В царстве животных

— Вступив в бой, ты мгновенно окажешься в ловушке иллюзий. Желаний и страхов. Не сможешь одолеть — оно сожрет твое сознание. А если все получится — поймаешь первую каплю дождя. — В прошлый раз, еще в долине Гуйли, я видел свою сестру. Значит, есть вероятность, что и завтра с ней увижусь? — Не «увижусь», Итэр. Ты будешь должен ее убить.

      Так что же, Итэр, ты чувствуешь, когда оседаешь на колени перед демонами?       Наверно, чужое присутствие под кожей? Сирену ненормального смеха в голове? Или, может быть, остроту боли от их медленного препарирования?       Нет, ничего из этого. Сейчас я ощущаю лишь злость от усталости. И холод. Бесчисленные иголочки, что нет даже возможности проглотить слюну.       Потому что передо мной не демоны. Не представители легенд, не носители грехов. Да, их глаза отсутствуют, рты рвутся в улыбках, а слезы черным гноем плавятся на щеках. Но они все еще не демоны.       Они — мои страхи. Они — нарывы моего же мозга.       Они существуют исключительно во мне.       Последнее, что я помню еще разумной частью себя — это побег из Золотой палаты, недолгий путь до Ли Юэ и резкое помутнение. Силуэты собственных страхов, что блудливыми улыбками будто ставили перед фактом.       Конца не будет — наступил мой черед пройти их испытание.

***

      Главный принцип этого мира — следовать обычаям.       Все просто: высшие преподносили, низшие — подчинялись. И последних не наставляли, нет. Это ведь еще одна традиция, чтобы сами боги хватали тупой люд за шеи и вбивали их в массу из порядков, норм и законов.       Сильнейшие — убивали и захватывали. Слабейшие — слушались и продолжали род. Какие Архонты, такие и люди.       Вернее, один Архонт. На нем были ритуалы, под его «опекой» находился единственный выживший среди Якс. Архонт давно убит и расчленен, а вот душой… Какая же настырная у него душа — делает все, лишь бы вернуть те самые времена.       Спасибо пройденному. Теперь я всегда буду помнить, что значит «до» Тейвата.       Не забуду эту самую череду звуков: удары по полым поверхностям, хриплость духовых инструментов, напряжение струн. Нескончаемо. Бешено. Сжимая со всех сторон.       Не выброшу из головы эти самые кривые черные мазки — пляшущие силуэты на фоне огня. Их поднятые руки, изогнутые спины, раскрытые в песнях пасти…       И эти самые песни. Никогда словами, всегда режущими криками, истеричными воплями, бесноватым плачем на одной ноте.       Имитацией животных. Даже сейчас. Они не поют, а воют волками, рвут глотки зловещим карканьем, стонут как побитые звери, кружась у костра.       Нет, вокруг меня не люди. Мозг попросту не может сопоставить одно со вторым, слышимое и видимое, настоящий мир и его сумасшедшее искажение. Четкий импульс — это все нереальное.       Чернота, огонь и глупое зверье.       Что и доказываю самому себе, когда окончательно прихожу в себя. Когда в один момент крепко хватают они — безглазые существа с одержимыми улыбками.       — Путешественник!       Все, кого я знаю. Кого видел средь огней Мондштадта и Ли Юэ, невольно запоминал, уделял внимание.       — Путешественник!       Цепляются за руки и ноги, вымаливая помощь.       — Будь нашим спасением!       Снова. И снова. Повторяющимся безумным циклом.       Демоническую песнь обрывает женский крик. И он режет сразу — по ушам, выворачивая хрящи наизнанку, по раздробленному виску, по всем меткам сразу. Кромсает швы, сдирает засохшие корочки. Выдавливает из плоти уже далеко не кровь…       Что-то совершенно новое, звериное, первобытное.       — Не будет в мире нашем места настоящему!       А потому контролировать себя уже не получается — слезы через злость разъедают щеки.       Нет, нет, Итэр, очнись сейчас же. Не забывай: эти ирреальные ошметки, паршивые сгустки кармы, они не посмеют сломать исключительно твое. Никогда. Ни за что.       — Во славу Селестии, во славу Архонтов — сохраним инстинктивное.       Как бы они ни старались.       Безглазые ироды опрокидывают меня на землю, намертво пригвождая конечности — и боль такая, что все плывет перед глазами. Страшный ансамбль теней: отблески лиц и черная дрянь с привкусом крови.       Они измазывают ею, сжимают щеки и насильно вливают мне в рот. Пей, требуют от меня, становись этим миром, принимай свою роль, ты омега, простая омега, и участь твоя — быть нашим спасением.       — Благословите, Архонты, — новый женский крик, — нашу омегу на новые жизни.       Я узнаю этот голос.       А как же не узнать, да? Это ведь ее особая магия — всегда появляться эффектно. И сейчас, в данном кошмаре она эффектно возникает напротив, голыми ступнями прямо у лица, и властным жестом приказывает заключить с ней зрительный контакт.       Она не оставляет мне выбора — давит носком под подбородок и поднимает голову навстречу…       Я в ужасе отвожу взгляд.       Демоническая версия Нин Гуан обнажена по бедра.       Времена такие были — дикарские. Одежда сковывала, мешалась при охотах; в жару не требовалась, равно как и в холода. Зачем она, когда рядом оберегали альфы? Всегда горячие, скрывающие огонь под кожей…       Нет, люди того Тейвата наряжались. Бусы, амулеты, маски — пестрая завеса, едва-едва скрывающая наготу. А потому это единственное, на чем я держу внимание. Буквально вонзаюсь взглядом в кисточку на лбу Нин Гуан, когда она опускается на колени рядом со мной.       — Неправильный, — огонь отбрасывает на ее лицо зловещие тени. — Уродливый.       Это все нереально. Извращенные иллюзии, миражи, не больше. Конечно же это не Воля Небес — с мерзкой ухмылкой да угольными отверстиями вместо глаз. Так, ублюдское подобие, не менее уродливая галлюцинация, жмущаяся вплотную обнаженной грудью.       Мне просто нужно повторять, напоминать, не отвлекаться…       Жидкое содержимое, имитация слез, вытекает из глазниц Воли Небес уж слишком натурально.       — Ты порочный для Тейвата, Итэр, — Нин Гуан улыбается, однако улыбкой подобную дрянь назвать нельзя. Ее губы просто растягиваются до такого абсурда, скатывая заляпанное лицо на слои, что меня начинает трясти. — Но обычаям нужно следовать, помнишь? Наша омега, наше нежнейшее создание… Прими союз со своим нареченным. Даруй нашей общине сильное потомство.       Нереальное, ненастоящее, лживое, их-не-существует…       — Наша, — обрызгивает черной слюной, — невеста.       Не получается. Держать себя в здравом уме больше не получается.       Просто смех сквозь слезы: что угодно, Архонт вас всех дери, любой страх, любое испытание, изрежу-уничтожу-испепелю, даже облик родной сестры, провались она в Бездну. Я настолько устал, что уже готов ко всему.       Но только не к свадебному ритуалу!       Инстинктивное, говорили они? Стоит Нин Гуан вновь возвыситься сверху, создавая из воздуха чашу и зазубренный нож, как это инстинктивное попросту лопается во мне.       Невеста, конечно. Не дождутся. Хоть переломаю все конечности, выдерну из суставов, перекручу с мышцами, сломав друг об друга вывернутые плечи; не криком, а сдавленным звериным воем, почти с пеной изо рта — я выберусь.       Сброшу с себя одни руки и выкручусь из следующих.       — Разденьте его!       Не услышу, как захрустит позвоночник. Не почувствую, как ребра кольнут легкие.       — И подайте его ладонь для клятвы!       Выберусь, выберусь, выберусь.       И хоть где-то поддамся сладкому запрету — ударю саму Волю Небес.       Бедная демоническая оболочка. Как же ей сейчас больно — скрутилась и почти осела на землю, держась за живот. Что-то отхаркивает, соскребает пальцами с губ. А потом и вовсе… начинает вытягивать это из горла.       Длинное, сальное. Будто остатки внутренних органов. Или же волокна самой кармы.       — Око за око.       — Да пошла ты к черту со своими законами.       Теперь смех сквозь боль — получаю по лицу ритуальной чашей.       — Вредному герою стоит уяснить еще раз, — Нин Гуан беспощадна. Хватает меня за щеки и сдавливает челюсть погаными когтями-кольцами. — Наш мир обречен. И ломать его, менять, спасать… Значит совершать преступление. Нам показали небесный порядок — мы должны подчиняться. Всегда будут альфы, всегда будут омеги. И никто, — обдает гнилым дыханием, — ни одно случайное звено это не исправит. Никогда. Не тебе ли, Сошедшему, это прекрасно знать? Все «мои» законы предписаны и неизбежны.       