сома

kaleo – i can’t go without you;

kaleo – broken bones

в день перистых облаков ничего не предвещало беды. в широких окнах тэхен наблюдал спокойные прямоугольники жидкой синевы. на деревянном полированном полу – вытянутые лимонные и медовые фигуры: в их границах можно было согреть утопленника. ким тэхен прячется от них в прохладной тени, в дальнем от дверного проема углу, телом на паркете. безупречный день: покладистый и утешительный. в его комнате много воздуха и света, пара лишних углов и недостаточно для склепа стен и тяжести. в его комнате присутствует иллюзия устроенного полноценного человека и перманентного благополучия. в его комнате нет правильного места для того, чтобы вместить туда самого тэхена: доски под ним охотнее прогибаются под чужими ногами. почти белые стены ожидают. безмятежность есть главный предвестник бури. невесомый штиль, полный нежной бездеятельности, – верный символ приближающейся угрозы. праздная созерцательность – опасная блажь, которой он предается по наитию. лишь в объятиях безветренности и солнца спрятанным и сокрытым разрастается наиболее разрушающий шторм. намджун злится, когда хосоктэхену улыбается. тэхен не позволяет к себе притронуться. намджун копит силы, распутывает узлы, пока все вокруг разливается светом благородного металла. намджун в хосоковой тени разворачивает пружину ярости, чтобы выскочить подобно черту. тэхен знает об этом лучше прочих. если долго смотреть в окна – окна начинают смотреть на тебя. если долго прислушиваться – с тобой заговорят. тэхену известно, когда кроны деревьев замирают, они впадают не в полуденную дрему, но в испуганный ступор. природа со страхом встречает самокоронованного вершителя. тэхен скулит, когда облако закрывает собою теплые светящиеся пятна на полу. солнце оберегает каждого, солнце отпугивает колотящий и кричащий ливень. солнце вынуждает тэхена тосковать в лечебном одиночестве. листья шелестят аплодисментами. листья шепеляво встречают вернувшегося. намджун всегда возвращается в это место. это не его приют, не его гавань. это не его обитель, но это – его незавершенное дело. педантичный в доведении до логического завершения намджун не бросает человеческие линии оборванными, не отпускает теряться и забываться. если он считает нужным, то принимает смерти на руках. упрямый до твердыни намджун дочитывает книги вплоть до корок, включая имена переводчиков, объемы тиражей и адреса издательств. амбициозный до абсурдности намджун мог бы оправдать дьявола в человеческом суде, будь ему это выгодно. самоуверенный, алкающий себе лучшего, достигающий поставленного в любом случае и при любом раскладе. желчный до последней капли в теле ким намджун. единственное в истории слово, достигшее его ушей и внимания, принадлежит взволнованному и потревоженному сокджину. намджун никогда не даст помыслить кому-либо о нем как о расположенном в иерархии под другим человеком. намджун в своем мировоззрении себя человеком и не считает. но в воздухе витает смутное сомнение, когда сокджин рискует высказаться в кимово лицо. в тот вечер вера в намджунову непоколебимость пошатывалась пьяной. будь у тех сумерек свидетели – они бы лежали в земле. утешительно обняв за плечи тэхена, сокджин цитирует сказку для взрослых. он напоминает намджуну об ответственности перед зависимыми, когда тэхеновы плечи под большими утешительными ладонями зябко трясутся. тэхен боится быть осужденным за нытье и клянчество к себе жалости у третьих лиц. все намджуново принадлежит намджуну, все касающееся намджуна требует быть замкнутым и зашитым на нем одном. тэхену не дадут шанса объясниться и оправдаться в его стремлении быть обласканным чужими мягкими руками. но ким сокджин – нейтральная территория, и это редкое правило, которое господин господь бог признает наравне с остальными. к сокджину приходят не за тем, чтобы быть услышанным, к нему приползают за успокоением. намджун за закрытыми дверьми и сумраком позволяет влезть в свои дела один единственный раз. под желтым верхним светом он, расщедрившись, единожды спускает тэхену ошибку с рук. сокджин смотрит с укором, когда произносит слова о принадлежности сущности тэхена рукам намджуна. ровно на половину, уточняет он, потому что им никогда без прихода смерти не избавиться от хосокового противодействия. тэхен обречен страдать вечно свыше своей нечеловеческой выносливости, если намджун не перестанет отрицать нелицеприятное ему. сокджин говорит: «у каждой монеты есть две противоположные стороны», – когда намджун протягивает ладонь зажатому в нервах