сома

lesiëm – fundamentum;

oomph! – ready or not (i’m coming)

по хрустящему линолеуму шаги стремятся к концу коридора: длинного и полутемного. цемент под дешевым покрытием бугрится грыжами. из подземного царства орфей шел на свет жизни – чонгук идет на свет из большого окна. нужная дверь – крайняя справа. мандарины в кадках чахнут темно-зелеными пятнами. в сквозняке тонкие маложивые листья делятся на два лагеря: одни приветственно и почтительно кивают ему, другие неодобрительно качаются. в углах этажного тупика за терракотовыми пластиковыми горшками комья пыли, паутинки и земельная пыль. через открытую форточку журчат последние воробьи; на смену им просыпаются соловьи со сбитым режимом. он вдыхает ртом, и на язык налипает мыло; чонгуковы кроссовки пачкают уличной грязью свежевымытый пол. за ним тянется липкость и слякотня как отображение его душонки. он надвигает панаму сильнее на лоб, опускает поля к низу, скрывая в тени глаза. пальцы самовольно поправляют на лице черную маску – иррациональное действие против знания об отсутствии камер. им всем действительно стоило подумать о своей безопасности более тщательно: чонгук после намджуна – после своего первого случайного сокрушительного успеха – стал предусмотрительнее и трезвее. после намджуна чонгук всегда был подготовлен к сегодняшней встрече. намджун, в действительности, был тем, кто помог чонгуку продумать все идеально: подбросил даже не идею, а ключ к успеху. черная железная дверь без номера, без отличительного знака, без коврика перед собой. ни слова о хозяине, ничего о гостеприимности. справа из стены торчит оголенный провод – выдранный звонок. здесь не жалуют пришлых и не званных, но тем, кого ждут, оставляют дверь приотворенной загодя. перед чонгуком наглухо заперто. здесь не встречают на пороге. здесь презирают и не переваривают любой шум. чонгук, зажав в кулаке, вытаскивает из кармана парки скудную связку ключей так, чтобы та не смела звенеть. во всем черном – пародия не то на траур, не то на саму смерть – он примеривается к замочной скважине. ключ проворачивается, как по маслу; так всегда идут оригиналы, но никогда – дубликаты. гладко и плавно, словно мягкая свинцовая пуля, проходящая через нарезной ствол ружья. ласковый приглушенный щелчок. замершая доля секунды. чонгук разувается перед тем, как войти. возня в прихожей излишня и недопустима, сегодняшней ночью посторонние звуки не вписываются в план. все должно пройти ровно по начертанной в сознании линии. это – давно подготавливаемая война из одной единственной битвы. от вложенных усилий она стала искусством раздора и разрушения. он долго подгадывал, еще дольше ожидал готовности второй стороны. никаких великих знаков так и не было ниспослано. когда молодой месяц поднялся этой ночью на небо, чонгук посчитал, что позволил и отдал достаточно. он натягивает рукав парки на пальцы и берется за ручку. чем дальше чонгук идет, тем серьезнее подходит к избранной тропе. никакого сумбура и никакой небрежности. он не понадеется, что даст бог и пронесет. бог к чонгуку никаким боком не обращен и не привязан – бог скрывается за дверью, которую он открывает. дверь эта неправильная: открывается вовнутрь. в мире принято строить так, чтобы можно было беспроблемно покинуть дом в случае опасности. человек, к которому он пришел, живет навыворот. отрешенно и отреченно; отрицательный ко всему должному и изолированный от всего прочего. в случае этого отшельника важнее, чтобы беспрепятственно можно было проникнуть к нему самому. для бригады скорой помощи или спасателей, вызванных обеспокоенным намджуном. или для обнаружения охладелого трупа самим намджуном лично. рак-отшельник не станет покидать своей раковины, даже если все будет полыхать огнем. нежное внутри членистоногое предпочтет быть зажаренным заживо. в затянувшейся привычке своевольный отказ от спасения стал психической