груди, дальше быть? Как смотреть вдаль и говорить «я должен»? Как я смею отказываться от возможности нормально дышать? Разве не говорят в таком случае «другого шанса не будет»?       Отпустить Сяо — пожалеть после. Вцепиться — душить себя виной остаток дней. И ведь Моракс давно предупреждал.       Как, как, как?..       — Никак, — усмешка на грани истерики. — Человеческая сущность.

***

      Люди верили: возвращение на круги своя приносит облегчение. А я нет. Потому что стоило мне переступить порог квартиры, впервые за долгое отсутствие, как вместо умиротворения вырвался гнилостный комок. И мне не было дела до почерневших стен, полного хаоса после нашествия демонов. Все, что так хотелось — просто лечь на кровать и прижать колени к груди.       Прошли дни после встречи с Мораксом, а состояние совсем дурное: ни закричать, ни заплакать. Апогей боли, какую вытягивала из меня ненастоящая Люмин.       Сейчас ее нет.       Но есть простыни, впитавшие его запах. Подушки, одеяла, полотенца — до чего он прикасался в нашу неделю. Оно не смывалось. Не сходило. Все, намертво.       Здесь, в маленькой комнате, было все: расхаживался Одиннадцатый Предвестник со словами «это мой тебе подарок», пил чай Гео Архонт; заглядывали иллюзии, смердела чужая кровь. Было больно. Но и хорошо.       Очень хорошо — до беспамятства, неприличных просьб.       И, наверно, это единственное, что я сейчас удерживаю в голове. Вспоминаю и вжимаюсь лицом в подушку Сяо.       Губы не забудут губы: осторожные по утрам, сводящие с ума — по ночам. Как клеймили кожу, находили слабые точки. Раскрывались в самом чарующем отклике. И ни разу не отдавали той кровью, о которой все твердили. Исключительно терпким, крепким, так… напоминающем о доме?       Я насыщался им. Тосковал по нему. И, зажимая ногами одеяло, так сильно ненавидел себя…       Потому что тело запомнило руки: несмелые сначала, несдержанные — после. Они могли убивать. Но они могли и возвращать в реальность — прямиком из хмельной лихорадки, влажного варева, сладкого удушья.       Я молился. На него, под ним, над ним. Каждый раз играл со своим рассудком, через силу открывая глаза. И в ответ он раздувал огонек у меня под кожей: приникал в поцелуях, задевал зубами, добивал влагой языка. И этими же руками, красивыми до вздохов восхищения, выдирал инстинкты с корнем. Оглаживал бедра, стискивал колени…       …вырывал себе глазные яблоки.       Очередной стон заглушает резкий ужас — и возбуждение как рукой снимает.       Отвлечься, наведя порядок, у меня не получилось. Бред из обнаженных фигур стоит в глазах, что я даже задумываюсь: а не вернуться ли к доктору Бай Чжу и Ци Ци? Задохнусь в поручениях, зато не останусь один на один с собой.       Но как же я раскрою рот в очередном вранье? Как мне дальше утешать жертв демонов? Я-то в зеркало боюсь взглянуть, разум скажет: Итэр, тебе ведь самому нужна помощь, так куда ты лезешь?..       А не знаю. Ничего не знаю.       И не отдаю себе отчета, когда опрокидываю на голову чашу холодной воды. Напротив злосчастного зеркала в полный рост.       Стук зубов перекрывает тишину; вода капает с волос, впитывается в одежду. Все изменилось, даже она — наряд для путешествий после кровавых ванн больше не пригоден, в упоминание о доме остался только шарф. Поэтому колорит Ли Юэ совсем не идет мне к лицу, а тем более к голому виску. Какое-то несуразное уродство.       Давай, Люмин. Выйдешь из-за моей спины в этот раз? Скажешь какую-нибудь гадость на ухо? Или с кошмарами действительно покончено?       А ведь стоит вспомнить: это зеркало ловило не только иллюзии…       Например, два сплетенных воедино тела.       — Сяо, — само слетает вслух.       И сейчас — две гордо вытянутые фигуры, вновь опасно близкие. Чернота и золото, кровь и кровь, прекрасное сочетание. Знают друг друга телом и не до конца душой. И это инстинкт — вспоминать каждую линию, спрятанную под одеждой. А вот человеческое, то, что внутри…       Слова становятся смешными. Оттого сильнее завлекает.       — Извини. Опять зову по пустякам. Что сейчас, желая тебя увидеть, что тогда, в лихорадке.       — Значит, и я прихожу по пустякам, — Сяо смотрит через отражение и бровью не ведет на мой странный вид. — Тебя увидеть. Без других причин. И даже без давнего условия.       Нет, слова просто застревают в горле. Здесь нужен наш язык — на одних жестах, многозначительных взглядах и реакциях.       И я вижу в зеркале, как Сяо влияет на меня.       Безумие — понимать, насколько хорошо он знает. Как мне нравится. Что нравится. Каждую слабость — и он может убить. Например, прикосновением, кончиками пальцев, обжигая талию. Или распаленным выдохом на мокрое плечо. Или же совсем мне в мучение — провести губами вдоль моей щеки, закрадываясь назад, ближе к уху, очагу феромона…       Сяо знает и пользуется, не сводя с отражения глаз.       Ловит мои вдохи. Следит за дрожью век. Добивается той самой реакции: холод — в жар, а бледность — в яркий румянец.       И мне даже не кажется. Я просто ощущаю это — если Сяо не прекратит свою чудовищную игру на самообладание, если не прильнет ко мне еще ближе, губами, руками, то я… нет, я не просто умру на месте.       Я загнусь в помешательстве от него.       Разобью себе голову из-за него.       Взреву от недостатка его под моей кожей.       Один. Чертов. Инстинкт.       Быть простой омегой рядом с альфой.       — Прекрати, — не соображаю. — Хватит…       Хватит, Сяо, издеваться надо мной. Позволь себе больше. Или, наоборот, отними все, что между нами. Верни слово, а вместе с ним — дистанцию. Хоть что-нибудь. Только прекрати так жестоко поступать…       А может, хватит так сходить с ума, Итэр?..       — Тогда отойди от меня.       Требует. А я не могу его послушать. Хоть режьте меня на месте, я не хочу его слушать.       Оборачиваюсь к Адепту всем телом. И будь оно проклято — я оказываюсь на дне его глаз.       А там, в маниакальном блеске, воспоминания: губы на губах, пальцы меж пальцев, дикость над отчаянием. Каждый контакт в сопровождении нечеловеческих звуков: нежное урчание в простынях, надрывные стоны на полу, приглушенный скулеж у зеркала.       Сяо все помнит. Особенно вспышки боли и раскрытые на инстинкте рты — чтобы впиться зубами в плоть и, наконец, пометить.       Весь рот сводит, когда смотрю на обнаженный участок его шеи.       — Не понимаю, что со мной. Веду себя как какое-то животное. Ни капли ясного ума. Я просто… просто…       Я просто теряю контроль — настолько он манящий в черном цвете наряда.       — Сяо, позволь мне снова быть рядом. Помогать тебе. Учиться у тебя. Защищать вместе с тобой. Ненадолго. Как…       Как же его губы близко к моим.       — Как раньше. Просто находиться поблизости. Уйду, если скажешь. Лишь бы унять… унять…       Унять мучительную тоску по тебе.       Архонты, это уже не привыкание. И совсем не то чувство, которое я стараюсь принять.       Это что-то ненормальное.       Сяо и это знает. Более того — он, как всегда, оказывается сильнее наваждения. Поэтому его горячие пальцы на моих щеках сейчас — самое что ни на есть спасение от медленной смерти.       — Переведи дыхание, — простое наставление, а какое необходимое. — И смотри мне в глаза. Итэр, в глаза. Вот так. Дыши спокойно.       Волшебство Адептов, не иначе: нахожу себя в предельно аккуратной ласке, в шепоте на ничтожном расстоянии. Мира нет. Но есть глаза Сяо, бархатные, влекущие умиротворением, что противостоять — не будет даже шанса.       Как по приказу. И бешеная дрожь засыпает в грудной клетке.       — Сними мокрую одежду и ложись, — Сяо все еще не отпускает. — Я скоро вернусь.       Совсем случайная мысль: что же мы будем делать?..       — Ты — спать. А я буду рядом.       Но Охотник не был бы последователем Властелина Камня, если бы не ответил на его манер, «читая» мысли.       Так люди оказались правы: возвращение, все-таки, приносит облегчение. Ведь разделив постель с Адептом, вновь позволив себе и ему оказаться не просто в объятиях, а где-то под кожей, я действительно обретаю покой.       Он прячет от кошмаров на своей груди, разрешает себе провести пальцами рядом с пострадавшим виском; согревающий, непривычно мягкий для Охотника, с запахом дождя в касании. Неужели поцелуй мне в макушку головы?..       Ни больше, ни меньше. И я улыбаюсь сквозь сон: нет, это не покой.       Простое человеческое счастье.