тэхену. сокджин говорит: «без противостояния не станет и тэхена», – когда намджун, поддерживая за предплечье, ведет тэхена к выходу. сокджин говорит: «мы в ответе за тех, кого приручили». и намджун снова возвращается в это место. к тэхену. сокджин дарит намджуну дерево миндаля, чудом вечно цветущее. он говорит, это – в знак его уважения. без подношения укор в сторону самодержца признался бы за попытку самоубийства. и невзирая на заповедь их круга сокджин бы не спасся. но намджун замечает, что это – очередная кимова попытка оградить пришлых и ограничить намджуна. это попытка уменьшить объем работы, выпадающий на целительные руки. сокджин не спорит, но уточняет, что намджун не видит смысла предмета целиком. потому что намджун, как верно вывел хосок, всегда видит лишь то, что хочет видеть. намджун принимает подарок, и благодарность его – чистое лицо и туловище тэхена. без побоев, ссадин и новых шрамов. потому что сокджин стоит за красоту. и «красота» в его понятийном словаре определяется как чистота, аккуратизм и максимально возможное приближение к идеальному. тем не менее, намджун отказывается брать ответственность за тэхеновы руки и за то время, в которое он не присутствует очно. тэхен считает, сокджинов миндаль не выполняет поставленной задачи: успокаивать ярость и травить неверных. проблема, возможно, заключается исключительно в том, что они никогда не оказываются в одном помещении втроем – намджун, тэхен и дерево – но исключительно вдвоем. листья шелестят аплодисментами в честь шествующего. тэхену не надо выглядывать в окно, чтобы узнать кимово появление. тэхен слишком долго смотрел за стеклопакет и прислушивался. ему хорошо в затхлой и мертвой тишине, потому что ее голос тих и равномерен. помехи его телевизора слишком громкие, пустые проигрываемые кассеты – нестерпимо нервные. ему хорошо в тишине, потому что звуков достаточно внутри него самого. он слушает вступление черной песни, когда ботинки пересекают порог комнаты. на каждый хлопок утомленных рабочих в ночи ложится твердый шаг. нога поднимается, показывая кусок подошвы у носка. с хлопком десятка натруженных рук в рыжем маслянистом свете – стук каблука строгого ботинка. пятна солнца с паркета уползают все дальше, как сбегают обожженные факелами кракеновские щупальца. он слушает одноголосую мелодию плохих металлических струн. на каждую размеренную сильную долю едва задирается край штанины; черные отутюженные классические брюки, под которыми мелькает плотный черный хлопок носков. острые стрелки могут вскрыть горло. у человека перед ним покладиста даже материя одежды. вселенная играет на него. тэхен не поднимает головы выше плинтуса, подражая послушному предмету гардероба. на каждый хлопок, раздающийся где-то в египте или центральной америке среди пустых ящиков и бочек, – подпрыгивают короткие шнурки. их пластиковые концы бьются приглушенным стуком о кожу обуви. чонгук называет признанием в любви позволение себя распотрошить и съесть. любовь для чонгука – протянуть сердце объекту на ладони и дать зажарить лучшим образом. потому что у таких слов, говорит чонгук, должен быть вес и необратимость. неразменная и непеременчивая любовь: разовая единственная попытка и завышенная цена. никто с ним не согласен, но тэхен готов стать новой парой обуви для намджуна. он шевелит губами, повторяя строчки без звука, пока ботинки добираются до тумбы. в комнатном безголосиинамджун достает из конверта новую пластинку. тэхен сызнова проговаривает бредовое видение: лейтмотив, не имеющий в себе свойство надоедать. пластинка осторожно укладывается на проигрыватель. дьявол сделает из тэхена свободного человека. щелкает кнопка включения, игла опускается на край винила. дьявол тэхена освободит. пару шипящих секунд он разглядывает пятки. половину песни намджун смотрит на почти белую стену. пиджачная широкоплечая спина, опущенные руки, приподнятый подбородок. тэхен шепчет о том, что все закончится кровопролитием – ножом или отравой – но смертью. под хлопки черной песни тэхен смотрит на намджуновы замедленные шаги. носы ботинок скалятся: они знают грядущее. незапыленные, любимые, засыпанные заботой. намджун не сдвигается с места, читая черным по белому перед собой; тэхен лишь проматывает последнее воспоминание. невесомый штиль, полный нежной бездеятельности, – верный символ приближающейся угрозы. в безветрии и статике потаенно разрастается разрушающий шторм. намджун злится, когда хосок лезет не в свое дело и прикасается к тому, что ему не принадлежит. намджун вскипает, когда хосок ловит собою тэхена