Как и во всех увиденных мирах.       Не так ли, Итэр?       Ну же, чу-же-зе-мец, последнее заблокированное слово. Где все те миры, которые остались в списке путешествий? Я и Люмин, наши цели, наше «неправильное». Сколько ярких звезд было пройдено? И сколько порядков было нарушено?       Самое последнее, давай, вспоминай. Солнце и Луна, Небо и Свет, две одинокие звезды. Клятва как белый оттенок из груди, наше твердое обещание — без жертв и крови. Нарушать закон Вселенной и спасать любой ценой то, что давно уже…       Мертво.       Конечно, все это предписано изначально: из животных людей не сделаешь, а вот людей в животных — в одно мгновение. В каждом существующем мире.       И все это уже неизбежно: руки демонов, исполненный приказ; кровь как единственная на мне одежда, следы пальцев словно обереги, порезы-украшения. Колючий «свадебный» венок на голове…       И моя ладонь. Правая, наделавшая множество ошибок во всех мирах. Насильно протянутая вперед для клятвы.       — Ты видел многое, — нож в руке Воли Небес ловит блеск огня. — А потому ответишь: в чем отличие Тейвата от других? Великое разделение? Животные повадки? Нет, Итэр, нет… Вспомни сам: и там, и здесь — одна нерешаемая проблема. Люди. Опухоль живого и главный страх. Кошмар хорош тем, что он открывает глаза на правду. Мы не боимся монстров, их искаженных силуэтов. А кого тогда? Себе подобных. Неисправных. Неподчиняющихся. Ты боишься вместе с нами. Будучи в нашем мире, — Нин Гуан почти стонет мне в губы, — нет, нет, будучи частью скрываемого за небом — гниешь от страха постепенно. Ведь и ты — человек.       Кусок из мяса, крови и нервов…       — Пальцем за пальцем.       …что так падок на боль.       Одно слово — отключается разум.       Одно чувство — и умирает то самое, единственное, удерживающее тебя.       Рамки, клетка, контракт — у каждого свое понятие. Однако для меня навечно закрепилось как неправильное. Не только для Тейвата, но и для всех увиденных мной миров. Несуществующее. Невозможное. Опасное для всеобщего закона.       Я так помнил.       Точнее, вспомнил, когда сквозь боль, плывущее марево и кричащее внутреннее «я» увидел это — собственный палец в ритуальной чаше.       Это все нереально, да? Тогда почему боль настолько оглушает? И почему, выдергивая ладонь из чужой хватки, я вижу лишь проклятущий мясной обрубок?..       Нет, не вижу. Я ничего не вижу и ни о чем не могу думать. Она обнимает, она оседает тяжелым прессом, она стирает весь мир в глазах. Меня тошнит ею. Меня рвет ею. Я плачу ею.       Боль-боль-боль.       И животный ужас.       — Стихия за стихией, — оглашает Нин Гуан, вздымая окровавленную чашу к небу. — Боль за болью. Докажи нам, альфа, что достоин. Заслужи свою омегу.       Мое желание, мой страх, мое испытание в этой бесконечной мгле — он явился для кульминации. Гордо, задирая подбородок, широко расставив ноги; без маски Охотника, без одежды, а самое главное — без глаз.       И с такой хищной ухмылкой, прорезью острых зубов, что я внезапно осознаю…       Сяо никогда не улыбался. И увиденное сейчас выглядит несвойственно, чуждо, даже порочно, страшно настолько, что я впервые позволяю себе поддаться иному инстинкту.       Двигаться не к нему, а от него.       — Не щадите его! Бейте со всей силы! Он Адепт! Выдержит!       Смрад крови, грязи и рвоты дополняется гарью кожи — первые плети из элементов до искр рассекают спину альфы. И пока «люди» испытывают его на прочность, готовя новую кровь для клятвы, я сбрасываю с головы венок и лихорадочно выбираюсь на свободу.       Выкручиваю чужие запястья, размазываю чужие морды. И верещу про себя исключительно одно.       Это не Сяо. Не Сяо.       Жадная демоническая тварь — и только его смех сливается с каждым ударом.       От боли кроет. Спутывается целое и отсеченное, нагое да кровавое, все пространство — резко опрокидывается дном кверху, выливая мне на голову смердящую субстанцию.       И где-то здесь, в гниющем кошмаре, я нахожу остальных — таких же безглазых и улыбчивых. Они тонут в животных завываниях, как гематомы наливаются поверх света от костра.       — Итэр! — отскакиваю от Альбедо.       Поочередно вспыхивают передо мной жуткими гримасами…       — Итэр! — вырываюсь из объятий Кадзухи.       Все, кто мне дорог…       — Итэр! — отталкиваю от себя Тарталью.       И не очень…       Сейчас они — обнаженные бесы. Лапают, тянут за волосы, клацают зубами рядом с губами. Грешно трутся об кожу. И так из рук в руки — швыряют меня обратно к «жениху», не позволяя сбежать.       — Вкусом их нас прикорми!..       И только Венти среди всех — единственный в одежде сторонний наблюдатель. Беты нездоровы, беты неинтересны. И беты на «свадьбе» могут быть исключительно как он — наигрывать мелодию да рвать связки в песне.       — Мягкостью солнца и желчью тьмы!..       Я готов оторвать себе уши, лишь бы это не слышать. Глаза расковырять девятью пальцами, лишь бы это не видеть. Кожу разодрать в тех местах, где меня касались.       Исчезнуть, раствориться, проснуться.       — Косточки Избранным, Архонт, изломи!..       Нет, нет, это не сон.       Во снах так больно не бывает — резко, поперек шеи, перерезая дыхательные пути. И во снах такое можно выдержать — нещадный рывок и режущую под челюстью петлю, почти выламывающую наизнанку плоть.       — Пусти, тварь!       В кошмарах я мог дождаться пробуждения. Но здесь — бьющаяся импульсом страшная мысль. У меня не получается сцарапать это с шеи. Слишком туго. Плотно. Маленькими шипами — намертво в кожу.       Словно ошейником.       — Смог! Он смог!       Последнее, что я вижу — раскрытые слюнявые рты. И все. Чернота. Удушье.       Людской скот больше не воет, а визжит в радостных припадках. Отбивает ногами грязь, трясет руками во славу Архонтов, ведь их избранный, самый достойный, все-таки выдержал силу элементов на коже и заслужил свою омегу.       Поймал ее, почти сбежавшую зверюшку, своей же цепью.       Адепт на то и Охотник — каждую скотину выловит и приволочит обратно, как бы та не рыпалась. Не впивалась оставшимися пальцами в землю. Не сдирала до мяса кожу, отрывая ногти. Не смотрела своими злющими глазами-солнцами, оседая подле ног.       Правда ведь — от тьмы не отмыться. Вылечить можно исключительно смертью.       А смерть — это его работа. И как бы я ни старался, словами, надеждой, человеческим — этого у Сяо все равно не отнять. Короткий эффект болеутоляющего не спасет его окончательно.       Потому что бесконечный контракт — смотреть так, как сейчас. Алчно, повелительно, дергая меня за ошейник; не глазницами — кровоточащими язвами, очередным животным среди животных, идеальным для каждого мира.       Это тоже неизбежно: сильнейшие всегда берут с силой, ломая слабейших если не внешне, так изнутри. Выворачивая им кожу, как кожуру, и помечая зубами. Подчиняя, убивая, упиваясь. Вжимая их лицом к своему достоинству, а после — прямо к ногам.       И даже сейчас, в момент свадебного ритуала — Охотник показывает мне, омеге, низшему созданию, настоящее место и главную роль. Чтобы я захлебнулся слюной, проезжаясь губами по горячему органу, задохнулся в грязи…       Чтобы так и не выплюнул вслух табуированное «убью».       — Кровью на крови, — Нин Гуан возникает перед Адептом, и тот приподнимает меня с земли за волосы. — Вы даете клятву, что никогда не разрушите священный союз.       Нож режет ладонь Охотника, и нечеловеческая кровь оказывается на моем лице. Не всплеском, не случайными брызгами. Воля Небес буквально втирает ее мне, в глаза, в нос, в рот, до красных пузырей, смешивая со всей въевшейся в кожу дрянью.       А главное — без моего согласия.       — Альфа, клянешься ли ты?..       Что Нин Гуан говорит дальше — один Сяо ответит. Потому что для меня ее голос резко скатывается в сплошное кровяное журчание в ушах.       