***

      Рядом с Сяо будто ничего не было. А обнаженные бесы с пустыми глазницами — это так, мелькающее на фоне. Правда, отвлечься легко, а вот забыть насовсем — нет. Все равно пробирается заразой обратно в голову, когда я остаюсь наедине с собой.       Сижу ночами на полу, не понимая, отчего жжется горло.       Поэтому Охотника на Демонов становится слишком много: встречаю его по утрам, следую по пятам в течение дня, этакий дуэт против остатков кармы, и боюсь отпускать ближе к вечеру. Вслух не признаюсь, но мысли назло открыты. Может, даже на лбу написаны. Потому что стоит мне вернуться домой греть себя надеждой, как он приходит.       Не всегда.       Какой же я эгоист. Даже сейчас — держусь рядом с Сяо, прячу улыбку и ничего не могу с собой поделать. Ведь принять чувство — это одно. А вот разбираться с последствиями…       Привыкание обратилось в наваждение, наваждение — в болезнь. Вот хочется назвать это болезнью: бесконечные мысли, перекрученные органы, стиснутые легкие, тремор, покалывание, непроходящий жар. И все разом, ливнем мне на голову, когда между нами рождается лишь один зрительный контакт.       Только слепой не заметит всю болезнь моего взгляда. Или же сам Сяо — нелюдимый Адепт на тропе человечности.       В новом храме Бронзового Воробья находится один «зрячий» — Ван Пинъань, некогда Звездолов и наша проблема. Сначала он познает прелесть тяжелого взгляда Адепта, затем секундой изучает меня. А после, как по щелчку, подчиняется инстинкту. И все — я будто перестаю для него существовать.       Альфа не оглядывается, не поворачивается; даже на мои вопросы отвечает не мне, а Сяо с почтительными поклонами.       И, конечно, только дурак не поймет причину нашего неловкого общения.

— Твоя любовь будет единственной, сильной, но такой… сложной, неприступной, — предсказал мне когда-то Ван Пинъань, будучи под маской Адепта.

      Как же тесен мир.       — Хочешь, отправимся в Заоблачный предел? — предлагаю шепотом. — Туда, где «покоятся» Яксы?       Аромат благовоний словно выстраивает мои мысли в нужный ряд. Здесь, в целом, каждая эмоция возвращается на место: не так больно сводит живот рядом с Адептом, не так громко волнуется сердце с его пальцами на моих…       Последнее, кажется, сам Сяо не замечает. Просто касается бинтов на руке. И просто отвечает в мой тон:       — Хочу. И навестить Владыку Лун с Творцом Гор. А если будет возможность — и Хранителя Облаков.       — Что-то случилось?       — Нет.       — Нужно что-то передать?       — Нет, — Сяо все-таки опускает взгляд на наши руки. — Просто так.       Уберет ладонь или?..       Архонты свидетели — я не верну свое спокойствие, и вопрос вколачиваю обратно в грудь, едва пальцы Адепта мажут уже по запястью.       Обхватывает. Несильно. Но горячо. Так правильно, что хочется закрыться в этом храме, не смея возвращаться в реальный мир.       Позади раздаются какие-то испуганные вздохи. И периферическое зрение не подводит — Ван Пинъань тактично удаляется на свежий воздух.       — Можно ли, — удивительно, но голос у меня не дрожит, — считать это как «встретиться с друзьями, которых давно не видел»?       Оставшись наедине — проигрываю. Дарю Сяо улыбку. А вместе с ней — всю болезнь почти принятых чувств.       И он, наконец-то, видит.       — Можно.

