сома

clint mansell – requiem for a dream – иногда, – говорит он вполголоса, – в такие моменты, как этот, между моим сознанием и мирозданием нет границ: в виде костей, кожи, физических предметов. я способен питаться космосом. я есть космос. чонгук подбирается ближе, и его колено утыкается в голую ягодицу прорицающего перекати-поля. плавкий и твердый на зуб позвоночник, колючие лопатки и сгорбленные плечи. теплая потная кожа, языком – соленая суть, стесненная сердцевина. в такие моменты, как этот, в хосоке сокрыт секрет, разгадке без физического разделения на части не поддающийся. в хосоке кристаллизуются слезы сострадания, когда свинцовый звон апрельской синевы в небе начинает булькать апельсиновым закатом. чонгук прикрыт в паху и бедрах влажной белой простыней. он кладет подбородок на плечо и просит рассказать. хосок после секса – это пространные разговоры, безвременность события, замкнутость пространства, сакрально дымящая сигарета. хосок сидит на краю их постели по-турецки обнаженным великолепием – изможденный и соленый ангел – и смотрит через недавно вымытое окно на кровавую весну. чонгук его не понимает; как не способный постичь бога человек, он остается преданным и любящим. чонгук на веру принимает чоново благолепие. – у меня для тебя нет подходящих слов, чонгук, но во имя привязанности к тебе, я сделаю попытку облечь себя в язык, – он бросает косой взгляд, который его имени не принадлежит: острый глаз души-скитальца, чужеродного существа. – в эту минуту я проживаю миллионы жизней, я храню террабайты знаний: вселенское облачное хранилище, к которому открывается мне доступ, самое огромное из всех возможных. ты бы сошел с ума, если бы его вгрузили тебе в мозг. я не обладаю временем, время не затрагивает мое тело. я одновременно танцую в африке и сижу перед тобой, я оплакиваю детей, которых у меня нет, и чужих отцов, я ложусь на брачное ложе и я убиваю врага в поле. я проливаю кровь и сшиваю раны. я понимаю всех убийц и жертв, гениев и слабоумных, всех обманщиков и праведников. я вижу ложь, которая оргазмирует в счастье, я слышу обвинение, которое травит запуганного, я способен разгадать смысл в бреде, я наблюдаю, как убаюкивает любовь душевнобольного и как успокаивает верующего. я знаю будущее, знаю прошлое и знаю настоящее, я смотрю в три стороны одновременно. я наблюдаю вселенную от самого ее зарождения, от первой капли дождя и самого первого слова до момента, когда она схлопнется в гипермассивную точку. меня нельзя ничем удивить: я вооружен знанием, я предупрежден о каждой будущей секунде. иногда, в такие моменты, как этот, хосок звучит, как тэхен. – хотел бы я испытывать подобное, хен, – правая сторона лица бледно улыбается, он подставляет рот ближе к хосоковым пальцам, чтобы те вставили между губ фильтр и дали затянуться. – я бы хотел знать ответы. – нет, чонгук, – он не отрывается от разглядывания, – когда я смотрю на это небо, оно сосет мне глаза. несмотря на всю любовь к миру, я бы предпочел его никогда не видеть. чонгук забирает из пальцев окурок, давит в блюдце. он накрывает ладонью чужие глаза и ресницы щекочут ему кожу. – тогда не смотри. хосоку нельзя беспокоиться, так говорят врачи. у него развивается истерическая нервная слепота: в стрессе он бьется лбом о дверной косяк и стесывает скулу об открытый навесной шкаф на кухне. если это замечает чонгук, то вместо мата хосок смеется; если есть шанс, что его не раскрыли, он прикидывается невнимательным зрячим. чонгук целует плечо – получает сокровенный выдох; чонгук убирает ладонь – удостаивается печальным взглядом. от хосока воняет непостижимым отчаянием и смирением. – правда, чонгук, невыносима. намджун расскажет тебе о том, как она губительно обличает. он скажет тебе, как сильно уважает и ненавидит ее. – но юнги нашел в ней свое благополучие. хосок качает головой: – он заблуждается. он любит красивые истории и обладать надеждой, которая его утешает. хосок говорит: – не гонись за этим – в конце тебя ждет только страдание.