невозможностью побега от угрозы. крохотный двустворчатый моллюск – маленькое мягонькое тельце за крепкой известкой. чонгук переступает порог – раскрывает ножом створки. в коридоре зажжен желтый свет. что-то вибрирует отдаленно на нижних частотах; пышет жаром прогретого дома. чонгука обливает горячей волной крови, словно топятся батареи в мае. плафончики на стене пестрых обоев идут в рядок. чонгук следует за ними, вдоль их витых медных ножек и цветков из матового стекла. они выстроены чередой древесных изворотливых рук. лампочки-головастики всковыривают с любопытством его мясо своими взглядами. на середине пути – большая картина в тяжелой на вид раме. неизвестный неискушенному сюжет, похожий на реплику мирового шедевра. светотени, земельного оттенка кожа, теплый мутный общий тон. очередной подарок от очередного познавшего смысл очередному хранящему страшный секрет. куда чонгук ни приходит – везде чужие следы, знаки внимания, ключевые предметы. ненависть в нем, первозданная, зародившаяся месяцами ранее, побулькивает негодующе. дверь в спальню оказывается распахнутой. к усилившейся жаре прибавляется сладкий дурманный запах. чонгуку кружит голову въедливой мутью. широкая кровать с балдахином занимает почти всю комнату – хозяин квартиры четко расставляет приоритеты. нужде – лучшее исполнение. запах слезивит глаза: сладко, как в меду, тяжело, как в ладане, чуждо, как в цитронелле. желтый свет продолжается здесь скоплением свечей на тумбе и торшером в углу. под крестом в изголовье лежит обнаженное тело. белое даже в оранжевой полутьме среди белых сбитых простыней и одеяла. чонгук замирает на пороге. откровенное и влажное дыхание, сконцентрированное и замкнутое на самом себе, ползает витками вокруг кровати. шепотливое и подрагивающее, как пламя одной из свечей. в окружении излишества предметов тело перед ним выглядит одухотворенно. возвышенно и волшебно. невинность перед ним раскрывается в разрезе незнания о нарушенном одиночестве. эта первородная жертва упирается взглядом в закрытые веки; затылком – в мягкую подушку. шея изломлена изгибом, изгиб вторится в позвоночнике. божий человек с покрасневшими от молитвы коленями догоняет рукой свое ниспосланное богом наслаждение. чонгук признает наблюдаемое красивым. отдает должное и не нарушает момента чужого единения вплоть до кульминации. блаженный перед ним жмурится в нарастающей экзальтации. в вязком воздухе мерещится чье-то присутствие. чонгук выгибает бровь, наблюдая за тонкими пальцами и эмоциональным лицом. редко кому удается чона удивить: наблюдаемое же поражает и ставит в ступор. человек перед ним отдается с отчаянием страждущего тому, кого не существует физически в комнате. великое нахождение несозерцаемого, но тактильно ощущаемого. живое чудо, где юродивый наконец оказывается в единении с кем-то, кто прикасается только к нему одному. чонгук наблюдает за соприкосновением господа бога к своему любимчику. зрелище исключительное. когда блаженный кончает, лицо его озаряется счастьем. он ухватывает за хвост того, кого искал все это время. призрак воспоминания на мгновение вспыхивает и разрывается фейерверком. чонгук ждет. ждет, пока голова не поворачивается в его сторону, а глаза не открываются. черные и блестящие глаза, все еще туманные и отсутствующие, переползают взглядом с потолка в сторону. в плавающем дыму чонгук произносит: – привет, юнги-я. дожидается мгновения узнавания в расслабленном и разжиженном сознании и добавляет: – ночь сегодня на удивление нежная, да? слабый и замедленный кивок становится ему ответом. голова не отрывается от подушки, словно в ее обладателе не присутствует никакой энергии. над верхней губой запеклась темная кровь. юнги шмыгает и морщится; трет блестящий кончик носа пальцем и следом бессмысленно промакивает чистым краем бумажного платка. в ворохе сотни таких же испачканных салфеток существо перед ним выглядит