сома

palaye royale – redeemer;

naughty boy feat. bastille – no one’s here to sleep

чонгук переступает порог квартиры с первыми рассветными лучами. возвращается на свое место в опасный час между ночью и днем; заявляется ни в свете, ни в темноте, но в бесконечных и смутных полутонах и полутенях. бледный изможденный свет пробирается в их коробку-быт бесшумно и неотвратимо. солнце еще даже не приблизилось к горизонту. бело-голубое масло стелется лентой по полу. насыщенное, густое, но робкое. чарующее и умиротворенное. на чонгука наваливается с самого начала душный запах синтетики. укачивающая и сонливая вонь. он морщит нос. солнце медленно просыпается в своих невидимых низинах; пробуждается в холодном и мокром тумане, как просыпается хосок после своих ночных кошмаров. солнце не заинтересовано в происходящей здесь, на земле, истории нескольких людских паразитов. оно индифферентно к чонгуку и хосоку, и к их миру внутри бетонных стен. солнцу нет дела до чонового внутреннего разлада и раздрая. его пальцы сжимаются в кулак в уколе злости. он ставит обувь пятками к плинтусу с неотвязывающимся предчувствием приближения трагедии. чонгук не склонен надумывать лишнего. накручивать себя по пустяку – не его черта тоже. но что-то шепчет ему в затылок о развёртывающихся событиях. скрученный моток джута – загадки всей истории в целом – разворачивается перед ним в прямую линию. время больших перемен уже нагрянуло, чонгук был громом, ударная волна приближается к нему вплотную. от него несет миновыми благовониями – цитрусами, медом и ладаном. от него воняет предательством и въедливым обманом. вместо ванной комнаты он идет в спальню. вода и мыло – не спасение, ибо хосоку не нужно принюхиваться, чтобы учуять измену. хосоку достаточно одного пронзительного и вдумчивого взгляда на небо, чтобы обо всем не догадаться, но доподлинно узнать. чонгук врал ему долго и упорно, отыгрывая роль обычного и уравновешенного человека, надежного и удовлетворенного любовника. чонгук вымывал кровь с рук, а после визуально чистыми ладонями очерчивал контуры любимого тела. чонгук принимал душ, сгоняя с себя следы преступления, а затем прижимался с отчаянной силой к своему личному ангелу, пахнущему сухим хлопком и сонной разнеженной кожей. но суть в том, теперь он понимает это, что вся ложь рано или поздно проигрывает в схватке с правдой. и хосок всегда в конечном счете знает истину. нет силы в их мире, которая могла бы обвести его вокруг пальца. хосок не способен даже на самообман. чонгуку не надо было ходить далеко, потому что все было прямо перед его носом. хосоку достаточно впериться взором в небосвод, чтобы все раскрылось перед ним на божественных ладонях. чонгуку же достаточно видеть чоновы утомленные глаза, чтобы чувствовать себя лучше чем, вероятно, есть на самом деле. безупречным и исправленным, законным и верным. во все моменты, когда чонгук перехватывает чужой зрительный фокус – он любим и обладает весом. ему, в действительности, не интересен этот мир и эта жизнь за границами квартиры, пока хосок смотрит на него, пока он его видит. из-за этих глаз становится неважным факт чонгуковой беспризорности. из-за этого лица теряет важность и остроту экзистенциальная фрустрация. и потому в пике раскуроченности собственного нутра вместо попытки стереть с себя преступный и гнусный запах обмана и лжи, чонгук ступает за порог спальни. и потому он стремится поймать родной взгляд – это необходимость, подпитанная разочарованием, жалостью, самоедством и ненавистью к себе. увидеть хосока – важнее чистой кожи. на чистую душу чонгук после этой ночи не рассчитывает. хосок лежит на спине, раскинув руки в стороны. распластанный и недвижимый в смятой ночной сумятицей постели. голова его смотрит в потолок. чонгук не успевает определить, спит ли он, когда тишина разрывается тихим голосом. – с возвращением, чонгук. и в интонации – ничего. его приветствует тот самый чужой голос души-скитальца, отдаленного и растасканного по крупицам и песчинкам по всему земному миру. свои концы хосок протягивает дальше планетарной атмосферы. не знакомый ему человек лежит в его постели с отрешенностью монаха-аскета и бьет под колени четкими слогами фразы, чтобы вынудить потерять равновесие. по чонгуку режет тупым ножом. его дерет и полосует лезвиями из тех