Пальцем. Моим же отрезанным пальцем она мажет Адепта по губам, исполняя ритуал…       — Клянусь.       Как кисточкой… как гребаной кисточкой она вырисовывает ему узоры…       — Отныне он — твой.       Я должен его убить. Я должен убить, чтобы проснуться от демонического влияния.       Но у меня не получится пойти против природы.       Что? Опять ты, паскудный голос?! Только тебя не хватало в подкорке, приказывающего что мне делать и от чего отказываться! А ну убирайся! Проваливай из моей головы!       — Избранные! — содрогается в крике Воля Небес. Нож в ее руке обращается пылающим факелом. — Закрепите же союз первым соитием!       Оставайся.       Где, как не в кошмаре, пусть и кратковременном, ты прочувствуешь то, от чего так упорно отворачивался? Здесь, в Тейвате, ты омега, Итэр. Пока не связанная телом, но жадно подчиняющаяся аромату. Каков смысл противиться природе, пока ты в этом мире?       Зачем, когда тебе никто так не нужен, как Сяо? Ну скажи. Скажи, Итэр. Только он, да? Хоть один раз в жизни — помоги самому себе.       Тебе даже сестра не нужна.       О, моя Люмин. Ты такое никчемное, лишнее пятно на памяти, стоит мне приластиться к ноге Охотника. Его кровь. Его запах. Голос-то прав: желание царапает слизистую, душит пузырями в носу. Разъедает язык да сводит скулы кислотою тошноты, стоит мне лишь втянуть ртом крошечный кусочек его кожи.       Облизываю его грязные, разодранные пальцы — и как же мне сладко. Костяшки, запястье, каждый темный подтек. Дождь и цветы цинсинь. Трупный смрад и желчь кармы. Смерть, скрипящая меж зубов.       Наверняка осевшая в моих глазах тягучей чернотой…       И пусть. Вы, озверевшие ироды, подумайте сами: что может быть желаннее для омеги сейчас? Не присутствие здравомыслия в образе пропавшей сестры. Не возвращение в реальный мир, нет.       Только «взгляд» альфы на себе.       И боль.       От крика, смешанного с безумством смеха. От осознания, смирения. Падаю спиной на влажную землю, и то, о чем я бредил большую часть своего скитания по поганому Тейвату, наконец свершается.       Поддаться первобытному. Оказаться под сильным телом. Не целовать, а рабски вмазываться в губы своего нареченного, своего сильнейшего, как самый настоящий сумасшедший, что даже сердце стучит в глотке, а очередная порция боли перекручивает все лицо.       До бьющихся зубов, хруста челюсти и мысли, что сейчас разорвется рот.       Вот, каково по-настоящему испивать Охотника. Заглушать собственный вой его языком, обмякать под его напором и так стремительно сходить от него с ума, потому что нет, просто нет ничего прекраснее сейчас этих бесовских… невероятных губ.       Убить, убить, убить.       Дрожащим зверем вжать его в себя.       Даже вонь крови мне не мешает желать. Даже сотни пустых глазниц, похабно взирающих на нас, уже не призовут к стыду. Зачем они мне, когда Сяо здесь? Не отрицает очевидное. Не превращается в блюстителя закона, запрещая мне действовать как заложено природой.       Сейчас он скользит языком меж расставленных ног, больно задирает их, фиксирует на своих плечах; свободно ставит клеймо, упивается, напивается, улыбается страшно-страшно, хуже змея-искусителя.       — Попался.       Растерзать его кожу, вспороть горло ритуальным ожерельем… немедленно очнуться…       Да заткните уже этот голос, кто бы сейчас ни копошился в моем мозгу. Как угодно, только бы не визжал битой скотиной в голове. Или даже Охотник, пусть Охотник хоть губы мне оторвет, лишь бы я не вторил этой дряни.       Весь Сяо — мой. Моймоймой и ничей больше.       Его запах, оставшийся буквально налетом на языке.       Выцарапать бы его к чертовым Архонтам… выкрутить из легких, а после из желудка… повторно…       Его пальцы, вдавливающие в грязь земли и в саму грязь кожи.       Отрезать бы их, как отрезали мне… а потом набить ими его рот… еще и стиснуть челюсть, чтобы каждый обрубок проглотил…       Обманщик. До тупого животного чувства — я хочу и все. Точка. Пламя в капиллярах. Распухшая голова. Гребаная сильная нужда, ломка, почти истерика, что сейчас стошнит уже от этой немощности.       — Я же тебя предупреждал, Итэр.       Бедра сводит короткой судорогой, а глаза закатываются до рези в веках.       — Чтобы ты стал для меня неинтересной особью…       Глубокое движение чужого таза.       Распахнутые в крике губы.       — И сейчас мне ничто не мешает сделать тебя… своим.       Убить бы Сяо, да. И просто за то, насколько хочу его.       Бедный я, истосковался по сладкой боли в паху, по ударам бедер о бедра, по ряби кожи от одержимого темпа. И так нуждался в сияющем нефрите, прожорливых «глазах» да безобразно мокрых губах, подчиняющих всегда фальшивым, почти поддельным, что это уже не болезнь — окончательный край.       Я молился — Адептам, на Адепта, всем божественным тварям одновременно. И проклинал — себя и свое тело, поддающееся в ритм лихорадки, влечения, жажды.       Сам же сдавливаю ногами торс Охотника. Сам же царапаю его ягодицы, вбивая в себя. И сам же, черт побери, цепляю его ладонь себе на шею.       Только сейчас — никаких контрактов, лишних слов и настоящего. Просто потяни за ошейник, да, да, придуши, до красноты, отека, ручьев слез; как нравится, как хочется, можешь даже перекусить пополам и обглодать до косточек. Тебе, безглазая падаль, я даю короткий миг.       Потому что надо мне — мимолетную дозу, порцию одержимости, в прямом смысле затяжку.       Сжать щеки Адепта, впечататься раскрытым ртом в его и начать дышать.       Мы же избранные. А значит, нужно брать от инстинктов так, будто кто-то из присутствующих посмеет нас разъединить. Размазывая землю, раздирая спины, растирая феромон; не соитие — борьба до распухших синяков; не хватка в волосах — почти снятый скальп.       Мы даже стонать на радость зрителям не можем — бредим на одной ноте, глотая кровь и друг друга; что-то от животного, отчаянно-умирающее, что сойдет за мольбу о помощи.       Грязный на черном, красный — повсюду. Хлюпающий в пальцах, натирающий меж тел, льющийся слюной по губам. Служащий смазывающей влагой внутри.       Цвет-символ любви и счастья, твердят Архонты.       Они нас благословляют. Барбатос — подобием танца и пеной нечленораздельных звуков. Моракс — так, как умеет. Разделяя чувства, познавая на собственной шкуре. Какой же он хороший: все хочет научиться «человеческому».       Да только в этой блудливой гиене нет ничего людского — он покачивается на бедрах Одиннадцатого Предвестника, своего альфы, своей смертной судьбы, и рвет лицо злой, карикатурной улыбкой. Потому что Тарталья и здесь умудряется скалить зубы на потенциальных соперников.       Дракон и жалкий человечишка. Вокруг них — перемолотые черепа и оторванные в ревности чужие руки. Между ними — жадные поцелуи и почти отзеркаленные движения. Они смотрят на нас. Повторяют за нами. Кричат вместе с нами.       Однако совсем не то, чего стоило бы ожидать.       Лю…       …мин.       Люмин. Люмин. Люмин.       Или я задушен до бреда, или они, словно пытаясь помочь, действительно скандируют ее имя.       Сяо впивается когтями мне в челюсть, проникает пальцем в рот, царапает язык; так сильно задирает мне голову, что в ушах почти мерещится треск рвущейся артерии.       Не смотри, приказывает и подхватывает за таз, только на меня, хорошенькая омега, на меня. Но это ведь я. Подчинюсь и ослушаюсь одновременно — взгляну через слезы, сквозь кровавую, райскую пелену.       Моя Люмин. Появляющаяся когда нужно и когда нет. Опять стоит перевернутым силуэтом и смотрит, смотрит, смотрит на нас. Не шевелится. Не отворачивается. Словно не осуждает за весь кошмар, что я совершаю.       Тело выгибается в глубоком проникновении, шея отдает хрустом, в глазах безбожно темнеет, но я не отвожу от сестры взгляд. Как в ту ночь, всматриваясь в зеркало. Как в тот период течки, задыхаясь от безумия.       Скажи, Люмин, почему сейчас? Всегда, стоит мне проявить слабину перед этим миром. Надкусить и опробовать искусственно, а не по-настоящему.       