жертвой страшной болезни – недуга, подкашивающего немилосердно. юнги в своей постели выглядит как изможденное до костей создание с крестом, который придется нести до самой смерти, ибо состояние его неизлечимо и непоправимо. чонгук таким завидует: каждому из них было что-то предначертано и выдано к исполнению в приказном порядке, ему же не было дано никакого пути свыше. чону суждено плукать слепцом там, где другие идут под ярким дневным светом без осложнений. от того он чувствует себя брошенным в этом мире. чувство отрешенности от вселенского замысла порождает в нем озлобленность; она скалится на каждого в проклятом кругу и гримаса ее по отточенности напоминает зубья пилы для костей. лицо у юнги болезненно напряженно, будто сковано ноющей перманентной болью. брови сходятся к переносице, скулы выдаются из-за сжатых челюстей. чонгук не спрашивает разрешения, когда садится на край постели. несмотря на носовое кровотечение, простынь остается безызъянно чистой. чонгук на ней – чернильное пятно поверх чужой ослепительной святыни. порождение зла в храме света. – у меня голова раскалывается от этого запаха и жара, знаешь, – он давит пальцами на переносицу и хмурится, – ты бы хоть иногда проветривал здесь. голос юнги оказывается неожиданно мягким и чарующим, когда он произносит: – я слишком мерзну, – чонгук готов поспорить, что это первые его слова за весь день. самую малость хрипловатые, но совершенно не осиплые. юнги приподнимается на локтях и скашивает свой дурной взгляд в сторону прикроватной тумбы. чонгук направление повторяет. на темном дереве столешницы хлама столько же, сколько и в комнате. тонкая мраморная рука тянется к коробке с таблетками; чонгук разглядывает бутылку из цветного стекла в форме черепа рядом. она играет радужными бликами из-за пламени свечи внутри. вокруг юнги преступно много огня. чонгук спрашивает: – что это за дрянь чадит у тебя? – пока тонкие пальцы извлекают из коробки блистер и выдавливают две белые пилюли на нежную ладонь. тонкие палки торчат из специальной поставки. дымок от них вьется кольцами к потолку и повисает там серой мглой. триазмом оказывается ответ: – благовония, – потому что чон спрашивает его о самих запахах, не дающих сконцентрироваться. возможно, готовясь к битве, юнги ставил на оборону и божью милость. вполне вероятно, он надеялся чонгука из квартиры выкурить. бороться, полагает чонгук, у юнги просто не хватит сил. минова рука обхватывает полупустой стакан с водой и выпивает дозу аспирина. чонгук не спрашивает, какую по счету за день. через минуту его лицо становится едва заметно мягче. лицо, которое перед чоновым взором идет волнительным маревом. чонгук в жирном и масляном пекле, словно под толщей воды, разглядывает мир вокруг. дурнота не вызывает тошноту, но заползает виточками под черепные кости. он тщетно пытается отогнать зрительные иллюзии: моргает несколько раз, жмурится, но бледное, испачканное красным и пламенно-желтым лицо перед ним оплывает свечным воском. юнги становится похож на одну из фигур с картины в коридоре. с «и все же», с оставленной на одеяле панамой чонгук встает, чтобы распахнуть форточку. и свечи на тумбе начинают танцевать джаз. подобным простым действием он продирается сквозь оборонную линию мина. таким поступком чонгук пытается прогнать наваждение. он спрашивает: – ты не боишься? юнги ему улыбается без подделки: – я не испытываю страха, это не мое свойство. чонгук задумчиво кивает. он не говорит: «а стоило бы», потому что это звучало бы слишком пошло и некрасиво. будучи прикрытым только в пахе, юнги морщится на ворвавшийся холод. он встает, обнажаясь целиком, и чонгук пасует перед этим зрелищем слишком явно – собачья преданность хосоку просыпается не вовремя. он отводит взгляд, давая юнги надеть нижнее белье и свитер наедине. взор утыкается в ночь за стеклопакетом. ничего интересного там нет, но за