бритв, что утомились всю свою жизнь расчерчивать узоры-царапины по коже, а после попали под струю кипятка. хосок без слов говорит: «тебе не следовало исчезать на всю ночь». хосок без слов говорит: «я ждал тебя, но ждал не потому, что постель без тебя непривычно холодная». хосок не отворачивается от потолка. окно за его острым и четким профилем – стальной синий прямоугольник. у кромки снизу, в ажуре-тени города градиентом рождается топаз и цвет воды. чонгук хочет, чтобы на него посмотрели прямо сейчас, но хосок продолжает разглядывать пыльную побелку над собой. ровную и лишенную трещин, совершенно скучную и не интересную. не заслуживающую такого пристального внимания в отличие от чонгука. хосок способен ставить на места все составные части ситуации и людей с шокирующим мастерством. он обладает исключительным талантом, болезненным для других и холодным для себя самого. чонгук теряет спесь и утрачивает силу перед этим существом. чон хосок – персона, обладающая со стороны характерными свойствами. закрытая система, замкнутая, спаянная, завершенная. чон хосок – система с максимальной энтропией и в точке равновесия. чон хосок – это кружка кофе с молоком, размешенная до однородности красивой серебряной ложечкой. до чон хосока нельзя добраться, в него невозможно влезть. он – это кроссворд на арабском языке, запечатанный в плотный белый конверт. сквозь эту защитную обертку и шифр чонгук должен был разгадать его, заполнив все пустые квадраты верными буквами. и за безрезультативностью попыток он отыскал одной ночью новые пути решения старой, но злободневной загадки. идея назревала в нем месяцами, сорвалась и сформировалась в цельное за один час на кухне в кромешной темноте. если в отношениях двоих появляется проблема, которую они не способны решить в силу своих хитровыдуманных личностей, кто-то в паре прибегает к помощи третьего. кто-то, кто считает, что проблема существует и что она сгущает и травит воздух между двух тел. кто-то, кто заинтересован в изменении положения. на хосоке всегда висела противная табличка «закрыто». она овеществлялась серебром-кандалами на щиколотке. она проскальзывала жестом руки, подносящей сигарету к бледному рту. она сквозила мерзлым ветром среди пространных речей. чонгук натыкался на бесконечные засовы, замки, запреты – ограничения. у чонгука никогда не было доступа к хосоку даже наполовину. в нем никогда не было достаточного количества терпения, но он послушно ждал, завороженный чужим полноценным и концентрированным существованием. он уповал на то, что в один день бастион падет сам собой, что за ожидание предоставят награду в лице доверия и открытости. он надеялся, что измором его можно будет взять без вреда для обоих. но хосоково нежелание делиться собою оказалось сильнее слепого обожания и почитания чонгука. и тогда он пошел искать правды у других, косвенно с его любовью бывших связанными. у тех, кого он знал по обрывкам, не дающим ничего существеннее имен и адресов. в это утро круг замкнулся на оставшемся хосоке-единице. один по количеству, первый по важности и хронологии. с хосока все началось и им же все и закончится. в этой комнате и в этой истории их остается всего трое: чонгук, хосок и конфликт между ними. чонгуку больше некуда и не к кому пойти. хосок все так же перманентно стойкий в отказе предоставления близости к его душе и жизни. столкновение противоречивых желаний дозрело до своего естественного пика – дальше только падение оземь и гниение. чонгук оказывается в той отправной точке, с которой начинал свое плутание. но сам он уже не тот, каким был четыре встречи ранее и полтора месяца назад. на правах приевшегося и прилипшего любовника, с которым еще не расстались официально, чонгук садится на край кровати. он не пытается занять места больше, чем ему необходимо. он не просит вслух подарить взгляд, чтобы поверить в иллюзию, будто все еще может сложиться хорошо. но хосок, вероятно, обладает высоким уровнем эмпатии, потому что чонгук вздрагивает от прохладного прикосновения пальцев к своей руке. это, на самом деле, совершенно не тот ответ и не тот посыл. это сублимация, суррогат, не приносящий должного отклика и реакции. хосок обхватывает стылой конечностью кисть и это означает: «мне жаль, но так больше нельзя». чонгук выпутывается из мягкой хватки, чтобы