Ворота

      Я прожил долгую и счастливую жизнь. Наверное, сказать так было бы ложью. Я прожил свою жизнь достойно — вот верные слова. Ходил на работу, не обижал слабых. Был достойным человеком и примером. Если бы у меня были дети, наверное, они бы гордились мной. Но детей у меня не было. Так же, как и отца...       До того злополучного утра, когда в чёрную картонную дверь с золотым замочком не постучалась моя мать, сказав, что ты есть и ищешь меня. Это был шок, счастье, сомнение и, более того, смятение всех моих чувств. Разумеется, я откликнулся на зов, сев в свой красный автомобиль, чтобы увидеть тебя. Я проехал по небольшой полулесной грунтовой дороге, отделяющей мой дом от шоссе, по которому собирался добраться до твоих закрытых ворот, охраняемых камерами и сторожем, и знаете что? Меня там ждали. Они отворились тут же, стоило мне назвать имя, как пропуск в другой, более счастливый мир, коего я был лишен все годы своей сознательной жизни, как был лишен отцовской поддержки, доброго слова, разумного совета. Приходилось нагонять потерянное самому, но разве человек имеет достаточное количество внутренних ресурсов, чтобы заменить необходимого родителя? Сомневаюсь. Каким бы я ни вырос, — адекватным, умещим слушать, справедливым, — чего-то всё равно не хватало, эта зияющая рана, эта пустота внутри были моими спутниками до того самого дня, как ты отворил двери в свой дом, дав мне возможность хотя бы почувствовать то, чего я столь долгое время был лишён.       Это были поистине счастливые дни, потому что они были проведены с тобой, твоим вниманием, поддержкой, наставлением и прочим. Казалось бы, у меня были друзья, я не нуждался в деньгах, но всё же нечто, витающее в воздухе в те промежутки времени, когда мы были рядом, дарило ощущение полнейшего спокойствия, которое до этого было мне недоступно. Как будто что-то встало на место, починилось, стало наконец-то правильным. Неважно, что мы делали вместе, охотились или играли в гольф, разговаривали о делах на экономическом рынке или читали газеты, это наполняло мою душу, утешало её боль и сглаживало одиночество, которое я чувствовал лишь изредка, когда после тяжелого дня в подростковом возрасте оставался один, вспоминая прожитые часы и анализируя произошедшее. Тогда-то меня и брала зависть к другим ребятам, имеющих отцов, тогда-то я и злился сам на себя, считал себя ущербным, лишним, одиноким, ненужным даже тому, кто породил меня на этот свет. Я тосковал по тому, чего не знал, чего не мог знать, и злился на свою жизнь, себя, ища корень зла в собственном поведении, внешности, характере. И именно от этого меня исцелило твоё присутствие рядом, твоё плечо.       На каждом этапе своей жизни, будь то детский сад, школьная скамья, университетский выпуск или собеседование на работу, я искал твоей поддержки, мысленно просил у тебя совета, думал, что бы ты сказал, если бы узнал, кто я, какой я, чего достиг... Ты бы гордился мной или презирал меня? Любил бы меня или я бы так и не смог заслужить твоего уважения? Каким я бы стал, имея тебя рядом? Или, вернее, каким я не стал, потому что тебя рядом не было? Эти вопросы, мучившие меня каждодневно, отступили на второй план, исчезли, погребённые радость от встречи, возможность узнать, понять мотивы твоих поступков. Я был взрослым человеком при этой встрече, но, должен признать, я вёл себя как полнейший наивнейший дурак, как щенок, слепо следующий за хозяином, который не собирается сделать ничего иного, кроме как утопить мешащегося зверька...       Я хотел верить, что нужен тебе, и делал это, незрелость же моих родительско-детских суждений, моего понимания твоего идеального отцовского образа были тебе на руку. Появившись, когда это выгодно, ты исчез из моей жизни сразу же, как только получил желаемое, выкинув меня, точно мешок с мусором, точно я не человек, точно также, как оставил меня годы, десятилетия назад. Мне же оставалось только приезжать к твоим воротам, караулить у них, ожидая, что они снова откроются, как и тогда, впустив меня в тот мир, который я успел почувствовать, но которого лишился также быстро, как и обрёл. Охранник, отворявший их каждое утро для этого красного автомобиля, приветливо здоровающийся, дружелюбный, вдруг оказался чужим и далёким... Он извинялся передо мной, но впустить не мог, выполняя работу, за которую получал свой хлеб, свои деньги и право на жизнь, отличную от тех, что обыкновенно влачат люди его сословия. Разве я мог винить его за это?       Я лишь раз за разом приезжал к воротам, то вынашивая планы мести, то горько сожалея о своей жизни, то просто влекомый туда непонятным мне самому тягущим чувством. Вылезал из теплой постели, выходил из родного дома, одевался тщательно, будто иду на собеседование, но небрежно, чтобы мой вид не выдал действительную важность происходящего. Разумеется, я никого не мог обмануть. Человек, ежедневно караулящий у ворот, — что может быть более жалким? Но я был разбит, уничтожен, сломлен, я получил всё и разом лишился этого и, проводя таким образом всю жизнь, перестал понимать, как же я буду без тебя теперь. К хорошему быстро привыкаешь. И вот я снова перед твоими воротами, жду справедливости, которая тебе недоступна, я жду перед ними, я... слышу от охранника просьбу прекратить сюда приезжать.