неимением лучшего, чонгук разглядывает городской пейзаж: огни фонарных столбов и неоновые вывески первых этажей. за редкими плоскими облаками, полупрозрачными и водянистыми, висит острый месяц. кусок камня, воспетый лириками, который впервые кажется чем-то несусветно глупым. на секунду из-за этой луны или из-за дуновения вечернего воздуха в лицо мерещится, что включение в список юнги было ошибкой, но теперь менять что-либо стало слишком поздно. он поворачивается обратно только после того, как слышит скрип пружин в матрасе. юнги подбивает одеяло к себе со стороны, где ему дует. он больше не лежит и не смотрит так влажно и возвышенно. взгляд его обретает обыкновенную человечность. он забирает с тумбы пиалу с изюмом и ставит ее себе на ноги, предлагая присоединиться. чонгук изюм ненавидит и озвучивает это. юнги пожимает узкими плечами, проговаривая невнятно «это всего лишь тот же виноград» так, будто это все объясняет. юнги начинает вести себя, как вел себя сокджин, и чонгук сжимает ладони в кулаки. эта напыщенность, это выпяченное на обозрение всезнание, которым мельтешат перед чоновым носом, но прикоснуться не дают, выводит его из равновесия. чонгук никогда не отличался сдержанностью и человеком невозмутимым не был тоже. сегодняшней ночью на фоне принадлежащей ему упертости в нем существует презрение. исчерпав всю свою необычность в первые минуты встречи, юнги начинает говорить о заезженном и затертом: о боге. чонгук разглядывает корешки книг, стоящих рядами на трех полках. около десятка из них истрепаны едва не в рвань, но остальные выглядят нетронутыми. – ты когда-нибудь задумывался о том, что отец и бог для ребенка – это одно и то же? юнги улыбается, разжевывая горсть изюма. чонгук видит это, только потому что косит глазом в сторону голоса. мин сглатывает. делает жест рукой. продолжает: – в том плане, что нам не избавиться от того, что отец становится для нас прообразом бога. мы возвышаем его так сильно, мы боимся его карающей руки, мы лелеем мысль, что он приласкает нас. мы страшимся его наказания и уповаем на его милость. чонгук размышляет над тем, чье лицо или чей голос возникает у юнги в голове, когда он кончает: абстрактное и вечное или конкретное и смертное. юнги выглядит парадоксально счастливым, когда произносит: – отец вот меня бросил. чонгук морщится: тема, к которой пришел юнги – полная безвкусица. они все всегда начинают делать это: говорить о себе, о своем прошлом, о драме своей жизни. стоит только им учуять, что опасность грозит их жизни не в гипотетическом будущем, а в следующую же минуту, как они начинают трепаться о себе, как о жертве. чонгук – не коллекционер их историй, чонгук здесь, чтобы получить конкретный ответ. подобные пространные простыни-повествования – не его дело. ему неинтересно знать, но он спрашивает: – а бог? и юнги сладко улыбается. его верхние белые зубы влажно блестят в дрожащих огоньках, его розовая десна – это десна здорового младенца. его улыбка говорит, что он доволен чонгуком. дословно: «хороший мальчик, ты уловил направление моей мысли». его внутренне передергивает и перекореживает. он считал, нет хуже тэхенового бреда, но мономания юнги на теме религии звучит еще отвратительнее. слово «отвращение» он проворачивает языком, и каждая буква обретает в его рту вкус и текстуру. – каждый представлял отца богом. отец меня бросил. что это говорит мне о боге? вот и делай выводы, – говорит юнги. смуглый от бронзы христос смотрит в потолок со своего места на стене. череп-подсвечник продолжает разливать свой витражный свет. пустые блистеры нагромождены на краю тумбы. благовонный смог утягивает наружу сквозь форточку. чонгук спрашивает: – тогда почему ты продолжаешь молиться тому, кто ушел от тебя? сначала юнги отвлекается. он возвращает пиалу на столешницу, вздыхает. шуршит постельным бельем вслед каждому своему движению. он говорит: – как же