в крепкий захват и порождает цветовой спектр. тэхен – намджунов распыленный след и солнце в нем переливается радугой. он позволил к себе прикоснуться, потому что на свежевыкрашенных стенах плачут чернильными подтеками слова. намджун читает каждое до последнего. тэхен стенографирует: «грядет время больших перемен. переломное время наступает прямо сейчас». тэхен фиксирует: «безвременное обособленное стояние подходит к концу», «конфронтующие силы сближаются, противоположные потоки образуют воронку». тэхен проводит черту и подводит итог мысли, вычлененной в ворохе звуков: «не рубикон». около «на кону» замирает дрожащий знак вопроса. тэхен пишет: «танатос знает больше, чем дает узреть избранному. о танатосе не знает никто. но танатос забыт не всеми». тэхен пишет: «когда грянет гром – высохнет море и пройдет последний ливень». тэхен пишет: «красота погибнет, захлебнувшись в отвращении». тэхен пишет: «в аресе перепутаны местами кровь и желчь». тэхен пишет: «локи будет обманут». тэхен пишет: «тайлер проиграет бой». тэхен пишет: «попытка знающего предупредить дабы предотвратить влечет за собой осуществление начертанного». тэхен пишет: «правда выкалывает эдипу глаза». тэхен пишет: «бесплотная любовь сатириаза отвлечет от мести». тэхеновы глаза прилипчиво следят. намджун снимает пиджак, складывает и оставляет лежать на подоконнике. намджун снимает и откладывает на тумбу запонки, закатывает рукава белой рубашки по локоть. намджун грохочет в темном коридоре и возвращается с банкой краски, малярной ванночкой и ощетинившимся валиком. он разливает белила из полупустого ведра по синему пластику, прокатывает и отжимает поролоновый ролик. намджун перекрывает в один плотный слой все тэхеновы слова. замазывает каждый буквенный крик. как намджун оглушает обвинительными и громогласными речами в уши, так намджун уничтожает руками бесшумные следы сопротивления. серым мутным кружевом они расплываются под белесостью, становятся нечитаемыми. намджун уничтожает улики. намджун в очередной раз отбеливает ему неугодное. он не открывает окон: ядовитые пары и жидкости – его естественная среда обитания. у тэхена от стойкого едкого запаха начинает раскалываться голова. когда намджун заканчивает, он оставляет валик в малярном лотке и подбирается к виновному. опускается на полусогнутые ноги. намджуновы ладони поправляют брюки на коленях, уменьшая натяжение ткани. тэхена ждет расплата за нарушение не озвученных законов. намджун всегда выставляет счета. тэхен упирается взглядом в массивный ремень: тяжелая бляшка, толстая кожа. тэхен разглядывает каждую матерчатую складку, набираясь уверенности подняться до лица. на левом запястье – крупные стальные часы; на правой кисти – подсыхающие пятна краски. она стягивается тонкими прожилками, тэхен угадывает в узоре скрученные ветки. атласный черный галстук затянут на вороте ровно и сухо, туго и устрашающе. тэхен заглядывает в глаза снизу вверх, исподлобья, натыкается на жестокость осоловело и оторопело. испуганно и обозленно. от искры несогласия с уничтоженными строчками тэхен расплатится отдельно. темное расфокусированное лицо перед ним бесстрастно. строгое и суровое, не дающее поблажек, не закрывающее глаза, не отворачивающееся. не прощающее и всепомнящее. намджун поднимает испачканную ладонь, плавно и медленно подносит к чужой макушке: собачий жест. тэхен не дышит и не моргает. он вздрагивает от соприкосновения и замирает под поглаживанием. пальцы путаются во всклокоченных волосах, цепляются за колтуны. едва различимый наклон головы – сигнал тревоги, но тэхенова реакция непростительно медлительна. намджунова рука сжимается в кулак, захватывая в тиски высветленные пакли, и бьет затылком о стену. тэхен шипит, ловя всполохи закрытыми глазами и токсины в воздухе открытым ртом. намджун считает недостаточно большой замах весомым аргументом к повторению действия. тэхен глохнет от звона, чувствуя вибрирующие волны в костях черепа. намджун тянет кулак до тех пор, пока тэхен не отлипнет от стены. от вырванных клоков или столкновения носа с полом спасают выставленные перед собой руки. приоткрывая глаза тэхен познает вблизи фактуру паркетной доски несколько секунд. он косит левым глазом в сторону намджуна, продолжающего удерживать на месте. от волнения ладони становятся мокрыми, они скользят по дереву, оставляют блестящие на матовом лаке смазанные отпечатки. первое, что произносит намджунов рот с того момента, как нога ступила в это место в этот день: – ты знаешь за что. тихо и твердо в ухо. тэхен сглатывает; во рту горько.