***

      А видел ли я сам?       Все начинается со слов «потерять указательный палец — не потерять руку по локоть». И заканчивается, стоит мне создать меч спустя столько времени.       Хватка слабая; костяшки будто смазали иглами, и вспышки боли почти выводят на эмоции своей навязчивостью. Хочется даже сплюнуть: разве время не вылечило? А сумерские экстракты? Один жалкий палец — а запястье ломит до тошноты.       Может, это мне в наказание?       Сяо во всем мастер — копьем орудует двумя руками. И на мои попытки дать отпор во время тренировочного боя даже силу не прикладывает.       — Вот же дрянь, — контроль уходит, и я спускаю все раздражение — хватаюсь за собственную кисть. — Дай мне минуту.       Я не успеваю поднять с травы меч — Адепт поддевает его носком, подбрасывает и забирает себе. И что ж, со вторым нефритовым лезвием он обретает такой налет опасности, что можно уже не протестовать.       — Я не сдался, — говорю как бы невзначай.       Или можно.       — А я и не объявлял конец боя.       Коршун растворяется, и Сяо заходит мне за спину. С мечом в руке — довольно опасное движение. Даже смертельное. Но меня сомнения не дергают: все-таки, Адепт — последний, нет, вне списка, от кого я жду удара.       — Подними руку, — пальцы вновь скользят по пальцам. — Прикрой глаза. Для начала прислушайся к ветру.       — Зачем все это?       — И не задавай вопросов. Уйми дрожь.       Легко сказать. Как же успокоиться, когда ты так близко?..       Сосредоточиться на ветре… Да, он полон жизни. Но я ничего не слышу. И солгу, если скажу, что это не специально.       Потому что мое внимание искушает исключительно другое.       Привкус цинсинь, чужой жар за спиной — и я все еще ничего не слышу. Но в этот раз — самого Адепта. Он шепчет на ухо: может, поддерживает, отвлекает; а может, наоборот, изо всех сил пытается до меня достучаться.       А что я? Я умираю.       Принимаю меч, переплетаю наши пальцы — и просто умираю.       Не замечая, в какой момент становится легче.       — Это было необязательно, — голос хрипит, и мое недовольство звучит как смущенное ворчание. — Не станешь же ты каждый раз избавлять меня от боли?       Пожалуйста, не слушай меня.       — Сейчас — необходимо, — Сяо ведет головой, будто в раздражении, и отпускает мою руку.       Пожалуйста, побудь еще немного рядом.       — У тебя только-только глаза посветлели от кармы. Побереги силы. Не надо впустую…       — Что еще скажешь?       Перебивает. Скорее не вопросом, а именно взглядом — горящим, почти злым.       Пожалуйста, Сяо, пойми меня…        — Или продолжим? — и, все-таки, он понимает.       Переводит тему блеском Коршуна в руке — не наставляет на меня в качестве вызова, а наоборот, поддевает им мой меч так, чтобы лезвие опасно упиралось ему в грудь. Один в один, как в наш первый тренировочный бой.       И ты, Итэр, пожалуйста, увидь. Пойми: никто, ни одна живая душа, повстречавшаяся тебе на пути, не сделает так, как он.

***

      Неделя проходит совсем спутанно — мало слов, но много взглядов и немого осуждения. Последнее чувствуется от окружающих — начиная Адептами и заканчивая случайными свидетелями.       Если члены группировки Цисин не комментируют, когда замечают меня подле Охотника, то Хранитель Облаков ничего не скрывает — смотрит так, будто я злокачественная опухоль. Однако, стоит уже Сяо вступить в зрительный контакт, как она отступает. Не хочет новых проблем.       Ей не нравится, что каждый раз мы вдвоем приходим в ее обитель. Что Сяо, отдав предпочтение черному цвету, больше не облачается в цветное. И что его пальцы, специально или нет, уже не могут разжаться на моих.       Но ей нравится, что Охотник возвращается. Смерть Якс его не пощадила. А сейчас словно нашел силы отпустить.       — Не человек, — шепчет мне Хранитель, чтобы никто не услышал. — Не знаю, кто ты. Но не человек.       — Все так говорят, — улыбаюсь. — Но у вас-то? Откуда такие мысли?       — На нашей земле эти людишки так не могут. Значит, я не могу причислить тебя к ним. Хотя, нет, — Адепт щурит глаза, — я рискну. У смертных в крови причинять боль. Бросать, если это касается дел бессмертных. Уходить, когда ты чужеземец. Лучше бы тебя не было, Путешественник. И моей мимолетной радости за товарища сейчас — тоже.       Улыбка растворяется.       — Знай: ненавижу. За то, что ты сделал и сделаешь. Я так сильно ненавижу тебя, Путешественник…       …что каждое последующее слово ломает меня заново.

***

      И новая неделя с новым происшествием как раз добивает.       У меня просто нет слов, когда же Ли Юэ кричит первыми новостями — за пределами Гавани неизвестные альфы убили группу исключительно светловолосых омег. Считайте, в знак протеста. Недовольства.       И что местные? Молчат, хотя гримасы как у Хранителя Облаков — будто я подверг их страшной участи. Может, так оно и было: поговаривали, что некоторые альфы начали молиться за здравый рассудок, а омеги — отстаивать свои права. Которых изначально не было. Которые они сами себе выдвинули. Например, смотреть не снизу вверх, а ровно, глаза в глаза. Говорить прямо. Применять силу, если кто-то нарушает их зону комфорта.       Силу?       Кто-то перешептывается.       Убийство как протест?       Кто-то показывает пальцем.       Липнет, душит, выводит. И я совсем, Архонты, совсем не соображаю…       Вы только соскребли с кожи кровь, только-только вывели карму из вен; еще немного — трудов, усилий, попыток, и можно было бы поверить, что все получилось…       Получилось? Да что, черт побери, может-то получиться? Подожди секунду — всю вину свалят. Ты это начал, конечно. Ты — рассадник гноя, и совсем неважно, что…       Собственные демоны твердили: каждый мир — одно и то же. Цикличность. Факт. Данность. Но ведь я сам так не… все в руках самих… в моем же мире было совсем не…       О, Архонты. Создатели. Смотрители. Кто лепил нас — не знаю. Какие же мы, люди… Поголовно, неизменно, всегда и везде, что бы я ни говорил.       Гребаное       тупое       зверье       Животныеживотныеживотные.       — Казнить, — раздается средь собравшихся.       Я с трудом разжимаю пальцы в волосах — и осознание бьет громче секундного безумия. О чем я думал. Как я думал. Вот это — неужели мои собственные мысли?..       — Вот ироды, нашли время!       — Демонам их на съедение.       — Найти и обрубать все ниже пояса!       — Попадись они Охотнику, ублюдки.       И альфы, и омеги. В один-единственный голос, придавая мне что-то отдаленное, но все же похожее на веру.       Силу во всем разобраться самостоятельно.       — Не нарекай себя виновным. Это не оправдает каждое убийство, совершенное людьми, — у лица возникает чужая рука. — Но пока жива группировка Цисин, правосудие познает весь народ.       — Да что вы понимаете.       Нет, Нин Гуан знает. Она тень своего Архонта — столь же властно и жестко убивает мои эмоции под корень. И я не удивлен. Ее не так просто сломить — будет беспощадна даже с зафиксированной рукой, кругообразным ожогом на лбу…       И фактом, что ей не было суждено спасти Сердце Властелина Камня.       — Госпожа, — подбегает Миллелит. — Преступники… мы не успели. Адепты вынесли им приговор. И, судя по тому, что от них осталось, исполнением занимался Охотник на Демонов.       Однако одно слово — Адепты, — и такую крепость, как Нин Гуан, возможно разрушить:       — Или же я ошиблась. Придется и с этим решить.       О, еще как.       Это безумие: жар — и в холод, холод — и в такое пекло, до таких ударов по вискам, что меня начинает не трясти, не скрючивать, нет…       Ярость ведет меня до настоящей смерти изнутри.       — Хотя, винить ли их? — глухие слова уже не останавливают. — Если мы не можем побороть в себе дикость, то как Адепты, посвятив свое существование на защиту этих земель, примут жизнь без контрактов? И стоит ли спрашивать, зная, что они, а вместе с ними и мы, вовсе забыли главное?..       Верно. Забыли. Или же кое-кто специально не напоминал.       Контракты действительны, пока жив Властелин Камня.       И понимая это — язык жжется, а зубы трещат от дрожи.       Они ведь не существуют с момента, как Церемония Сошествия обратилась в траур.