Пусть мы из другой плоти, но как же похожи — говорим одно, делаем другое, совращаем, противимся, изнываем, метаемся. Сотня демонов в одном теле. Собственное соитие у рассудка и сердца. Сумасшествие от самого себя. Напасть человека.       Люмин моргает, и только в этот момент я осознаю — она единственная здесь, кто достоин цвета. У нее под веками само золото.       Вот, наше единственное отличие, которое никто не вылечит. Выбираем иначе, по глазам. Да только о каких глазах может идти речь, стоит мне опустить голову обратно и взглянуть на своего «нареченного»?       Сяо — это черная, заволакивающая кармой пустота. И у него не кожа, а бумага, которая легко рвется пальцами. Раз — и под оставшимися ногтями тянутся неестественные следы.       Нет, вот это — не Сяо.       И вокруг все еще не люди.       Но разве есть разница?..       Есть, мой надоедливый голосок. Все, попробовал демонических плодов. Не понравилось. Выхаркал обратно. И кровь, и тебя из мозгов в том числе.       Предплечьем под челюсть, коленом в грудь — резким движением опрокидываю Охотника на спину, тем самым меняя положение. Бедра разъезжаются под чужим тазом, подрагивают от боли. Оборванный вдох — слишком глубоко и хорошо.       Нин Гуан трепещет на фоне: видимо, свадебные ритуалы еще никогда не вызывали в омегах столь яростное желание оказаться выше.       Выше, да. Улыбка сама рвется наружу, стоит провести четырьмя пальцами по груди Адепта. Коснуться жемчуга на нитке, задеть шип его амулета. Сконструировать следующее действие по пунктам — и резко сломаться, почти сдаться, откинув голову назад.       Что, Итэр, добрался до самого края, раз у организма одна реакция — надрывный, истеричный смех? Или всерьез думал, что цепляться за спасение, подскакивая на чужих бедрах, раздирая чужую грудь и следуя чужим инстинктам, будет так просто?       Это не он. Двойник, демонический близнец, повторяй, Итэр, и смотри на его искаженный рот. Настоящий Сяо тебе не улыбался. И не потому, что не желает — не умеет. Возможно, даже забыл, каково это.       А так хочется научить. И чтобы это считалось за чистое безумие: коснуться пальцем его губ, мягко, невесомо, и после улыбаться самому. Глупо, завороженно, пропуская в сердце очевидный ответ, нежели удар.       Как же хочется к нему, настоящему.       — Ты не он.       Это совершается как-то само. Будто кошмар обратился очередным театром, и по рукам протянулись не нити, а ленты самой кармы. Они дергают в обратную сторону, выворачивают запястья, пытаются меня остановить.       Но слишком поздно. Я уже, сам того не замечая, оказываюсь по голову в вязком дегте. Вот ожерелье Охотника рвется и осыпается жемчужинами. Вот Моракс и его Предвестник замирают в ожидании действительно стоящего зрелища.       А вот сама Нин Гуан — красная от огня и черная от слюней. Оборачивается к нам в танце и роняет на землю факел. Поганейшая улыбка, наконец-то, сползает с ее лица.       Она понимает, что я собираюсь сделать.       Потому что сильнее собственных страхов.       Бью. Резко, не успев получить сопротивление, острым концом амулета точно под челюсть Адепта. Один раз вглубь и режущим — поперек. В сотый раз окрашиваясь в символичный красный. И в такой же раз сдерживая крик.       Почему же боюсь людей? А кто, как ни мы, способны вот так — приобретать одно и убивать другое?       Нин Гуан налетает на меня со спины, верещит и дергает за волосы, да только уже никак помочь не может. Амулет раздирает кожу Охотника, мягко, правильно, стремительно обнажая не внутренности, не кости, нет, а самое настоящее полотно…       Из съеденных глаз.       Живые, в сетке капилляров, плавающие в сукровице. Смотрят на меня из-под плоти Адепта, прямо из кровавых отверстий, и будто взывают к стыду за преступление.       И вас изрежу.       Затем Волю Небес, потому что осточертела. Этим же амулетом — забью ее разинутую пасть до самых гланд, однородной массы из ошметков и зубов, дабы не визжала больше мне под ухом.       Кадзуху, сбивающего с ног. Альбедо, перехватывающего за руки. Весь Мондштадт, весь Ли Юэ — забиваю кулаками, остервенело впечатываю ногами в землю. И Моракса с Предвестником, этот дьявольский дуэт, оставляю напоследок. Они даже не сопротивляются.       С вывернутыми легкими, с собственной перемолотой кожей, до пелены, судороги, новой смерти изнутри — я бью и, наконец-то, кричу.       Пока не остаюсь один на один с дорогой Люмин.       И пока не опрокидываю ее на спину яростным ударом.       Сквозь красную землю.       Мы летим прямиком в пустоту…       Что это? Бездна?..       Было неожиданно: чернота резко меняется на звездную бесконечность, и вместо крови кожу обдает холод тумана.       Наверно, такое можно прировнять к раю: ни боли, ни дрожи; оказываюсь полностью одетым, почти уцелевшим, если не считать искромсанных рук да отсутствие пальца; и здесь так тихо, мертвенно-безмятежно, что голова разбухает от внутреннего писка.       Никого. Исключительно Люмин, повернувшаяся ко мне спиной.       — Иллюзия, — обессиленно зову ее. — Посмотри на меня.       Она слышит. Реагирует. Медленно-медленно обнажает профиль из-за плеча и кидает на меня взгляд.       Вот она, бессмертная Луна среди миллиарда погасших звезд.       Люмин подвластно все: разжечь тепло или растереть его меж пальцев, расписать сам космос или же отнять у него все краски. Она ведь болид, вольный всполох бесконечности, само преломление невозможного для каждого мира.       Родная мне и такая чужая, оставшаяся рисунком на плакате — другим.       Небо скрывает многое, но люди к загадкам не стремятся. Наоборот, они тянутся к светлому — всегда спасительному, но уже неимоверно уставшему.       Я усмехаюсь ей в лицо.       А что до темного? Люмин не отвечает на мою эмоцию — и в этот миг, где-то за небом, разрываются жалкие остатки звезд. Она холодная, поглощенная всеми безднами одновременно, без белого оттенка в элементах одежды.       — Я завершила свой путь, — Люмин гордо вздымает голову. — А что насчет тебя?       А ничего. Правда, сестренка, ни-че-го. Мой путь окончательно запутался, а потому и следующие слова получаются слишком легко:       — Мне нужно тебя убить, чтобы вернуться в реальный мир. Ты — мое последнее испытание.       Даже спрашивать не надо, как я это сделаю. После убитого Адепта со сгнившими глазами и живыми под плотью — тем более.       — Так уверен, что я одна из демонов? — язвит Люмин.       И не переубедит тоже.       — У тебя ее лицо, — пытаюсь подняться на ноги. — Ее голос, взгляд. Но вот аура… нет, совсем не от Люмин. Не смогла подделать, да? Знаешь, почему? — смотрю на «сестру» жестко, почти вызовом. — Люмин источает запах звезд. А у тебя, демоническая грязь, разве есть хоть малейшее представление, какой аромат имеют звезды на самом деле?       Ты проиграла, иллюзия. Сразу же, как только появилась.       Давай, сделай первый шаг, выхаркай всю карму, раскрой истинный безглазый лик. И покончим уже с этим. Ведь чувствую — больше не могу балансировать между реальностью и этим проклятущим сном.       — Ты прав, — Люмин вдруг улыбается. — О звездах я ничего не знаю. Зато о тебе… Каким ты был, впервые просыпаясь в этом мире.       — Заткнись, — скалю зубы. — Я сыт по горло вашими…       — Яркое, улыбчивое явление, — она не слышит меня. — Ясные мысли, понятные задачи. У тебя были не чувства, а мягкий, податливый пух. Созвездия сияли над твоей ладонью так желанно, что все, кого ты встречал, были готовы ослепнуть. Правда, один из них сгорел окончательно. Как ты там говорил? Убрал мешающее звено и проник в самый темный угол?       О, нет. Демон будет испивать меня по болезненным точкам, пока не доведет.       — И какой сейчас, Итэр, — продолжает фантом. — Посмотри со стороны. Кем ты стал? Озлобленное, неконтролирующее себя животное. Спишь в окружении своих же монстров, расставляешь ноги перед их предводителем. Братец, а как же я? Что у тебя с мыслями? Да пусти чужака в твою голову, разве он что-то поймет? Лихорадочный, неясный бред. Ты как оголенный нерв. Если я коснусь тебя сейчас — ударишь?       — Ударю, — отвечаю без колебания. — И проснусь.       