огладить большим пальцем косточки тыльной стороны ладони и жестом произнести «ничего страшного, я всегда буду ставить тебя выше всего остального, я всегда буду принимать все твое за верное и правильное». что-то застревает в его горле и, возможно, это любовь. ударная волна грозится снести чонгука под землю. волна, которую он же сам и породил. ему так сильно нужно, чтобы хосок взглянул на него перед тем, как скажет то самое «мы больше не будем вместе». потому что, будучи не под прицелом тоскливых карих глаз, чонгук чувствует себя дурной привычкой хосока, от которой пришло время избавиться. посмотри тот на него в последний раз – чонгук ощутил бы себя человеком, с которым просто ничего не сложилось. он так жаждет побыть хоть кем-то в этот момент, что вытягивает шею и всматривается в безэмоциональное лицо. глаза напротив мутные в неправильном ключе. чонгук хочет окрестить это поволокой, но в хосоковом взоре нет истомы и нет нежности. в нем тлеет усталость, достигшая максимума и разъевшая его до самого фундамента. по эмоциональной нагрузке хосок колышется между ржавой трубой, пропускающей сквозь дыры рыжую воду с песком, и обратившимся в золу поленом. божество перед ним все еще великолепно, но чонгук в эти сутки разочарован в боге и на него же зол. этот прекрасный небожитель, бестелесный и трансцендентный, утратил светящийся внутренний лоск, но чонгук продолжает любить его. он испытывает на себе щенячье счастье, когда укладывает чонову мягкую ладонь себе на щеку. чонгук в восторге и в экстазе, когда проживает это трепетное прикосновение. у хосока снова слезы застыли на лице и слизистая воспалена. он опять слепнет, и роговица натурально кажется покрытой плохо пропускающей свет пленкой. чонгук смотрит не в глаза, он разглядывает цветущую болотную муть. хосок не видит его в упор. вероятнее всего, в хосоке со-страдания и со-чувствия больше обыкновенного и нормального, потому что он улавливает это. эту необходимость, висящую дамокловым мечом над макушкой чонгука. его слова – не облегчение положения, но толчок к действию. пинок, так нужный чонгуку, который утратил контроль над своим языком и своими голосовыми связками. хосок разлепляет свой бледный рот: – не тяни. чужое дыхание ощущается теплым влажным воздухом на лице. чонгук прикрывает глаза, упирается лбом в лоб и выдыхает растерянно и пугливо. – я не прорицатель, но я знаю все развития наперед. жизнь представляет собою не больше, чем череду событий. событие – это каждая следующая секунда. чонгук слышит в тембре, как сминаются мягкие птичьи перья. трещат провода от зимнего мороза. течет газ из плиты в комнату. – жизнь каждого из нас – неравновесная система, в которую что-то вливается извне и что-то изнутри выходит наружу. в отсутствии порядка и замкнутости комплексного объекта нельзя избежать изменений. каждая флуктуация способна стать новой нормой, новой системой. каждое мгновение являет собою бинарный выбор – простое «да или нет». все устроено на бифуркациях. от самого мелкого движения до глобальных предметов и явлений. и я сижу здесь, на своем месте, и способен разглядывать все это просто потому, что мне это дозволено. весь твой путь, чонгук, я мог проследить от начала и до конца. я буквально являюсь зрителем театра, который прочел пьесу заранее. и так же, как и зритель, я не способен изменить хода сюжета. поэтому не тяни, чонгук. чонгук готов поклясться на крови, что этот рассвет – самый тяжеловесный из всех в его жизни. груда из облаков и каменного воздуха падает градом ему на плечи и на затылок. лучше бы хосок кричал, бился в истерике, закатывал скандалы и грозился разорвать отношения. лучше бы чонгук никогда хосока не знал вовсе. лучше бы – формулировка отвратительная и запрещенная. потому что не существует никаких альтернатив в прошедшем времени: ты способен выбирать в настоящем, заглядывая в ближайшее будущее, но переделывать пройденное, размышлять о его переустройстве ты не в праве. чонгук все равно запинается и тормозит. он спотыкается языком о все слова, которым нет места в этой сцене. он буксует и вязнет в ускользающем моменте, как вхолостую крутится заднее колесо, попав в богатые торфом болотистые топи. у чонгука сдает самоуверенность, пасует смелость. он готов выйти из игры прямо сейчас, только позвольте сделать это. в нем