— Защити себя. У Адептов контракт, мы не можем покидать земли Ли Юэ. А потому до Мондштадта не доберусь. Мое слово выше инстинкта.

      Если кого и назвать опухолью, то это — Сяо.       Боже, истерика отнимает воздух, боже, помогите, кто вообще слышит меня; не могу — он-он-он, постоянно он, да потому что он!..       Колотая рана. Препятствие в сердце.       Уже-давно-не-в-моем.       Я даже не вспомню, как и под каким аффектом покидаю Гавань и добираюсь до горы Тяньхэн. И ни ветер, ни сложность троп — ничто меня не заставляет передумать. Да и смогло бы, когда же цель — следовать по зову животной натуры?       А тянет она к крови. К той самой, что Охотник на Демонов с ужасным безразличием смывает с рук.       — Почему ты мне не позволил расправиться с ними?!       Водоем, в котором Сяо ждет меня, полон красных да черных всполохов. Это смерть под кармой, боль из справедливости — никогда не заканчивающийся дуэт смертных и его самого.       Но меня гложет. Видит сам Адепт, я почти срываюсь: в ад — сознанием, но в реальности — через воду, ближе к нему, разметая брызги и остатки крови.       — Они видели в этих омегах меня! — нет, не почти; я уже срываюсь до боли в горле. — Они убили всех, представляя лишь меня! Я творю беззаконие, я говорю людям то, что не должен, и я расплачиваюсь за последствия. Я был обязан дать им то, чего они так хотели — увидеть лицо их ненависти. Так почему ты?! Все, Охотник на Демонов! — хлопаю ладонью о гладь воды. — Ты свободен, ни кармы, ни контрактов больше нет! Теперь народ защищает себя и других. Но здесь, именно здесь — должен был ответить я. Так почему?!       — Потому что еще успеешь.       Вот и все.       Ровно, спокойно. Так холодно, что по моему лицу точно прилетает удар.       Он как Моракс. Нет, здесь все напоминают Моракса. Хотя, что же я такое говорю? Это его земли, его люди, его дети. Конечно, он их любовно переплавил из одной массы в другую, более крепкую, а после извлек каждого из каменной формы.       Когда-то он сказал: все — звери. Звери, но контролируют. Я же человек. А не могу сдержать в себе и крупицу эмоций.       Раньше мог. Сейчас — нет. Совсем беда с головой, как и говорила Предвестница.       — Но если так рвешься испачкаться кровью, — Сяо пугает своей бесстрастностью, разминая уже чистые ладони, — то не забудь в следующий раз отмыться от предыдущей. Все впитываемое с местью тоже… своего рода карма.       Мой ответ собственным демонам был прост. Да как же быстро я о нем забыл.       Настолько, что неукротимое животное начинает тихо скулить внутри.       Хватается за пульсирующую голову. Кривится в самой жалкой гримасе и не выдерживает — прячется за ладонями.       Я стою перед Сяо, стыдливо впиваясь пальцами в лицо.       Вдох-выдох, Итэр.       Ни черта не получается.       И тело начинает биться в крупной судороге.       Это происходит само. Бесконтрольно. До спазмов и перекрученного горла, отчего этот короткий, задушенный выдох раздается… в плечо Адепта.       Ничего не отвечает, ведь не умеет. Какая ложь.       Сейчас, держа меня в своих руках, Сяо говорит больше, чем положено Адепту.       И он — хозяин в сердце. Окончательно. Без «но» и «если».       — Я был создан для этого, — сколько мы стояли так, прежде чем он тихо-тихо заговорил? — Что для меня очередная охота? Счет грехов у смертных? А тебе еще путь продолжать.       — Но они… — выглядываю из-за ладоней.       — Так было и будет. С тобой и без.       — Но ты…       — О себе, Итэр, — пальцами по подбородку, невесомым движением, глаза в глаза. — Как ты и учил.       Грудная клетка сжимается уже не истерикой.       — И как… — на миг прикрывает веки, — учил наш Властелин. Но мы, Яксы, его не слушали.       Избыток совсем иного чувства.       — Спасая всех, ты не видишь, что за собственной спиной. Каким бы сильным ни был. Как бы на других ни злился, — Сяо скалится, так по-человечески жалея. — Только ты защищаешь, никогда тебя. Вот почему погибли братья, сестры. А эта дрянь…       — Ты больше не ее заложник, — ответно касаюсь лица.       Не чужого. До секундной, слабой улыбки — родного.       — Опять, — хмыкает Адепт. — Думай о себе. И пока есть время, позволь… и мне…       Не договаривает. И не нужно.       — Я… постараюсь.       Слова и так собираются с трудом. Я сам — тем более.       Потому что кажется, нет, действительно, клянусь, я ловлю это крошечное мгновение, когда Сяо дергает уголком губ мне в ответ.