я устал от головной боли, – подтягивает к краю кровати незамеченное чонгуком мусорное ведро и сбрасывает туда все испачканные кровью салфетки, – иногда я не уверен в том, работают ли таблетки вообще или это я убеждаю себя в том, что они работают. но потом он спохватывается, когда находит среди вещей упаковку чистых платков и кладет ее около своего бедра: – все дело всегда в вере. звучит клишировано, и чонгук не вникает. глаза юнги становятся углями, не отражающими света, и легкость с лица его спадает на короткое время. на грани с шепотом он говорит: – я знаю, что он вернется. я чувствую это. я убежден. юнги прислоняется затылком к изголовью и снова улыбается, тонко и мягко: – я счастлив уже от одного этого знания. настроение у чонгука не колеблется ни около медлительного, ни рядом с игривым. несмотря на то, как близко он подобрался к достижению своей цели, тянуть эту резину дальше нет смысла: за миновой болтовней не кроется ничего существенно важного. вся суть ждет их дальше, в тот момент, когда чонгук примется за дело так, как умеет. прелюдии ему, наконец, надоедают и он подводит к теме этой ночи без возможности увильнуть в сторону: – знаешь, когда я пришел к намджуну, он боролся со мной. на самом деле, он был единственным, кто дал мне достойный отпор, – его внимательно слушают и это льстит, – тэхену я простил слабосилие. чонгук не признается вслух в причинах милосердия. чонгук не признается в этом даже самому себе. но на тэхене твердость его руки обратилась в мягкость, жалостливую и утешающую. ладони его стали средством избавления от муки для нуждающегося в покое. чонгук не забрал у него в итоге ничего, кроме жизни, и жизнь эту его умоляли отнять. чонгук не признается, что сердце, бьющееся только при хосоке, дало осечку при виде щеночка кима. чонгук не признает, что причина кроется в сокджиновой крови, которой он испачкался перед этим. вместо этого он продолжает: – но сокджин разочаровал меня, – половина его рта напрягается в неприятной усмешке, – господи, я так злился на него в тот момент. я был преисполнен злобой, я был яростью, зашитой в теле. чонгук говорит: – я ожидал, что ты, как сторонник и преемник намджуна, сделаешь то же самое, что и он, но сейчас я смотрю на тебя и сомневаюсь в том, что меня ждет сопротивление. сначала юнги тянет рот в улыбке. проходит четыре секунды паузы, и юнги начинает смеяться в полный голос. его плечи трясутся, а черные глаза прячутся за веками и ресницами. с него стирается слой воска и поталь мирового шедевра живописи. – намджун может быть внушительным и пугающим, да? – сквозь неконтролируемые смешки спрашивает юнги. – сокджин говорил мне, тэхен белый, как полотно, каждый раз после того, как намджун приходит к нему. а я сокджину твердил всегда: ничего другого ожидать от тэхена и не следует. я и тэхену говорил: страх – это всего лишь одна из погод, которая приходит на наш остров. весь этот ужас, паника и прочее – я много о них знаю из своего прошлого. он утирает слезу костяшкой пальца: – нет, гук-и, отвечая на твой вопрос, – он выдыхает воздух звуком «фух», словно хохот заставил его перенапрячься и запыхаться. – мстить за его душонку – не моя миссия. намджуну хотелось, наверное, считать, что за него расквитаются, как он привык сам жить. у намджуна ведь своеобразное понимание устройства этого мира; у нового намджуна всегда все имело оборот и стороны. взаимовыгоду, причинно-следственные связи. его меркантильность выставлялась в свет как цинизм, сдобренный горьким опытом и наученностью. но мое кредо, – он поднимает указательный палец вверх и то ли иронично, то ли серьезно траекторией попадает на распятие, – звучит так: «каждому событию есть определенная причина, оспаривать которую не следует». и если смертью намджуна меня ударили по правой щеке, мой взгляд на мир говорит мне подставить левую щеку, что бы за этим меня ни ждало. юнги говорит