никогда не было азарта и то, что он сел за один стол со вселенной, чтобы разыграть партию покера – гораздо больше, чем ошибка. его позвоночник рассыпается в труху, пальцы немеют. он сглатывает вязкую слюну. прямо сейчас перед этим мужчиной чонгуку около семи. он верит в бога, в ангелов, в родительскую любовь, во все чудеса и мифических существ. он верит во все с отчаянием утопающего, если это позволит отмотать время вспять. чонгук не просит о многом: ему хватит двадцати минут. какие-то полчаса, но они разделяют все надвое. отделяют, подобно порогу, который он переступил, на пару совершенно различных в своем будущем миров. хосок говорил об этом. каждая твоя следующая секунда – это бифуркация. чонгук выбрал приползти и положить морду на край кровати, ожидая прощающей ласки. несколько десятков минут, но они оторвали его от улицы, где можно было свернуть, и припаяли к квартире, где события стали неотвратимыми и неизбежными. знай чонгук заранее – ни за что бы не выбрал второе. но наличие чего бы то ни было за дверью узнается только тогда, когда эту дверь открывают. ему не стоило возвращаться домой. чонгук хотел бы пойти в полицейское отделение и сдаться. чонгук хотел бы отгородиться от хосока навсегда, чтобы сохранить ему жизнь. вместо этого чонгук спрашивает, подзуженный беспокойством на периферии, что случилось с его любимыми глазами на этот раз. потому что они все еще уставлены бездвижно в потолок. потому что упорство и неотрывность взгляда такая, словно на побелке показывают кинофильм. потому что они снова все в подсыхающей едкой соленой воде. потому что что-то просто не так и это не дает покоя. в скомканном пожатии плеч – нарочитая небрежность, и хосок говорит: – случайно пролил бензин. «брехня», – прикусывает язык. – ты не веришь в случайности. чонгук не понимает и сотой доли того, о чем хосок рассказывает, но даже той усвоенной дробной крупицы хватает для построения шаткой системы понятий и черт натуры перед ним. – верно. верно, так и должно было случиться: чонгук предал хосока, тот об этом узнал и не простил. хосок просто отказался видеть чонгука и это нормально. способ выбрал нетривиальный, но действенный – химический жгучий ожог и вечная темнота. теперь, наверное, он даже не со дна колодца смотрит на мир, а изнутри закопанного в жирную землю гроба. в кромешной темноте хосок обретает сладкую неосведомленность. чонгук отодвигается в сторону, отдаляется, поджимает хвост. его пальцы цепляются за цепочку на щиколотке, и чон должен признаться в том, что он не ведает того, что творит. импульсивность синоним капризу, чонгук – избалованный хосоковым солнечным вниманием ребенок. поэтому он лезет лапами под кровать и впотьмах натыкается на тяжелый пластиковый короб. ладони все в пыли, но в ящике с инструментами – плоскогубцы, которые достаются неуверенными и слабыми руками. чонгук просит не дергаться и довериться. слова вылетают не к месту, потому что хосок его не боится: мышечное напряжение в его теле вызвано слепотой и следующей из этого необходимостью концентрироваться на звуках. серебро – металл мягкий и податливый, но под чоновым напором он решает проявить дрянной характер. звенья отказываются размыкаться. от прикосновения к голени хосок крупно вздрагивает. когда он удивительно прытко понимает, чего добивается чонгук, он произносит со скукой: – ты пришел от юнги, но ломаешь то, что мог просто открыть. чонгук, не отвлекаясь от попыток разорвать цепь во всех возможных ее значениях, размышляет над идеей, сколько общего существует между тоской и нулем. он представляет эмоциональный спектр математической шкалой с нейтральностью посередине. нулевая отметка разделяет все эмоции и чувства на негатив и позитив – психологические минусы и плюсы. хосоков голос с самого утра и до сих пор – это ноль-ноль-бесконечность. чонгук скоро удавится в этой двойной петле. еще немного, и ему захочется сделать что угодно, лишь бы сдвинуть эту индифферентность в любую сторону. он чертыхается, потому что в сумерках все становится еще сложнее и запутаннее: и в мыслях, и в ситуации, и в деле. спрашивает: – почему ключ от твоего сердца лежит у юнги? чонгук проводит пальцем по гравировке на замке. был ли смысл в символе или это очередная апофения? – потому что он единственный, кто смог бы убедительно соврать, что