***

      Вина грызет больно. Так мне и надо — будет новый шрам.       Да только… Сяо, что в один ясный день поднимает лицо к небу, безмятежно, расслабленно… точно разглаживает каждый имеющийся.       Это неправильно. Даже спустя время, когда все, казалось бы, перестали обо мне шептаться — нет, неправильно. Вот и режу душу заново, потому что ничего не могу поделать. Хотя бы отвести от Адепта взгляд.       А прикован так, что снова улыбаюсь. И уверен — глупо. Но благо Сяо этого не видит.       День был насыщен чисткой земель, встречами с малоприятными личностями, безболезненными ссадинами и, самое главное, солнцем. Даже не помню, когда такое солнце возвышалось над Ли Юэ в последний раз. Наверно, еще перед кровавым дождем?..       Упасть на траву ближе к закату стало моим заветным желанием. И сейчас, потягиваясь, массируя здоровой ладонью кожу головы, все-таки поглядывая на Адепта из-за высоких колосков, чувствую себя…       Я просто чувствую себя.       А заслужил ли?..       — Тут такие необычные цветы, — нарушаю нашу тишину, отвлекаясь на желтый бутон. — Почти солнце на стебле.       — Они о чем-то напомнили? — Сяо, как всегда, знает мои мысли.       — Верно. О моем доме. Там каждый цветок — череда солнца и луны. И мы с сестрой любили вплетать их друг другу в волосы. Она мне — лунные, а я ей — солнечные.       Адепт лениво раскрывает веки. И я, ставший таким жадным на его внимание, получаю совсем новое…       Сяо щурится от избытка золотого напротив: небо, земля и длинные волны вокруг Путешественника, густые, спутанные, но по знанию мягкие; всегда влекущие прикоснуться, углубиться пальцами, но еще желаннее — всем лицом, глубоким вдохом и удовлетворенным выдохом…       Белые цветы действительно смотрелись бы чудесно.       — Зачем? — только и спрашивает Сяо, когда я неловко прикрываю ладонью бритый висок.       — Ты так смотришь…       Должного эффекта это не приносит — и Адепт сам, наконец-то опаляя кожу, мягко убирает мою руку.       — Мне прекратить?       Да. Быть таким.       — А сможешь? — спрашиваю в итоге.       От улыбки болят губы. Архонты, что же я делаю?..       — Не уверен.       Снова умираю с его ответом. И не понимаю, что на меня находит:       — Хочешь, — быстро прочищаю горло, — расскажу кое-что о своем доме? Может, даже о сестре… если тебе будет интересно.       — Очень.       День был поистине насыщен: не только чувством родного присутствия и долгими-долгими взглядами, но и воспоминаниями, с которыми я, до этого момента, не делился ни с одной живой душой.

***

      — Сяо, о чем ты подумал, когда мы впервые встретились в долине Гуйли? Или же в обители Хранителя Облаков?       — Я думал, почему этот смертный так смотрел на меня.       Его имя стало мне ежедневной молитвой. И его правда — почти как выбирать по глазам — творила со мной совсем немыслимые вещи.       Шагая по улицам Гавани, я подчиняюсь всецело — мыслям, солнечному теплу, сокрытому чувству. И не могу, насколько оно сильное — приходится зажимать пальцами да прикладывать к груди, потому что… мое. Не надо никому этого видеть.       — Один вопрос. После того, как ты выбрался из влияния кармы… Итэр, почему ты не боишься?       — Мой страх и мое желание носили твое лицо, верно. Но это ведь был не ты.       Пока он со мной, ни один безглазый образ не кормит страхом. Ни один демон. Ни одно сомнение. Являлось ли все взаправду — свадьба, соитие, убийство — уже неважно. Главное — это был не он.       И Сяо, чей страх-желание прятался за моим лицом, ответил так же.       Потом ответили и остальные. Госпожа Воля Небес намекнула — ожог на лбу ей оставил демон с лицом самого Властелина. Гань Юй, касаясь шрамов, красноречиво оглядела простой народ, а вот Кэ Цин сдержалась — поджала и губы, и перебинтованные ноги.       За Кадзуху, привычно улыбающегося, рассказывала его витиеватая краснота на коже. Электро Архонт с пустыми глазницами не знала пощады.       Я говорю им: все пройдет.       А сам провожу четырьмя пальцами по голому виску.       — Какие еще демоны? Глядите внимательнее, может, он среди нас. Например, с золотом вместо волос. Он нашептывает, а все и следуют. А потом червей кормят.       И падаю, когда остаюсь один.       — Правда, демон. Только не Путешественник, а ты, тупое создание, несешь такую дрянь!       И обхватываю себя за плечи, пока никто не видит.       — Итэр, — зовет в голове капитан Алькора, — ты все еще в деле? Инадзума ждет.       И впервые, наконец-то… у меня получается заплакать.       Нет, надо попытаться подумать о другом.       Думаю, белый цвет мне подходит. И пусть он имеет особый подтекст для Ли Юэ, но в моем мире, в моем сердце, в моей памяти — это оттенок Люмин. Поэтому не сомневаюсь. Хоть как-то мы будем рядом.       — Ах, вы поглядите на него, — раздался чей-то ехидный смех. — Ну красавец! Сейчас толпа женихов набежит!       Отшатываюсь от одного лишь слова — что утром, что сейчас, вечером, посреди улицы.       — Нет, — мой ответ был судорожным, но безоговорочным. — Никаких женихов.       С традиционным одеянием Ли Юэ совладать нелегко: полы длинные, путаются воздушной белизной в ногах. Некомфортно. Но и это чувство стараюсь унять — поправляю золотое кольцо шарфа, задеваю перо сережки…       И все. Это все, что у меня осталось.       Останется, ведь скоро я лишусь…       Люди снова смотрят, и лечение временем приносит результат: большинство взглядов безразличны, меньшинство — с тихим восхищением.       Неправильный омега уже обыденное звено.       Но я все равно ловлю это крошечное внимание — своих новых друзей и товарищей. Даже Влад с Надей, невредимые, ненадолго покинувшие Банк Северного королевства, держатся за руки и кивают мне в знак приветствия.       Я стараюсь держать лицо.       Особенно, когда в Гавань прибывают жители деревни Цинцэ и ко мне на руки бросается маленькая девочка.       Ло рассказывает: жизнь идет, ее друзья снова улыбаются; недавно попала в приключение, но ее вовремя нашел Адепт. И с таким придыханием описывает: в тот раз он был без маски, впервые близко; очень, очень, ну очень хороший, с глазами-огоньками, ветром в волосах и узором на щеке.       Маленькая Ло, ты даже не представляешь… как я понимаю.       Но в ответ лишь печально улыбаюсь.       Мы вместе зажигаем свечу, и она сливается в свет бесчисленных остальных. Так ярко, что я буквально ничего не вижу.       Или же это в глазах… слишком много… вот-вот польются…       Надо уходить.       Гавань тихо воспевает, и больше никто не смотрит. Хотя, нет. Взгляд хозяина земель всегда на мне. Ложится темным золотом и изучает, каково это: потерять два сердца.       Первое — Архонта. Второе — собственное.       — Как же мне понять тебя? — ветер шепчет за него.       Да никак. Не спрашивай повторно, Моракс. Не трогай меня сейчас.       Мне ничего не нужно. Не хочу ни о чем думать. Только шепотом позвать по имени — и моментально оказаться в кольце любимых рук.       Нефритовый хлопок пространства — и для нас перестает существовать весь мир.       Ночная тишь сливается с его дыханием — спокойным, жарким, ласкающим мне щеку. Страшно поднять голову и взглянуть в глаза, ведь пропаду. Или уже, сжимая пальцы на его разрисованных плечах.       Оказывается, Сяо прятал под рукавом еще один серебряный узор как напоминание о зажившем шраме.       — Красивый.       Архонты, он во всем заворожит — в цветном, в черном, в печальном белом. Белоснежная ткань свободно струится по его ногам, но плотно прилегает до самого горла, обнажая руки; и татуировки, нефритовая, серебряные, болезненные, каждый напряженный мускул… почти искушают меня на грех.       — Неудобный, — хрипло отвечает Адепт.       — И костюм тоже.       Мое вредное желание исполнено — Охотник, нахмурившись, отводит взгляд.       Невозможный.       Гора Тяньхэн становится уже родной: мы знаем каждую тропу и каждый поворот настолько хорошо, что даже тусклый лунный свет не может сбить с пути.       А идем, не представляя, куда. Просто так. Без лишних слов. От навязчивых проблем в природную тишину.       Но чем дальше, тем отчетливее мурашки; и это уже не волнение, а самая настоящая лихорадка до чувства удушения, знакомая по воспоминаниям, но совершенно новая при… здравом уме.       Нет, моя голова отказывается подчиняться. Что тогда, при инстинктах омеги, что сейчас. Рядом с Адептом я абсолютно беспомощен.       И поэтому страшно. До молитвы про себя — хоть бы Сяо, удерживающий меня за руку, ничего не понял.       Не заметил, как быстро потеет ладонь и подрагивают пальцы.       Как часто я начинаю оступаться.       И как долго я выжигаю взглядом проклятый вырез на его спине…       Сердце бьется. Бьется. Бьется.