серьезно, становится понятно. говорит, к ужасу, слишком много, все больше путая чоново сознание, но, к счастью, уже ближе к сути, чем прежде. еще выясняется, что мин юнги – совсем не мученик и не страдалец. своей ролью этот блаженный вполне удовлетворен и даже доволен. – в какой-то мере, – продолжает он, – я даже рад, что это произошло. этот намджун никому не нравился. но никто не имел ни прав, ни сил пойти против него. – но ты признал его, – чонгук непонимающе хмурится, сбитый с пути своего плана всего на короткий миг. – все признали его, – просто и лаконично. – выбора-то и не было особо. знаешь о существовании идеи в этом мире, что арес совсем не был старым? потому что у кого-то возник вопрос о том, как бог войны и раздора может быть пожилым человеком, если для военных действий и для упоения кровью требуется быть здоровым и бодрым. когда в тот день мы увидели его, думаю, каждый подумал о чем-то подобном. в намджуне было чрезмерно много этой пульсирующей энергии. может, потому он и забрался так высоко. но даже это не спасло его от тебя, что, однако, не делает тебя сильнее намджуна. юнги похрустывает пальцами, задумываясь и замедляясь в речи: – не думаю, что меня вообще следует называть его преемником. просто наши роли отчасти имели точки соприкосновений. иногда мы стояли по одну сторону: в те моменты, когда ему было выгодно стоять за справедливое, а справедливость в свою очередь попадала в понятие богоугодного. и не скажу, что это происходило достаточно часто, – он смотрит особо, передавая: речь закончена. и чонгук опять не получает ничего нового или внятного. юнги со словами обращается, как фокусник – с колодой карт. после дурманной атаки восприимчивое чоново сознание принимает шоу за чистую монету. доподлинно запутавшись, чонгук способен лишь вспомнить изначальные шаги плана и прибегнуть к их исполнению в надежде, что это сработает. из всех, кого ему не жаль убить, юнги значится последним в списке. сладкий и нежный мин юнги, в рутине которого быть обнаженным телом и душой перед чужим взором. непонятый чонгуком-безбожником и от того сакральный со стороны мин юнги, в привычке которого быть оголенным внешне и внутренне перед неизвестным никому богом. чонгук тушуется перед покровительствующей, будто материнской, и опьяненной, будто изюм – это сухое вино, улыбкой. юнги, в отличие от намджуна, не станет сопротивляться. в отличие от сокджина, он не будет плеваться в своем презрении и отвращении к чонгуку, ибо чувств подобных не испытывает. но юнги не станет просить эту жизнь забрать, как это делал тэхен. все, что готовил чонгук для него, оказывается неверным, неправильным, неподходящим. луна за тонким тюлем и чистым стеклом насмехается над чоновой глупостью и самоуверенностью. все верно, он считал, что нашел легкий путь достижения искомого, но забыл, что отталкивался от единственного факта: гипотетически проложенного пути для него не существует. и теперь он платит за это приливающей в жаре к щекам кровью. вместо заготовленного в рюкзаке инструмента чонгук идет на кухню за ножом с надеждой найти достаточно острый. вместо «добраться до сути» остается только сухое «закончить дело». уверенность и твердость не покидают его, но помимо крепких рук и принципиального стремления завершить задуманное не остается ничего более. все эмоции осыпаются с него, как песок в ветряную бурю. они исчезают, стекают с тела на пол и в пустоту, словно он – это ванна, из которой вытянули пробку. чонгук с оружием останавливается на пороге спальни совершенно вялый и чувственно разоренный. когда юнги видит один из своих ножей в чоновых руках, он хихикает: – я знал об этом, – но не сдвигается с места и не напрягается телом. его мягкая интонация и расслабленное лицо кажутся дикими. – возможно, я знал это еще до смерти намджуна, – в обдумывании следующей фразы палец его прикасается к нижней губе, – где-то