этого ключа у него нет. даже мне. и чонгук не удерживается от того, чтобы спросить, получилось ли у юнги это. и он не справляется с задачей смолчать, выпаливая следом: – ты расскажешь мне хотя бы сейчас? все та же пустота слагается в звуки, едва ли наполненные смыслом: – ты все поймешь после. и спустя сорок секунд браслет опадает на простыню убитой змеей. чонгук противоречиво не испытывает ни торжества, ни удовлетворения. каждый его шаг – пункт или пауза в общем движении. и в целом и глобально ничего не меняется. разломанный браслет не дает ответов на старые вопросы, и чонгуку приходится действовать дальше. хосоковы речи – опасное биологическое оружие, потому что воздушно-капельным путем чонгук заражается от него чрезмерно фаталистическим взглядом на жизнь. в присутствии этого ангела чон начинает верить в предначертанную ему судьбу: неизбежное обязательство перед небом принести в жертву собственную любовь. из-за слабого зрения хосока ножи в их доме все, как один, затуплены. чонгук встает и доходит до шкафа, чтобы среди сложенной в стопку одежды на своей полке забрать футляр со скальпелем. он садится сверху и придавливает своим весом хосоковы ноги к постели. движение выходит таким плавным и слаженным, что чонгука начинает воротить от самого себя. хосок под ним не шевелится: он дает свободу действий, от которых чона начинает тошнить до рвотных позывов и привкуса желчи во рту. голый плоский живот, очертания мышц, полутени ребер, похожих на песчаные дюны. теплая мягкая кожа. чонгук хочет предложить: «у меня осталась доза обезбола, ты можешь использовать ее». чонгук хочет сказать: «давай остановимся. развернемся. давай сделаем вид, что ничего не было». чонгук согласен, чтобы конфликт остался неразрешенным и сгнил внутри него самого. но хосок повторяет, поторапливает, и чонгук не уверен, что тот не хочет умирать. он вынуждает и требует: – не тяни. и лезвие, сжимаемое чоновой ладонью, ведет вертикальную линию по животу. плоть раскрывается перед ним пересыщенным алым. так распускаются садовые розы: удушливо сладкий запах и кричаще громкий цвет, махровые и объемные формы соцветий. чонгук – хоррор-версия алисы в стране чудес: заместо колера для перекраски колючего и нежного растения использует кровь. все рябит и дрожит вокруг, плавится и крошится, расползается и мутнеет. у чонгука слезятся глаза, и он убеждает себя в том, что все дело в бессонной ночи. в комнате бродит феминная тишина. ее бесшумные и с носка шаги семенят за чоновой спиной. она вся пустозвонкая, мелодичная и роковая. где-то внизу на улице в кустах щебечут воробьи, но так отдаленно и приглушенно, что за тяжелым набатом пульса чонгук едва ли их слышит. небо сменяет палитру, перетекает абрикосовым сиропом на их кожу и белый хлопок кровати. под чоновыми руками – еще дышащее тело, если и помутневший, то только от боли рассудок. ресницы намокают в скудных слезах, и чонгук утирает их предплечьем. это всего лишь усталость. это просто перенапряжение. это ни в коем случае не крик остатков его человечности, которая отстаивала и берегла единственное свое сокровище. только в эти минуты он начинает понимать со всей серьезностью одну правду: как бы хосок ни виделся связанным с теми другими, кого чонгук убивал, он – уникальное существо. он – неповторимое событие в жизни, самое лучшее, что могло произойти; он – ни на что не похожий полубог или получеловек. чон хосок – это нефилим, не способный на ложь. от того лицедейство и лицемерие – черты, которых он лишен совершенно. и от того, что хосок всегда является самим собой, в эти последние исповедальные минуты он молчит. ему нечего сказать более. он не успевает или не хочет прощаться вообще, проваливаясь в глубокий обморок, который закончится бесконечным сном. когда чонгук находит в желудке золотые монетки с оттиском мексиканского черепа, хосоково сердце останавливается. его глаза продолжают смотреть в пыльный белый потолок. багряное месиво раскрывается по форме вульвой от мечевидного отростка к пупку. чонгук зажимает себе рот, потому что истерика, словно рвота, лезет со дна наверх. ладонь вся липкая и багровая, сгустки крови мажут по подбородку и губам. чонгук пробует хосока на вкус: соленая суть, расхристанная сердцевина. чонгук говорил, любовь – это предоставленное сердце объекту чувств. ибо