— Не спрашивай. Сейчас я правдой не отвечу.

      Слишком больно сжимается в груди, стоит ему остановиться и бросить взгляд.       Вот это — ненастоящее. Ложь. Не может иначе. И ответ — что же между нами — я никогда не дождусь…

— С наступлением тишины я отвечу тебе правдой.

      Но я сам вижу ее. И слышу этот грохот.       Бессмертная плоть кричит в чужой груди.       Когда наш путь заканчивается в небольшом пространстве за водопадом, в духоте темных, каменных стен, то слышно, как раздается первый вздох. Разочарования, что руки пришлось разомкнуть.       А еще… волнения, ведь воспоминания пробудили чувства.       Второй поцелуй случился в похожей пещере. И неизвестно какой по счету — тоже.       Что ж, подобные обстановки не позволяли нам передумать.       Но сейчас я пытаюсь. Хоть вскрыться готов, лишь бы не… детально… воссоздавая это в голове…       Зачерпываю воду и остужаю себе лицо.       Сяо не опускается рядом со мной. Не отходит куда-то в сторону, не появляется в поле зрения. Он настолько растворяется в сердцевине нашего запаха, что даже кажется — вдруг, решился и все-таки смог оставить?..       Хоть у кого-то из нас это должно получиться.       — Я уплываю в Инадзуму.       Потому что я… не могу. Меня едва ли тошнит, когда произношу это вслух.       — Знаю.       Нет, он здесь. Его бесцветный ответ раздается над моей головой.       — Как часто я избегал вопроса, — продолжает, — ведь не был уверен до конца. Поддавался неправильным мыслям. Что-то из-за страхов, а что-то из-за… собственных желаний.       — Признаешь это. Значит, научился.       — Научился. Думать, как бы человек, который делает меня живым, не смог выполнить свою задачу. Не нашел. Остался. Мерзость.       Я вымученно прикрываю глаза, когда он садится прямо за спиной.       — Но сейчас я знаю. И пока ты здесь, отвечу. Правда в том, Итэр, что тебе нельзя отступать. Не забывай, зачем явился сюда. Иди вперед. Ищи свою сестру. Это твоя первостепенная цель, никакие другие не должны ее перекрывать. Не думай о том, что… кто может тебя остановить. Это того не стоит.       Нет, нет, нет…       — Да.       Никогда бы не подумал, что одно слово принесет столько боли.       — Но и ты, Сяо… Твоя правда в том, что ты не должен оставлять Ли Юэ. Защищай земли по собственной воле, а не в знак благодарности или контракта. Это твой дом. Это воспоминания о твоих близких. Береги и… не позволяй никому перекрыть свой долг.       Необъяснимое. Неизбежное.       — Я не отступлю. Найду Люмин, даже если придется расплатиться головой во второй раз.       — Гавань всегда будет под моим надзором.       Не дай мне повод передумать.       Не дай мне повод бросить все и отправиться следом.       Человеческое — так будет лучше. Правильно для всех.       Но как же я…       Его…       Задыхаюсь, оборачиваясь к Адепту.       Руки непослушны — жаждут сказать то, что так и не озвучиваю ни в мыслях, ни в чужие губы. Движутся против всех запретов, стирают касаниями каждое «нельзя». Извиняются за нежность, трепет, некоторое притворство.       Такие отчаянные, что готов кричать.       — Пусть Архонты убьют меня, но есть еще одна правда. Она заключается в том, что я не хочу никуда уходить. Прятаться за контрактами. Отрицать. Хочу просто… быть.       И я кричу. Душой.       — Пусть сам Властелин Камня лишит меня головы — я не хочу думать об обязанностях, — Сяо отвечает. В последний раз. Только сегодня. — Хочу… назвать это самым верным решением, которое я только могу принять.       — Какое же?       — Не отпускать тебя.       Люблю.       За правильное и неправильное. За то, что вернул мне отголоски настоящего. За то, что научил заново дышать, как бы больно ни было. И за то, что сам стал источником, импульсом, вспышкой — покинутой силой не подчиняться горю, а преодолевать его.       Без Люмин я сам не свой.       Но с Сяо — еще сильнее.       Хотя, как же быстро я проигрываю — улыбкой встречаю его губы.       Поцелуям свойственно говорить о многом. И наш таит в себе обещание.       Когда-нибудь, уж сплетутся сюжеты, обязательно — мы встретимся вновь.       Но как мы будем преодолевать это время… неважно. К черту ваши инстинкты. Пусть горят понятия «альфы» и «омеги». Это такое далекое, ненужное, жалкое…       Когда здесь и сейчас — боязливое, почти неуловимое, как движение горячих губ, лишь тяга любить в ответ.       Одежда больше не прячет загнанное желание. Прикосновения к коже больше не считаются с рассудком. Здесь одно сердце — бьется от ребра к ребру, рвется со случайным вздохом, совсем вопит с новым поцелуем в пострадавший висок.       Сяо оказывается в воде, притягивает к себе и поддается сам. Оглаживает пальцами лицо. Учащенно дышит. Вновь мило хмурится, стоит мне в ответ мазнуть губами кончик его носа.       У Охотника на Демонов все еще шелк вместо стали.       Что-то остается на его обнаженном теле: украшения, тепло воды, мой непрерывный взгляд. Но первое, все-таки, соблазняет особенно — аккуратно забираю себе длинную тканевую ленту, запутавшуюся в ожерелье, и стягиваю ею наши объятия.       Еще крепче. Петлей на шеях. Почти что цепью.       Вот, что он делает со мной.       И что я делаю с ним, раз Сяо тянет за ленту сильнее, до боли в горле, почти отнимая у нас воздух.       Я не отстраняюсь. Доверяю. И пусть рот беспомощно раскрывается, но Адепт не медлит — приникает губами глубоко, с чувством.       Целует признанием: ничто так не пугало, как это — один шаг, одна проба, одна зависимость на остаток бессмертной жизни; отсутствие головы, поражение слабостью — инстинктивным или новым, я-не-знаю. Не знаю, что со мной. И не знаю, как мне быть. Все, с чем я могу сравнить — это карма. Она приносит боль. И сейчас так больно, что — вскрыть мне грудную клетку — хорошо.       Хорошо, когда Солнце не обжигает, а плавится теплом; не ослабляя ленту, опускаясь спиной на гладь воды, рассыпая волосы сияющим ореолом…       Как Архонт.       Хорошо, когда Солнце не боится — наоборот, поощряет каждое касание тихим откликом; прикрывает глаза, едва поцелуй опускается в яремную впадину; сильнее сжимает пальцы, стоит задеть губами точку близ уха, очаг феромона…       Как собственный пульс.       И неописуемо, когда же Солнце отвечает. Не следуя за алчностью. Не требуя что-то вслух. Летней улыбкой в холод и лаской ладони у сердца.       (Оно действительно бьется)       И этого — достаточно.       Сяо молчит. Но взглядом вырывает из себя так много, невысказанное, обретенное — и мне, обычному смертному, обычному Путешественнику в чужом мире, этого тоже достаточно.       Моя погибель в этом приключении. Моя израненная душа. Мой Охотник на Демонов. С нечистью, болью и кровью на «ты», но со мной, только со мной, ни с кем больше — на дрожащих уголках губ. Прямо как в улыбке.       Может, когда-нибудь, мне удастся увидеть ее по-настоящему.       А сейчас…       Буду запоминать имеющееся: как напрягается линия челюсти, когда приподнимаюсь из воды и целую его новую татуировку; как разглаживается тот самый шелк, медленно прижимает тело, дарит ответное волнение; в объятиях — безопасность, и здесь же рождается смелость; поэтому трение о кожу становится торопливее, тяжесть ладоней — все ниже, а следы от губ — ощутимее.       В какой-то момент даже чувствуется кровь. И инстинкт с лицом животного выглядывает из-под ребер: можно?       Мы смотрим друг на друга, словно под волей нечисти.       Нужно.       И время умирает. Есть только это: всплеск воды, ударившая по коже прохлада, новая опора под спиной; глубокое движение тел, бедрами меж бедер, давлением мышц; фанатизм в хватке, зависимость во влажном поцелуе; одна рука под коленом, другая — на возбуждении; и его пальцы так безжалостны — скользят медленно, кольцом, чуть надавливая, когда не надо, отчего я окончательно перестаю соображать.       Даже не запоминаю, какие просьбы рвутся в моем шумном дыхании.       Даже не слышу, какой ответ произносят его губы, опускающиеся вниз, по животу, за дозой феромона.       Даже не…       Чувствую. Так много, до пятен под веками, короткого тока в напряженных бедрах, что беспомощно давлюсь первым стоном.       И руки, наконец, находят, где остановиться — дрожью вплетаются в волосы Адепта.       Он пытает. Перехватывает за ноги, не позволяя им сомкнуться, и изводит. Мучительно. Жарко. До секундной мысли в полном исступлении…       Окажись он демоном без глаз, я бы, возможно, не смог сейчас противостоять.       — Сяо.       Влажные губы. Черный, не золотой, взгляд исподлобья.       «Возможно»?       Очередное касание его языка. Движение пальцев внутри.       Никогда.       Мне не удастся сдержать самый громкий выдох в слишком жалобной мольбе. А у Сяо не получится от такого отказаться: тотчас накрывает собой, лихорадкой, пятнами по плечам и шее; изнывает, слепо жмется, лицом в волосы, ладонями под поясницу, почти загнанный зверек; вжимается тазом, действует осторожно, входит плавно, будто боясь самого себя; но жар внутри тела сносит голову; и рот буквально жжет, зубы ужасно ноют, когда кожа — красная, зацелованная — так и остается нетронутой.       Как же это хорошо. Отдаваясь, сплетаясь, в давно изученном темпе — достаточном, чтобы синхронно начать задыхаться.       Но как же это… больно. Точно режут, разрывают нараспашку, ядом заливают внутренности, чтобы все тлело, гнило, вопило…       И кажется, я действительно кричу. Оказываясь спиной к Адепту, сверху на бедрах, в неразборчивом голоде сжимая себя его же руками; почти заползая под бессмертную кожу, в грудную клетку, ближе к сердцу; жмурясь до слез, распахивая губы, набирая побольше воздуха…       Да только ни один звук не идет.       Апогей боли.       Вот он — твой человек, твоя судьба, твоя навязчивая мысль «другого шанса не будет», хватайся и оставайся рядом. Так почему ты еще думаешь? Помечай.       И зубы действительно впиваются…       Мои — в нефритовое предплечье. Его — почти в сонную артерию.       ..но не настолько, чтобы это считалось за истинную метку.       Все-таки, боль умеет срывать звук. Один протяжный, горький, мучительный стон — и на двоих.       Так будет правильно.       Я повторяю это долго. Про себя. Даже спустя время, когда сердце почти возвращает ровный ритм.       Не усмирить мне жар в объятиях Адепта. И отсутствие сил нам здесь не в помощь — руки продолжают клеймить мокрую кожу, а бедра прижиматься, вскидываться, тереться в ленивом, но таком невыносимо-приятном ритме.       Губы на губы почти не попадают.       — Не хватает, — голос Сяо низкий, совсем охрипший. То ли от долгой тишины, то ли от давления моего бедра.       — Чего именно?       Смазанный поцелуй все-таки остается влагой на его шее.       — Звезд, которых ты создавал в руке.       Так и замираю.       — Что?..       А после, срывая с глаз пелену, слишком резко поднимаюсь с плеча Адепта, не веря:       — Я же не… Откуда ты?..       Волнение почти душит. Сяо же смотрит так, словно я забыл нечто очевидное, элементарное:       — Ты сам показывал мне. Во время периода.       О, Архонты. Действительно. Я забыл абсолютно все. Вот и сижу перед Адептом как глупец, пряча дрожь ладоней.       — Это было инстинктивно, верно? В забытье? Тогда мне не стоило напоминать.       Мой Сяо, ты умело проникаешь в мысли, однако именно сейчас считываешь их не так, как это есть на самом деле…       — Нет, — и уж больно нервная ухмылка получается. — В том и дело: такое я бы никому не показал даже на инстинкте. Вот что я говорил, создавая их?       — Те созвездия — лишь малая часть твоего дома.       Я в ужасе.       Приятном или наоборот — наверно, все сразу, одновременно. Из-за того, что важный момент совсем не закрепился в памяти. Но благодаря тому, что принятие, оказывается, пришло уже достаточно давно…       Поэтому слова-сомнения больше не одолевают, и возвращается иной язык — осознанных действий и полного доверия. Оно ведет мою ладонь. Правую, изуродованную. Которую, буду честным, хотелось отрубить по локоть в ненависти.       Но о какой ненависти речь, когда же Сяо так мягко касается в ответ?..       — Мой мир был полон разных сказаний, — не могу сдержать улыбки. — Но любимым из всех, пожалуй, считалось именно про руки. У нас говорили так: память может что-то вытеснить, даже самое главное, а вот руки — никогда. Они вечно хранят ощущение тепла ушедших и пришедших. И если нам, — жжется горло, — суждено стать ушедшими друг для друга, то…       Хаотичное сплетение крошечных сфер, настоящих, точно собранных в одну из ночей, прямо с неба.       Каково это — почувствовать звезду?       — То прими это в благодарность, что мои руки запомнили твои.       Звездный, переливающийся пурпуром дом.