в момент, когда все это только началось. будто иголками кололо между лопаток навязчивой мыслью: «не может такое обернуться ничем хорошим». я же говорил, в намджуне было слишком много энергии, и от того он был пороховой бочкой для всех нас. мы почувствовали это, но видимо не смогли достаточно обезопасить себя. пока юнги говорит, чонгук проверяет и так проверенное лезвие. острый кончик утыкается в подушечку указательного пальца. режущая сторона обладает чарующим изгибом. чонгук, возможно, просто влюбился в эту линию, когда заметил ее среди остальных то прямых, как палки, то зубоскальных. чонгуку в последнее время просто нравится все красивое: сочетание же минового тела и обвалочного ножа однозначно выйдет одним из самых эффектных. – но я настолько утомлен и пуст, я изможден физически до того края, что мне совершенно все равно. в конце концов, это не могло продолжаться бесконечно или даже просто долго. я подобен богу, но я не бог. я смертен, и жизнь моя и так на ладан дышала. когда чонгук забирается на кровать, останавливаясь у миновых голых ног, юнги говорит: – когда закончишь – потуши свечи. не хочу погореть. он не произносит «пожалуйста», но в той тонкости интонаций, которой он обладает, отчетливо слышится просьба. чонгук не видит в этом ничего плохого или сложного: – хорошо. он ведет руками от резинки белья к груди, поднимая свитер вверх. пальцы путаются в петлях крупной вязки. юнги поддается и помогает, когда приподнимается в пояснице. очередные изгибы его тела поражают отравой какие-то не те части в голове чонгука. юнги худой: от его дыхания проступают ребра, тонкие и хрупкие. чоновы пальцы прощупывают их: чонгук ведет по стиральной доске. по-живому гладко, временем натерто до идеала, плавно ребристо. вода и ткань полируют дерево, юнги, будь он из мрамора, полировали руки господни. от дыхания чонгука на миновой коже появляются мурашки. если бы чон не думал с усилием об убийстве, он бы назвал эту сцену изменой. этому не мешает оставленный на одеяле нож: чонгук подобными вещами не балуется, молясь на хосока, но юнги не выглядит как человек, боящийся холодного оружия в своей постели. свитер гармошится у горла, блестящие глаза смотрят пытливо и нечитаемо. непозволительно, но чонгук замечает, что даже миновы соски выглядят объективно сексуально. мин юнги подобен змее – вокруг него скапливается отравляющий разум яд. его внешний вид, оголенный и покорный, пугает вседозволенностью. его острый язык и дурной темный взгляд заводят в тупики анализирующего ситуацию чонгука. перед ним не то змей-искуситель, наталкивающий на ошибку-грех, не то дочь-змея мидгарда, способная всем своим естеством задушить, не то ее отец локи, изворотливый и верткий. мин юнги подобен дионису – под его влиянием теряется рассудок, как под действием алкоголя. кем бы мин юнги ни был, чонгук в нем путается, из-за него теряется и балансирует на грани. и ему приходится отодвинуться и несколько раз вдохнуть все еще токсичного воздуха. юнги так старался не пачкать простыни своей кровью, но сейчас чонгук испортит совершенно все. сейчас, когда перестанет видеть навеянные блаженным иллюзии, где он прикасается к нему не как к жертве, а как к любовнику. в тот момент, когда он от собственной гадливой слабости отводит взгляд и когда пальцы его ухватывают деревянную рукоять ножа, чонгук хочет извиниться перед хосоком. он пришел к тому, кто живет навыворот, но не подумал о том, что все происходящее внутри этой чертовой квартиры тоже вывернется наизнанку и криво. кончик ножа касается кожи в месте, где кончается грудина. он зачем-то оповещает: – прости, но будет больно, – словно его тревожит, что перед смертью юнги придется снова страдать. – а жалко, – очередная улыбка расплывается на лице юродивого. – я только начал наслаждаться ее отсутствием. – в раю не будет болеть, – чонгук однозначно глупит. чонгук откровенно тянет