чтобы действительно добавить словам вес, их нужно подкрепить чем-то серьезно вещественным и жизненно необходимым. пустословы клянутся в искренности под ликом обманчивой луны, чтобы уже через пару месяцев сменить объект обожания. чонгук подобное презирает. в его понимании это чувство должно быть единоразовым. признание чужой любви – это приготовленный и съеденный субпродукт. но теперь, когда его ангел мертв от его же рук, чонгук не ощущает никакого воодушевления на фоне свершения акта. теперь, когда он разорвал кандалы, оторвал хосока от его прошлого, когда он действительно прикоснулся к своему обожанию тем самым исключительным образом, он мог бы сказать, что заполучил чоново сердце себе. но это – неправда. все, чего хочет чонгук в эту минуту – это погибнуть следом. вой прорезается сквозь его сжатые челюсти. его тело раскачивается на волнах отчаяния. ему застилают глаза обильные слезы. он ревет и расклеивается, но ни одна душа не должна оправдывать или прощать его. он должен опустить хосоку веки, но мысль о том, чтобы больше никогда не видеть эти глаза подобна горсти швейных игл, которые он пытается проглотить. удушливое амбре из бензина и мочи только сильнее подстегивает рвотный рефлекс. чонгук себя ненавидит, но он слишком слаб, чтобы измениться и повести себя как лучший человек. он идет на кухню. достает пустую банку, столовую ложку и бутылку водки. первых двух промывает под горячей водой из-под крана и следом обливает спиртом. последнее для храбрости отпивает парой крупных глотков. чонгук возвращается к хосоку, садится на край постели и заранее извиняется вслух. ложкой он забирается под чужие веки. в руку отдает сопротивлением кости и упругостью глазного яблока. выглядит отвратительно, но отворачиваться ни в коем случае нельзя. приложив силу, он вынимает первый глаз. отрезает сосуды и нерв скальпелем и аккуратно кладет орган в банку. повторяет порядок действий. чонгук заливает пару любимых глаз водкой под самый верх, ставит на тумбу и замирает. сквозь прозрачную жидкость, через искривление неровного стекла чонгук напарывается на утомленный и опустевший взгляд. рыбий и мутный, лишившийся блеска жизни и эмоций. время останавливается. смерть – особенное событие, разрушающее хронологическую стрелу. и только с хосоком чонгук впервые доподлинно ощущает ее во всю силу. в этот момент, затянутый узлом, чонгук проживает миллионы жизней. пока он смотрит в глаза хосока, в его собственный мозг проникает информация невыносимого объема и масштаба. его череп раскрывается и голым нежным тельцем спаивается с космосом. ему открывается доступ ко вселенскому облачному хранилищу, самому большому из всех возможных. он сходит с ума от череды сменяющихся картинок и звуков. время обтекает его речным потоком, но оно не касается его с тем, чтобы затронуть и изменить. чонгук находится в непроницаемом пузыре. он наблюдает за детьми в африке, разводящими костер в центре круга. сыновья уходят на войны, солдаты стреляют в женщин и детей, отцы уходят из домов, бросая семьи. где-то кричат младенцы, кто-то поет песни, где-то слышен плач, кто-то смеется. он видит падающие самолеты, он наблюдает за ними с земли и одновременно будучи на борту. он становится невестой в первую брачную ночь и бойцом, которого отправляют на ринге в нокаут. чонгук проливает кровь и сшивает раны. он палач и врач. он понимает всех убийц и жертв, гениев и слабоумных, всех обманщиков и праведников. он видит ложь, которая оргазмирует в счастье. юнги кончает с неизвестным ему именем на устах, десенно улыбаясь. он слышит обвинение, которое травит запуганного. намджун дает оплеуху тэхену и приказывает на самое ухо никогда больше не открывать дверь хосоку. чонгук способен разгадать смысл в бреде, потому что тэхенов лепет – иносказание истины, всего лишь витиеватые ребусы. у него на руках – ключ шифра. он наблюдает, как убаюкивает любовь душевнобольного. затем сокджин включает газовую конфорку и подставляет под огонь руки, потому что впервые эти ладони не справляются с задачей утешить тэхена. чонгук знает будущее, знает прошлое и знает настоящее. чонгук смотрит в три стороны одновременно. чонгук знает, что намджун ненавидит его за то, что он встал на кимово место, и за то, что хосок попытался чонгука огородить от происходящего вокруг. намджун