***

      Новый мир обещает сложный путь.       Нет, новый мир уже убил меня. И то, что я продолжаю стоять на ногах, с тенью уважения называют «чудом».       А называет Моракс, бывший Архонт земель Ли Юэ. Сегодня — почти простой смертный со своими простыми обязанностями: работа, дальнейшие планы, отношения. Отличное завершение его божественной истории.       Да только я смотрю на них и понимаю — такой дуэт ужаснет все живое.       Одиннадцатый Предвестник Фатуи, все-таки, воспитан бездной. Что ему наказание Архонта? Ненависть Охотника на Демонов? Предательство той, в кого он свято верил?       Вот, держится уверенно, плечи расправляет, встречает фирменной змеиной ухмылкой; волосы — отдельный рыжий хаос, в ухе — чужая янтарная сережка. И совсем не больно. Пустая глазница не ноет под алой повязкой. На лице даже не разглядеть шрамов благодаря работе мастера.       Вкусил любовь сполна, обзавелся омегой и теперь счастливо носит метку под одеждой — символ важнее, чем любое обручальное кольцо.       Но я все равно вижу это.       Визитная карточка Тартальи — мертвый взгляд. Но именно сейчас, рядом с Чжун Ли, стоит притянуть его собственническим жестом альфы, как уцелевший глаз горит.       Одержимо. Маниакально. По-сумасшедшему.       Ненормальной жаждой крови.       Так не смотрят на тех, кому посвящают жизнь. Так смотрят на тех, кто сломал эту жизнь.       И может, придет время, когда Предвестника поставят в известность цены его наказания. Но не сегодня. И не завтра тоже. У Чжун Ли очередные планы, и мне остается исключительно гадать: будет ли это познание людского? Или же чего-то настоящего?       Кто знает.       Чайльд плавит в поцелуе слово «ненавижу».       — Сегодня такое яркое солнце, — подметил Чжун Ли в назначенный день. — Хороший знак.       Кроме нас, средь ветра и золота близ Гавани Ли Юэ, здесь никого. Океан как на ладони, а профиль бывшего Архонта — глубоко в памяти. Я смотрел на него однозначно не в последний раз: безмятежен, улыбчив, непробиваемая драконья крепость.       Прятал под роскошью волос алую сережку.       — Знаешь, Чайльд поделился со мной интересным фактом.       Ли Юэ не прощается: объятия друзей многообещающие, улыбки группировки Цисин — достаточно двусмысленные. Кажется, их всех ждет переворот. А учитывая, что я не смогу сидеть на месте, — весь Тейват в том числе. Нин Гуан так и говорит: будет с нетерпением ждать моих новых подвигов против закона природы.       — В Снежной, — сияют глаза Чжун Ли, — солнце светит, но не греет.       Я сам подписался на это. И, всматриваясь в плывущий небесный остров, все еще жду, когда Вселенная упадет на голову.       Сейчас же на меня рушатся исключительно задорные вопли команды Алькора. Капитан встает по одну сторону, Кадзуха — по другую. И они признаются: им действительно страшно, что я, будучи девиантной омегой, могу натворить дел в Инадзуме.       Бэй Доу уже давно пускала шутки на такую тему — мир схлопнется, если Электро Архонт потерпит поражение.       — Ты, Итэр, как солнце, — спросил Чжун Ли, — чего желаешь?       Я?       Желаю знать: что, потеряв однажды сердце, смогу его вернуть. И не божественное, нет. Свое собственное. Люмин исчезла, забрала этот кусок плоти на неопределенное время. А один Охотник на Демонов просто взял и сплел ему…       Не замену. Никогда так не скажу.       Это новое. Совсем другое. Вспыхивает в один шаг навстречу — и обещает продолжение.       Кажется, я так и прошептал Сяо в губы: не отказываюсь, а если бы и захотел — все равно не смог, потому что намертво; поэтому буду ждать, снова, снова и снова, любую возможность, каждое переплетение наших сюжетов, ведь ничего не бывает случайно.       Не случайна секунда, стоило задержать пальцы в его ладони.       — Береги себя, Путешественник.       Не случайна болезнь в прощальных взглядах.       — Береги себя, Охотник на Демонов.       И не случаен даже вой — бился, рвался, варился внутри; его не выцарапать, не заглушить, не проигнорировать, он всегда играет с тобой наоборот — лишь усиливался с каждым отдаляющимся шагом.       Еще одна человеческая сущность — улыбаться, когда ты мертв.       И мне, новому пассажиру Алькора, ничего не остается, как подарить улыбку горизонту.       — Желаю согревать.       Альф, омег, бет.       — Людей.