Сестра усмехается. Даже не так — издевается, обходя вокруг и не отрывая взгляд.       — Таким, как и все, — в ее пальцах наливается знакомое белое золото. Потерянный меч. — Солнце согревать не может, да? Солнце давным-давно осталось под трупом в темной спальне? Солнце разорвалось в пальцах Охотника? Ну скажи мне, дорогой сестренке, как тебе нравится следовать низменным потребностям.       — Я имею право на слабость.       — Никто не спорит, — остановившись за спиной и пристроив оружие мне к лицу, Люмин шепчет уже на ухо. — Если бы ты родился простым смертным. Но нет. Ты особенный. Так что же ты творишь? Может, хоть теперь исправишься? Вспомнил, не так ли, что неизвестное божество пыталась утаить? Каждый мир — одно и то же. Все сломаются. Вся наша помощь — пустой звук.       И всякий чужеземец — поддастся бессмысленному разговору.       — Раньше — может быть. Сейчас же слабейшие и сильнейшие заставляют себя подняться на ноги, — что-то скребется у меня в горле. — Я сломался и выжил на их глазах.       — Нет, ты просто остался, нарушитель небесного порядка, — этот самый меч царапает мне подбородок. — Как же не поймешь? Альфы поверили тебе? Омеги бросились к ногам? — еще одно движение демона и новая царапина. — Ты уничтожил их, а не помог. Даже своего ненаглядного Адепта. Если бы не твои сладкие нравоучения, вечное «хочу» и «могу», может, он бы и не кричал сейчас так громко? Совершал свою работу, привычно стиснув зубы? Наверно, это и есть человеческая боль, ее апогей, когда не можешь не кричать?       Наоборот, Люмин. Удивляйся этому или нет.       Апогеем нельзя назвать кровоточащее от криков горло, увядшее изнутри и слишком жаркое извне.       Настоящая вершина — молчание. Простое осознание, что те слова, ненависть, усталость, мольба другим и самому себе, в одно мгновение разъедает нёбо. И все. Ни крика, ни стона. Ты даже губы распахнуть не можешь, чтобы выдавить из себя что-то вроде…       Напоминания, что вообще живой.       Не получается. Подать знак, хоть как-то, сморгнув зуд слез или протолкнув слюну по горлу — нет, уже не выходит.       Ты стоишь и неизвестно каким усилием забиваешь обратно в грудь случайные, воющие звуки, раздирая грудную клетку и комкая солнечное сплетение.       Ты теряешь способность дышать.       Вот она, Люмин, боль. Действительная. Перекрывающая собой каждую пройденную смерть.       — Итэр, ты вживил в орудие то, что категорически нельзя, — лезвие опасно проходится под челюстью. — И какой теперь от него прок? Не справится с демонами, ведь у них — твое лицо. А это уже контракт. Нарушение. Конец его бессмысленного существования.       — Справится.       Из последних сил, не раздумывая. Как подступил судорожный вдох, так и сорвался вместе с ответом.       — Н-да? Если и справится — ты ведь все равно добьешь. Уйдешь, — давление на рассеченный висок. — Как те Яксы — оставишь его, несчастного Охотника, одного.       Замолчи…       — И знаешь, что будет хуже всего? Он на это никак не отреагирует. И ничего не скажет. Такая крошечная месть тебе…       Замолчи, замолчи уже!       — Носителю белого цвета на груди, — ее гадкий язык собирает кровь с брови. — Карма, которая заражает неправильными мыслями не просто смертных — самих Архонтов. Молодец, братец, ты подтолкнул их к действиям. Ты попытался. Но в этом путешествии — не получилось. Ты не перепишешь закон. Тейват станет тебе конечной точкой. А эта пустота вокруг нас, Бездна, мертвый космос, черные дыры — твоей душой.       Рука демона на затылке. Первые багряные следы на лезвии.       — За себя, за Люмин. Как ты и говорил.       Мгновение для предсмертных слов.       Чем не последнее желание? Я и Люмин, пусть и ненастоящая. Мой долгожданный покой с привкусом дождя, где нет ни огня, ни «ока за око», исключительно гниющая боль в ребрах и фантомная — на обрубке у костяшки.       С пути сбился. Зато реабилитация прошла успешно: тоску вытравили пленительным-настоящим, неумелой лаской разгладили образовавшиеся углы. Эмоциями взбодрили: что там монстры, что там Ужас Бури, хоть Одиннадцатый Предвестник Фатуи — подайте мне еще.       Влили в рот живительный адреналин. Пробудили сердце руками Адепта и вдохнули в меня то, что считалось давно потерянным.       Это была бы прекрасная заключительная часть для никчемного путешественника.       Но ключевой момент — была бы.       Потому что верно говорит «Люмин»: хочется ударить. Погрузить пальцы в углубления ее черепа и, вслед за приспешниками, разорвать на крошечные частицы.       Дома всегда встречала иллюзия. И под косточками, изо дня в день, бесконечно чередовался с чувством яд.       Злость.       Человек, что еще сказать? И ничто человеческое не чуждо. Будь то отсеченная ладонь почти невиновного альфы или же попытка искупить вину.       Говорить одно, но делать по-другому.       Готовясь к худшему и стремясь к лучшему.       Чужеземец, как говорил Сяо. А значит… нужно быть выше этого?       И правда. Всегда, стоило ему произнести вслух ненавистное прозвище, мне хотелось быть немного выше.       Не к звездам.       — Хорошо, — отвечаю «сестре» и, оборачиваясь, перехватываю ее меч. Легко, плавно. Просто сжимаю лезвие четырьмя пальцами. Просто позволяю новой боли разлиться темными струями по запястью.       И просто улыбаюсь. Так, как бы, наверно, улыбнулся прежний «я», который только-только проснулся на берегу нового мира.       — Как я и говорил. Несу наказание, ведь ничего не бывает случайно. Тейват — моя конечная точка. В мертвом космосе случаются яркие взрывы. И в этом путешествии, на самом деле, все получилось. Нарушитель небесного порядка не побоялся кары. Скоро ему вся Вселенная обрушится на голову. И знаешь? Ни ты, ни безымянная богиня, никто меня не остановит. Хотя бы одному клочку земли… я покажу настоящее. Как было у меня в мире.       Взгляд «Люмин» сейчас — это один-единственный крик: что же я такое?..       Животное, ты все правильно подметила. А насколько особенное и разностороннее — оставим вопрос открытым. Хотя, моя дорогая «Люмин», тебе уже ответ ни к чему.       Забытой силой я выискивал тебя в реальности, собирал по очагам, вычищал из-под корней Ли Юэ. Вытягивал тебя из бессмертного тела и наматывал на кулаки кармическими лентами. Принимал правила твоей игры, терпел твои проказы, даже когти не сбрасывал с шеи, когда ты подкрадывалась со спины.       Но сейчас, наконец представ лицом к лицу, я испепелю. Ткнусь лбом в твой и выплавлю все золото из глазниц.       Живьем сожгу.       Выдерну из рук вены и выпущу тебя вместе с зараженной кровью.       Уничтожу темноту Бездны белым светом.       А после, задыхаясь, спрошу у мертвого Архонта, бывшего хозяина Сяо: ритуал исполнен? Вот мои страхи, вот мои желания — убиты и сквозь человеческое забыты. Ни Люмин, ни друзей, даже Адепта, над которым ты истязался в свое время, уже нет.       Так позволь же мне после всего пройденного… по-настоящему открыть глаза.

      — Избавь нас от светлейшего, обезглавь его, Охотник, да возглавь всех нас, смерть Солнцу, смерть Солнцу…       — Пошли прочь, дьявольское отребье.