никогда хосока не ненавидел. и даже в те моменты, когда со стороны это выглядело именно так, он, являющийся дождем по сути своей, затаенно и покорно любил солнце. чонгук разорвал цепь, которая была обетом хосока никогда не возвращаться к намджуну, дабы сберечь мир от кончины. чонгук влез туда, куда не должен был, и расплачивается за то, что наворотил в пчелином улье. он переводит взгляд на окно. за стеклопакетом июньская голубизна, острая и пронзительная. полноцветный рассвет выедает ему глаза. чонгук хочет их себе выколоть. хосок во всем был прав. чонгук понимает, хосок всегда был прав, потому что правда – то, чем он являлся. проходит ли пять минут или несколько часов, но чонгука выбрасывает на берег-реальность только чужеродный резкий звук. он моргает и стук во входную дверь повторяется. крепкий и терпеливый, уверенный и спокойный. он не задумывается ни о чем, когда идет открывать, потому что ничего больше его не волнует. если за порогом его ждет судья или линчеватель – он обрадуется. это стало бы лучшим завершением истории. если его пронесет – справедливого бога, вероятно, все-таки нет, несмотря на все надежды юнги. он не смотрит в глазок – только запятнанной рукой распахивает дверь. перед ним мужчина. он мягко улыбается своим ртом, но в жесте ни толики нежности. мягкость его выходит за счет сглаженных черт лица. пластилиновых, глиняных, плавких. поистине детских и припухлых. он заходит, не дожидаясь приглашения, и идет выверенной походкой в спальню. чонгук слепо следует за ним. во всем черном, словно приготовлен был к увиденному тут же перед собой. совершенно не удивленный, он распахивает окно, садится на подоконник и прикуривает сигарету из пачки. чонгук смотрит на крупный медальон, висящий между уголками ворота рубашки. на него в ответ глядит череп своими рубиновыми кристалликами-глазенками. у мужчины седые волосы, но лицом он молод. чонгук спрашивает: – кто ты? – и тут же чувствует присутствие в своей голове ответа. мгновение после последнего произнесенного звука – это секунда, когда факт вплетается в канву других новорожденных. чимин стряхивает пепел на пол и говорит, что теперь чонгук и сам все знает, поэтому отвечать нет смысла. задавать вопросы теперь для чона – рудимент. чимин мрачный и устрашающий. он – надвигающаяся глыба камня на любого, кто попадется на его пути. но чимин – не святая смерть. он поясняет только потому, что ему нравится называться подобным образом: – я – персона-нон-грата. всего лишь тот, кого никто не хочет видеть. чимин принес намджуну красное яблоко раздора, от которого еще никто не успел откусить. спустя несколько часов чонгук постучался в кимову дверь. ровно после того, как намджун, вспомнив чимина окончательно, выпил хлорки. чимин пришел к сокджину вместе со сладкими апельсинами, чтобы своим присутствием рассказать историю целиком, и сокджин после этой встречи сжег себе руки. на следующий день, когда он оплакивал намджуна и свою оплошность с тэхеном, к нему ворвался чонгук. чимин отправился проведать тэхена и взял спелых слив, чтобы не заявляться с пустыми руками. после чонгук тэхена утопил, предварительно оглушив. когда чимин вспоминает о юнги, его рот трогает искренняя улыбка. на двоих они разделили одну гроздь винограда. чонгук не хочет вспоминать сегодняшнюю ночь. чимин говорит, в действительности, это были не первые их встречи, но только юнги, вследствие некоторых обстоятельств, подспудно знал о его, чимина, существовании. чонгук напрягается, потому что в цепочке событий за встречей с чимином по пятам следует смерть. – ты пришел убить меня? – от привычек, замечает чон, нельзя избавиться в одну секунду по щелчку пальцев. – каково это? – он дергает подбородком в сторону кровати и тумбы, – каково быть убийцей любимого? каково осознавать, что ты вытащил из него глаза и законсервировал их только из-за нежелания расставаться? чонгук поджимает губы, стискивает челюсти. сглатывает. все честно и прямо. – я не убью тебя, – говорит чимин, выбрасывая докуренную до середины сигарету в окно, – потому что это не должно произойти сейчас. он добивает: – и даже если бы время подошло, я бы не хотел этого делать: у меня нет привязанностей, чтобы изощренно тебе мстить, но и поводов давать поблажки нет тоже. а смерть стала бы слишком хорошим подарком для тебя.