      Просьба была исполнена. Да только первое чувство совсем не легкость реального мира. Вместо спасения льется желчный сок из моего горла — вся накопившаяся в организме чернота.       Удушливые комки. Почти ошметки раздробленных органов. И так ненормально много, что втянутая кожа живота вот-вот разорвется об ребра.       — Унеси его подальше от одержимых.       Запоздалый импульс бьет в мозг, когда кто-то забирает меня из чьих-то бережных, горячих рук.       Что, Итэр? Забыл со своим таинственным спасителем, что такое боль физическая? А сейчас мы тебе напомним.       Фантомный смех рвет голову, постепенно умолкая. И боль, которая не ощущалась до, резко брызжет на меня всеми красками.       Висок окатывает жгучая, пульсирующая волна.       Кровь, капающая с ресниц, отяжеляет веки.       Легкие-вакуумы обхватывают каждый осколок.       А ладони, что слушались в момент дьявольских утех, перестают существовать.       Не чувствую. Не могу рассмотреть. Даже пошевелить, сжать и разжать пальцы, если они вообще остались — уже не пытаюсь.       — Итэр, — неужели Кадзуха? — Только не засыпай, слышишь? Не засыпай…       Слишком много мыслей за раз. И все они такие мутные, пугающие, высохшие на глади перемолотого мозга, что проще было бы умереть на месте. Выскользнуть из чужих рук и закрыть глаза назло просьбе этого не делать.       Помочь самому себе.       Правда, позвольте мне немного отдохнуть. А потом со всеми разберемся. Все сделаю, честно, что прикажете, что попросите, но только дайте перетерпеть эту боль…       — Разбудите его!       — Он не реагирует!       Слышу, все слышу, каждый размытый голос. Сейчас… одну минуту покоя…       — Все Миллелиты, кто еще стоит на ногах, ко мне!       — Приготовить нефритовые копья!       — Алькор, не зевать!       Нечто холодное внезапно капает мне лицо.       — Адепты, не выпускайте из виду смертных.       — Давай, ископаемый, проверим, на что ты способен против одержимых.       Адепты? Разве… разве они не должны охранять народ Ли Юэ в своих обителях?       — Почему эта дрянь не умирает?       — Не-ет, тут уже нефрит не поможет.       — Только поглотив, мы сможем очистить…       — Нам придется отогнать всю нечисть к Охотнику.       Что они сказали?..       Казалось бы, простая фраза. Но именно она заново разгоняет пульс, перекрывая противный писк и рождая осознание — в чьих же руках я недавно был.       Нет, подождите, еще раз — что вы сказали? Отогнать демонов от города, хорошо. Но вы же не хотите натравить их на Охотника? Правда? Мне же это почудилось сквозь горячечный бред?..       Вы, хранители всего живого Ли Юэ, вы же не допустите, чтобы сама карма попросту разорвала его… на части?       Вы же не позволите ему так легко погибнуть в ней?       — А не слишком ли на одного?       — Таков контракт Адепта.       — Это дикость.       — Смеешь нарушать слово? Не влезай хоть здесь, нахалка из Цисин.       Мокрое на лице становится невыносимым. Но хуже того — пахнущей кровью.       В рот крошечными каплями, точно дождем, проникает настоящая кровь.       О чем там шептали дурные мысли? Еще одна минута как помощь самому себе?       Смаргиваю их вместе с кровяными брызгами. И выплевываю вслух вместе с неожиданной злостью:       — Я не позволю.       Человеческая слабость. Подчинение страху. И не тому, что душил ненастоящей улыбкой да прятал под кожей остатки глаз. Именно своему, живому. Пусть даже в агонии, сбрасывая с себя холодные руки и скуля от боли.       — Итэр, — не разбираю чей голос, — тебе надо…       — Не надо.       Как говорил один Якса: в этом мире всех не спасти. А мы все равно попытаемся. Хоть кого-нибудь и хоть как-нибудь. Простое обещание, что заставляет подняться на ноги.       И простое «страшно за тебя», что вынуждает меня чувствовать.       А потому, Сяо, даже не смей рычать в моей голове.       Кровавый дождь облачает Ли Юэ из черного в блестящий красный. И бойцы, пережившие испытания своих демонов, больше не выглядят как люди. Теперь это город живых мертвецов: у них нет силуэтов и нет лиц, только маленькие прорези — блеск поистине обезумевших глаз.       — Мне, — кровь следует за каждым моим словом, — понадобится… ваша… помощь.       Какое-то неправильное «око за око». Однако Адепты, на удивление, больше не зовут меня «наглым чужеземцем». И никто больше не отступает мне за спину.       Так ведь гласила легенда: искупавшись в кровавой реке, вступите же на чистый берег. Убейте в себе одно, но приобретите другое. И плевать на законы остальных миров — будьте выше.       Опять же — не к звездам.       Их уже не одолевает ужас. Наоборот. Они — люди Ли Юэ, Миллелиты, члены Цисин — его вселяют: кровь превращается на лицах в боевые маски, копья тянутся вперед, глаза горят, а рты кривятся в оскалах не хуже демонических.       — Мы не будем поглощать нечисть! — женский крик сквозь песню мук. — Мы ее выжжем!       Настоящая Воля Небес узнается в красном безумии по висящей руке и неестественно вытянутой фигуре. Ведь кто еще, как не она, будет сохранять осанку в такой момент?       — Только сообща и никак иначе.       Нин Гуан дрожит, шатается страшно, но подходит ко мне, не падает. Еще и голову вздымает, демонстрируя во всей красе черный, кровоточащий ожог на лбу — знак, что она смогла.       Так и рождается наше подобие кошмара. Только здесь не зверье, а просто люди и Адепты. Разбитые, испитые, изнутри убитые. Выстроенные для очередного ритуала.       — Нет гарантии, что получится, — Шэнь Хэ прикрывает волосами вмятины на теле. — Но что ж, привлечем к себе одержимых и напитаем тело Путешественника нашей силой.       У Кадзухи местами разорвана и выжжена одежда — точно молния прошлась. А у Гань Юй надломаны рога да располосовано символами лицо — будто наказание за выбор смертных, нежели бессмертных.       Я же заставляю себя поднять руку — сквозь тошноту и отвращение. Смотрю и вбиваю в мозг: помни, Итэр, что совершали твои ручонки в увиденных мирах, вот тебе за своеволие, вот тебе за настоящее, вот тебе…       Загрызенная до свисающих шматков мяса правая рука, который ты держишь меч.       А удержишь ли теперь, когда осталось четыре пальца? Излечишь ли то, что кажется безвозвратно отравленным?       — Смертный-то не развалится? — Хранитель Облаков подобна язве. Но стоит ей отдать должное. Адепт, несмотря на неприязнь, буквально вонзается клювом в землю и подтягивает свое омертвевшее тело к нам.       — У него крепкая плоть и сильный дух, — отвечает Владыка Лун. — Что три формы энергии Адептов, что людскую — все выдержит.       Выдержу.       — Будет немного больно, — предупреждает Гань Юй.       Переживу.       — Ни шагу назад, — приказывает Воля Небес.       Сможем.       Раздается возглас Кэ Цин, грохочут нефритовые копья Миллелитов, бунтуют люди Алькора — и реальность, эта темно-красная чума, замедляется настолько, что каждый звук обращается в жуткое эхо.       «Дождь», рассыпающиеся здания, взрыв пыли.       Демонические визги. Почти волчий гвалт в ответ.       Еще одна имитация животных.       И новый танец смерти: Миллелиты начинают отступление, а нечисть ведется на их уловку.       Кто-то в мундире Ли Юэ, кто-то в тряпках Похитителей сокровищ, а кто-то в шкуре представителя Фатуи. Оболочки у демонов разные, а все равно поголовно омерзительные.       Черные разводы никак не смываются под их сгнившими глазами.       Но моя рука не дрожит. И рядом поднятые — тоже.       Вспоминай, Итэр. Как учил вместе с Сяо: в самую темноту, кожа-мясо-кости, вспарывая, сжигая, чтобы окончательно, навсегда. И как удалось лишь один-единственный раз, там, в деревне Цинцэ…       А почему не должно получиться сейчас? Пусть и без поддержки Люмин, без помощи Сяо — надо верить. Клеймо смертника не возникнет на коже.       Потому что я уже. Давно. И не из-за кармы.       Чувства.       Оно действительно губит. Но в этот миг — лишь насыщает. Так сильно подпитывает тело энергией, что солнечное сплетение не выдерживает — будто разрывается.       Когда золотистый свет льется по фигурам, люди щурятся, но не пятятся назад.       Но когда свет с громким звуком ломает мне нагрудный элемент, то на глаза каждого разом накатывают слезы.       Из «немного» мне становится слишком. Слишком больно.       И тогда Адепты прикрывают нас ценой собственной жизни.       А они, истинные герои Ли Юэ, те самые близкие, ради которых и не страшно сейчас распасться в пепелище — разводят руки в стороны.       Свет режет красный мрак. Демоны в беззвучной агонии раздирают лица.       А вдалеке замирает наш Охотник.       Возможно, так и должны подходить к концу легенды. Без криков, без слез. Коротким, но таким ярким мгновением, что даже сердце, загнанное вглубь горла, перестает стучать.       Нет, не «возможно». Если когда-нибудь закончится моя история, то правда — пусть лучше так, как в эту самую секунду.       Держа руку перед собой и против боли разжимая пальцы.       Совершенным белым цветом на запястье.       Моей долгожданной силой…

— Пощади нас, Охотник. И убей, убей его. Смерть свету, гибель Солнцу… — Забудьте. Он — мой.

      История еще не закончилась. Что и подтверждает сознание, восставшее из золы.       Все размытое, заторможенное; прекрасный белый растворяется окончательно, уступая место золотому оттенку стихии.       В непривычной тишине я вытираю предплечьем лицо, разлепляю склеенные кровью веки и медленно прокручиваю мысль: весь мир будто разом…       Замолк?       Застыл. Словно удостовериться, что весь алый осадок остался на дне.       Больше никакой крови. А значит, можно и ожить.       Небо сереет, из-за чего неясно, день сейчас или ночь, к ногам подступают хрупкие комья тумана. Решаюсь на осторожный вдох — и с легких, наконец-то, сходит копоть кармы.       Свежо. И долгожданно легко.       До мурашек.       Неужели?..       Подобным вопросом задаются и остальные. Трут лица от крови, оглядываются по сторонам, друг на друга… и ничего. Цисин не оглашают победу, Миллелиты не бросают клич. Даже бунтари с Алькора боятся нарушить молчание.       Лишь Архонт знает, сколько времени мы стоим так.       Наверно, тишина — это лучшее после нестерпимой боли?..       Несомненно.       — Они все равно… — раздается первый источник звука. Это Кэ Цин подбирается на четвереньках к телу Миллелита, бывшего одержимого. — Они все равно мертвы. Каждый, кто оказался под кармическим влиянием…       — Нечисть выжгли, оболочки остались, — отвечает Шэнь Хэ, и Гань Юй осторожно касается ее плеча. Уж слишком резко это было оглашено. — Главное, что они обрели покой. Взгляните сами, госпожа. Их умиротворенные лица — вот, для чего мы шли на риск.       Попытались…       — Да, — кивает Кэ Цин. Скорее успокаивает саму себя, нежели действительно соглашается. — Да, верно.       …и лучше уж так, чем ничего.       Тишина уходит, и красные фигурки людей отрешенно приступают к своим действиям. Будто ничего и не было. Даже Воля Небес возвращается к обязанностям — отдает приказ перенести все тела к берегу. «Фатуйцев», как спросил один из Миллелитов, в том числе.       Каждый, так или иначе, заслуживает покой.       Но я, смотря на свою ладонь, на онемевшие четыре пальца, пристально, бездумно, рефлексом втягивая ртом воздух, почему-то никакого спокойствия не ощущаю.       Что-то не так.       И новый вдох это подтверждает.       Жую губы; сейчас, без паники, сейчас, еще немного, как разум встанет на место, а желчь сойдет с языка, так отгоню дурные мысли.       Я распробую воздух заново, и все будет хорошо.       — Ты что-нибудь чувствуешь?       …ничего хорошего.       Адепты шепчутся между собой, едва уловимо, никто даже не замечает. А я слышу. И каждое их слово бьет мне по разбитому виску.       — От Охотника?       Еще один вдох. До жжения в самом горле. До кольнувшего ужаса где-то под ребрами.       Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…       Найдись.       — Его запах, — обрывисто, несвойственно спокойным Адептам. — Я не могу уловить его запах.       Исчез.       Из сотни оттенков, принадлежащим альфам — одного его нет.       Это выбивает. Мгновенно. Ведет в таком голодании, что я уже ни черта не соображаю.       Ломаюсь. Буквально. Наизнанку, обратно, перекручивая кости, одной рукой дергая за волосы, выкрикивая про себя его имя, и так несколько мучительных раз, пока у меня окончательно не пропадает возможность нормально дышать.       Не выдох — воющее отчаяние.       Животное отупение без желаемого.       Я обязан его найти. И пусть не связан, не помечен, не его выбор, не его омега, да вообще плевать.       Он нужен мне.       И, видимо, я устремляюсь вперед под таким аффектом, что люди едва ли не причисляют меня к одержимым — что-то испуганно кричат вслед.       — Итэр, стой! Там все выжжено кармой! Куда ты идешь?!       Кэ Цин хватает меня за плечо, пытаясь встряхнуть от наваждения; заглядывает в глаза, что-то говорит, почти вопит, а я ее не слышу. Вот ни одного слова больше — она просто шевелит губами перед моим лицом.       Да и что говорить про слух. Я ее даже тактильно не ощущаю, когда освобождаюсь из хватки.       Найти, найти, найти…       — Пожалуйста, — а потом все, наступает окончательное безумие, поехавшая голова. Исколотый инстинктом, я ей угрожаю. — Уйди с дороги.       Что сделает омега ради альфы? В прямом смысле пойдет по головам?       Или нечто похуже?       Конечно, Кэ Цин это знает. И, конечно же, она с легкостью распознает животный блеск в глазах.       Иначе бы не отступила.       Гавань остается позади. И я даже не замечаю это: мечусь, как одичавшая зверушка, по каким-то тропам, сквозь какую-то листву; расчищаю себе путь уже не предплечьями, а прямо ладонями, одеревенелыми пальцами, пятная кровью все вокруг.       Раньше каждый уголок Ли Юэ был им пропитан.       Сейчас же хочется осесть на колени и попросту взвыть.       Возможно, я так и поступаю. Но не запоминаю этого.       В голове сплошное       серое       ничего.       По имени вслух не зову. Отчего-то боюсь. Да и удалось бы в этот момент выдавить хоть одно разумное слово?       А если… выжигая нечисть из людских тел, мы… его…       Да о чем ты таком думаешь, Итэр!       Быстро поднимись. Иди дальше. Ищи, выслеживай, он жив, конечно жив, убить неубиваемое, самого Охотника на Демонов, как подобная дрянь вообще возникла в мыслях?       А паника-то грызет…       Еще и обстановка в этом помогает: не лес, а темно-серая масса с пеплом под ногами, один в один как долина Гуйли; и ветви, вновь напоминающие скрюченные руки, марают мне лицо черной слизью.       — Алатус?       Я так и замираю с ладонью у лица, когда слышу голос — женский, такой задорный, но такой… иллюзорный.       — Алатус, — теперь эхом мерещится мужской.       Нечто проскакивает в темноте — и то ли бес, то ли иммунитет после испытаний, вот что-то дергает меня за руку, повелевая идти следом.       Красный, синий, терракотовый. Чуть позже — фиолетовый, крупнее предыдущих.       Четыре оттенка.       И зовут пятого — Алатуса.       Если не сами Яксы, тогда кто же приводит меня к Адепту? Кто открывает мне глаза, при этом опутывая голову гнилой патокой?       Это страшнее любой игры разума. Хуже чужого прикосновения, пустого взгляда демона и весьма живого — под его плотью.       Неважно кто. Тут другой ответ: теперь, Итэр, все происходит на самом деле.       Всякая нечисть — настоящая.       И падаль, имеющая мое обличье, тоже.       Раздробленные глазницы, блудливая улыбка. Мерзкая гиена, тот самый другой Итэр… он просто сгрызает часть лица Адепта.       И так быстро проникает ему под кожу, что я не успеваю даже закричать.       Срываюсь к Сяо. До хруста костей и новых пятен крови от ладоней, словно все еще под инстинктом, и никогда не выживания. Тяга, изнеможение, оплетенная вокруг шеи нить, вытесненный им кислород — какого угодно инстинкта.       Но обязательно непроизносимого вслух.       Его тело слишком тусклое — нефритовый всполох разбавили водой, а потом залили въедливым черным. Голову, руки, ноги; стертую, как от сильного удара, землю, иллюзию ожогов, каждый нарыв от кармы.       Он вжимается изодранным лицом в эту черноту, стискивает ее в кулаках, выгибает спину; позвонки топорщатся, а лопатки разодраны настолько, что и шрамов, напоминание о крыльях, уже не разобрать.       Все вокруг Сяо обуглившееся, липкое. Я сам, поскользнувшись, оказываюсь в этом — стоит лишь дернуть рукой, как следом протягивается целая паутина.       Если средь нечисти я забивал в мозг последнее действие — убить, то сейчас… как быть? Силы больше нет, а если бы попытался, то Адепт бы меня не простил.       Иногда говорят: не знаешь — не лезь.       А я не могу.       Когда Сяо глушит стон в земле, я просто не могу.       Потому что он — мой.       — Только подойдите, — сквозь зубы, новой угрозой. — Только троньте его.       Так выглядит внутривенное безумие: когда кладешь голову ему на спину, обхватываешь руками, закрываешь собой; и нет ничего важнее, как его угасающее тепло, его едва ощутимый пульс и даже его кровь, остающаяся на губах. Все, что мне надо — припасть как можно ближе, не боясь, не брезгуя, почти поцелуем сказать самое важное…       Будучи всегда под защитой, я буду защищать в ответ.       Улыбнусь подкрадывающимся «Яксам» так, словно я сам — один из демонов.       Мой. И никто не заберет. А если и смеют пытаться — бросаются вперед фантомом, разрезом от уха до уха, длинными когтями, — то я больше не отдаю себе отчета.       Стиснуть лицо одного из «Якс» и отшвырнуть подальше — да ради такого и ладони не жаль. Хоть всех пальцев лишусь или же откусят по самое запястье — мне уже так неважно.       Сяо — мой. Мой и ничей больше.       Ради него не больно, когда ногу раздирают демонические клыки.       Ради него не страшно, когда уродливое подобие защитника Ли Юэ пытается дотянуться до моих глаз.       Разворошить вместе с веком. Вырвать из глазниц. С чувством раздавить меж пальцев — клинообразных наростов. Испить само Солнце… Разве у тебя, демон, еще окажется в клешнях такая возможность?       Хватай и пожирай.       Однако в мое плечо впивается уже другая рука, не менее жесткая, и голодный «Якса», клацая зубами, в итоге остается ни с чем.       Даже осознать не успеваю, как оказываюсь за спиной Сяо.       И воочию вижу то, что вынуждает каждую нечисть беспокойно попятиться назад…       Оскал Охотника на Демонов. Шире всех предыдущих из-за оторванного куска лица.       — Отдай, — взывают несуществующие голоса. — Отдай нам губительный свет.       Всякую заразу нужно выдирать с корнем, верно? Меня — до последнего отблеска элемента на груди. Но остатки кармы — пока не разорвется злосчастная цепь.       — Вы… что я вам сказал?       Сяо спокоен, насколько позволяет боль, а потому страшен втройне. И его внезапный выпад, нефритовая вспышка в сопровождении чужого визга, просто выбивает мое дрожащее сердце из-под ребер.       Я в холодном ужасе.       И он в холодном рычании:       — Мое — не трогать.       Одними пальцами отделяет от шеи дьявольскую голову.       Собственные страхи да желания — Сяо вылавливает, раздирает и потрошит. Искуснее меня вымазывает чернотой не только рот, а все лицо. Свирепее всех выжигает легкие ядом, а разум — неустанными криками падших.       Он сплевывает, облизывается, по-настоящему вкушает, и даже меня успевает увести к себе за спину в очередной раз.       Это злое удовольствие именно для Охотника. Но забытое облегчение именно для Адепта.       Клыки на шее синего фантома.       «Бонанас»       Когти на лице красного фантома.       «Индариас»       Остервенелые, почти сумасшедшие рывки, вбивающие терракотовый фантом в землю.       «Меногиас»       И точная, нещадная четверка ударов по рукам последнего, самого крупного, фиолетового.       «Босациус»       Нет, такое нельзя назвать облегчением. А потому вся боль, что сейчас изводит мне голову пульсом, раскалывает позвоночник и гниет в районе ключиц, не является моей.       Это его голос средь моих мыслей. Его тихое-тихое, опадающее кусочками пепла не спасение, а изнеможение.       Карма не щадит. И если смертных она раскладывает на черные гематомы, на чужой гнев вместо собственного отчаяния, то бессмертного… удерживает. По рукам, по ногам, вдоль туловища и под самую челюсть — крепко-накрепко лелеет в боли.       Сяо откидывает голову назад, и с его губ взметают черные брызги.       Карма не подчиняется. Сколько не тяни, не дергай, не раздирай зубами, все равно не увидишь долгожданных швов. Прямо как на ошейнике, где было выгравировано имя. Или как в контракте. И там, и здесь — не выбраться.       Сяо медленно оборачивается ко мне, и видят сами Архонты — его взгляд не сулит ничего хорошего.       Карму не убить. Да и зачем пытаться? Или так хочется поверить, что вовсе не безгрешен? А кто затыкал рты молящим о пощаде? Кто вникал приказам? Кто так жадно просил еще и еще, больше тел, больше омег, их кровь, крики, цикличное «не надо»…       Сяо не позволяет даже испуганно вздохнуть — резко впечатывает меня спиной в землю и нависает сверху.       Карма будет нашептывать свою песню. Ешь, Алатус. Убивай, Алатус. Никакого нового имени, это был бред, лихорадка, сладкий сон, фантомная боль. Ты же чувствуешь ее иногда, верно? Рядом с лопатками, некогда прекрасные крылья. Или выше, у шеи? Вмятины от ошейника, так идущего тебе к лицу.       Я не шевелюсь. Не могу, когда Сяо проводит когтями в опасной близости. Висок, щека. Цепляет губы. Втягивает носом мой запах. Обнажает зубы.       Карма не позволит. Слышишь, Сяо? Убери руки, свои грязные, разлагающиеся, не по локоть — по плечи в крови.       Я улыбаюсь через силу.       Она раздавит тебя, оголит, и не только плоть — остатки хоть какой-то души. Так разворотит, что будешь плакаться собственными глазами. Так стянется лентой, что не ребра, нет, все органы, точно под решето — вывалятся запекшейся массой.       Боль станет тебе инстинктом.       Боль обернется тебе успокоением.       Бесконечно.       Хочешь того или нет.       — Ты не он, — мои слова на его языке. — Не он.       Как верно подмечено: хочешь. Охотник на Демонов не может хотеть или мечтать. И что там еще приписывают людям? Чувствовать?..       Сяо чувствует: потеря солнца будет мучительнее кармы.       Понимает: погиб-то давно.       Поэтому бьет. Жестко, словно боясь усомниться. Беспощадно, что-то с треском разрывая внутри.       Кулаком рядом с моим лицом.       Туда, где из-под земли мерещится его последний страх.       Не хочется. И все. Так необъяснимо, что никакая карма уже не удержит. Пусть выбивает суставы — вправит конечности обратно. Пусть рвет вены — обмотается новыми. Пусть польется хоть тягучим бордо по голове — он все равно найдет силы разлепить глаза.       Натерпелся прошлым. Все, достаточно. Больше не желает.       — Не стану подчиняться, — удар.       Не перед кем склонять голову против воли. Нет того, кого бы он звал Хозяином. Почти свободный человек. А значит, контракты, ярлыки, ленты из собственных грехов — все можно содрать с кожи и начать заново.       — Я не стану подчиняться, — всплеск крови.       Властелину Камня не удалось, у братьев да сестер не получилось.       А вот он ради них — сможет.       Когда в пальцах распадается ненастоящее золото, и близко не имеющий тот пленительный запах звезд, лживое Солнце с лицом Путешественника, то Адепта по инерции бросает вперед.       И так, если бы он освободился от въедливых оков.       Почему «если бы»?       Впервые за две тысячи лет… руки Охотника на Демонов движутся по его собственной воле.       И нет никаких       поганых       лент.       — Все, — я шепчу для Сяо самое желанное и нужное сейчас. — Тише. Все закончилось.       Плохое уйдет. Не навсегда, конечно, еще обязательно нагрянет вновь. Но пусть чуть позже.       Не нарушая этот миг: веду пальцами по уцелевшей щеке Сяо, аккуратно по царапинам, прогоняя черноту, успокаивая дрожь; все еще под ним, в ловушке расставленных рук, так плотно к телу, что его сердце бьет по моему.       Нет, Сяо не пахнет кровью. Все-таки дождем и цветами цинсинь — больше.       И глаза у него совсем не злые. Исключительно уставшие.       Слегка потерянные.       Самые-самые прекрасные.       — Все закончилось, — повторяет.       Сяо так смотрит на меня, что внутри золотится настоящий рассвет.

***

      Берег Гавани Ли Юэ сейчас, наверно, считается самым тихим местом во всем Тейвате.       Вчера здесь был порт — влажная брусчатка, задорный крик рабочих, запах соли. Сегодня же — мысль, что придется все отстраивать вновь. Это не проблема. Здания возвысятся, величие вернется. Все можно восстановить.       А насчет человеческих душ… тут честного ответа нет ни у кого.       Они вступают по черному песку голыми ступнями. И, как говорилось в легенде, в абсолютной тишине — только волны, совсем уж мелкие, приветствуют их шелестом.       Туман не сходит. И небо все еще не приобретает краски. Хотя, пусть остается серым. После красного с черным — так намного лучше.       Нин Гуан идет первая. По развалинам, прямо в грязь, раздирая стопы. Старается. А все равно неловко оступается — падает коленями в песок.       Совсем не к образу главы группировки Цисин.       Гань Юй и Кэ Цин верно подоспевают к госпоже на помощь, но ее не оказывают. Капитан Алькора останавливает их быстрее:       — Сама встанет.       И правда — Воля Небес сама поднимается на ноги и дрожащей рукой отряхивает то, что некогда являлось прекрасным нарядом. Взмахивает волосами, оголяет ожог на лбу, придерживает пострадавшее плечо. И продолжает путь.       Миллелиты окропляют берег принесенными телами — серыми, застывшими в покое, не агонии. Одному из них, выбранному по случайности, Нин Гуан решает омыть лицо.       А про свое, липкое и красное, она не вспоминает.       — Губы приоткрою, но криком не смою горе…       Нин Гуан напевает. Вытягивает из своей груди дребезжащие звуки — на самых краях от падения в бесконтрольную темень.       — Душа горчит и тяготит — дождь не закроет раны, сам святой уже не защитит…       Может, это последний миг, когда святой наблюдает за нами. Свысока, спрятавшись в белых одеяниях да каштане длинных волос.       И кто знает, может, он даже блаженно прикрывает глаза, признавая, что люди — самые невероятные создания.       Не разочаровали. Пусть и отдали слишком много. Но на все есть фраза — жизнь такова.       — Сердце нагло молвит: об одном я все прошу. Ни счастья, ни улыбок, ничего другого…       Кадзуха, окрашенный следами молний, прижимает к сердцу пустой Глаз Бога.       Шэнь Хэ подставляет плечо Гань Юй, и Хранитель Облаков укрывает их в своей поддержке.       Кэ Цин опускает взгляд на ноги. Осознает: сны оказались вещими.       Со стороны раздается звук — это капитан Алькора то ли смеется, то ли плачет. Тихо, но так горько, в настроении песни Воли Небес.       Адепты смиренно шагают назад. Миллелиты на прощание касаются братских плеч.       Я же остаюсь бороться.       С глазами, что норовят прикрыться. С разумом, готовым вот-вот сказать прощальные слова. Боль обращается инстинктом — заворачивает холодной безмятежностью, целует шипами в страдальческий висок.       С болью я пытаюсь сделать шаг, но в разодранной голени что-то лопается, и я срываюсь.       Падаю.       В его надежные объятия.       Сяо всегда рядом. Сяо больше не избегает смертных.       И люди, уж придет время, научатся так же.       Сейчас они мечутся, думают: сильнейший альфа, отступить или склониться? И кто-то уже тянется к земле. А кто-то в ужасе опускает взгляд — у Охотника на Демонов почти нет лица. Буквально. Десна с клыками нараспашку.       Да и не это, на самом деле, вызывает у других большинство вопросов.       Я осторожно прижимаюсь к Сяо, слишком очевидно касаюсь носом его шеи.       Слабые смертные обычно не тонут в ладонях бессмертных, не плавятся нежной звездой.       А сильным бессмертным не положено рисовать свой пульс на телах смертных и затмением присваивать их свет.       Все это неправильно. А так нужно.       Ведь только с ним о боли я могу забыть.       — Крошечная слабость: пусть лишь рядом будет тот, с кем я не упаду.