время. счетчик пройденных убийств никак не упрощает его положения или ситуации в целом. юнги не пытается выглядеть сильнее, чем он есть на самом деле. первая его реакция – шипение, нытье и зажмуренные с силой глаза – перетекает в вой и слезы. чонгук старается сконцентрироваться на занятии, а не на звуке. юнги жил по принципу «никакой душевной привязанности, полная асоциальность и эмоциональная обособленность» и чонгуку не следует в ответ выражать жалость к нему. от темной вязкой крови рукоятка становится скользкой. он старается перехватить ее лучше и прочнее. в комнате все еще достаточно жарко: батареи, видимо, все-таки топят, а свечи и лампы продолжают гореть. от напряжения выступает терпкий пот. челка липнет ко лбу и кожа начинает зудеть. чонгук утирает лицо свободной ладонью и пачкается в подсыхающей миновой крови. часть попадает на рот и он рефлекторно слизывает, лишь после понимая, что делать этого не хотел. он отвлекается кислым вкусом на языке и спрашивает: – все еще не боишься? юнги мычит и мотает головой. мычание перерастает в протяженное «у», когда чонгук пытается довести линию до конца. за его запястья в ответ хватаются тонкие руки и пытаются оттолкнуть. мину не хватает сил, но чонгук останавливается, оказывая услугу. приговоренным к смерти же предоставляли последнее желание или хотя бы роскошный ужин. чонгук отгоняет видение, где предпочел бы, чтобы эти пальцы останавливали его руку, когда та ласкает чужой член с целью доставить удовольствие. с запинанием, но юнги выговаривает: – я рад, что все это дерьмо скоро закончится. я рад. чонгук не верит и потому поднимает глаза. пальцы все еще держат его руки. дрожащие и холодные пальцы. но сам юнги улыбается так, будто и правда верит в сказанное. чон отмалчивается и берется вновь за потрошение чужого живота. он погружается в работу; полноголосый плач становится навязчивым фоновым звуком. чонгук ловит себя на том, что пытается разделаться побыстрее. через минуту все затихает. юнги дышит, но не приходит в сознание даже после пощечин. его лицо теперь все перепачкано: под носом запеклась старая кровь, чонова ладонь ненароком добавила новых пятен на впалых щеках. в желудке юнги обнаруживаются обыкновенные камни. гладенькие, как галька, и вероятнее всего серые. чонгук разглядывает их, не зная, что может сделать еще. очередной промах и ошибка. камни – явно не то, что ему было нужно. он не знает, чего ищет, но чертовы булыжники явно попадают в список разочарований. пока он разглядывает их в общем сотворенном месиве, юнги перестает дышать. чонгук замечает это, потому что тело перед ним внезапно неуловимо расслабляется. каждая мышца в нем теряет свой тонус. ему приходится отодвинуться, потому что следующее, что происходит, – это мочеиспускание. чонгук принимает смерть юнги на руках. тишина стоит грохочущая и скрежещущая; ноги ее вросли в паркет железными прутьями и сама она несгибаема и прочна. мерзкая и нестерпимая. ее сила и самодовольные и злорадные гримасы нарастают с каждой следующей бездеятельной минутой. тишина говорит чонгуку: «что ты будешь делать дальше?». теперь, когда мин юнги мертв, не принеся ничего полезного. тишина говорит чонгуку: «эту ошибку ты себе не простишь». теперь, когда он не преданный хосоку, а предатель ему. чонгук дергается, чтобы заткнуть ей рот. он сдвигает замаранные кровью и мочой простыни и одеяла, чтобы шорохом прогнать глумливую всезнающую дрянь. он принимается шуметь шагами, чтобы этот шепоток закрыл пасть. чонгука тошнит. желудок его скручивается и сжимается, пока понятие «мин юнги» переходит в понятие «тело, зарезанное в постели ночью». пока влюбленный в бога сатириаз проходит метаморфоз и становится всего лишь жертвой и проигравшим, чонгук задувает все свечи в комнате. за монотонностью действий, за физической работой голоса в голове способны утихать, и чонгук пользуется вычитанным советом. пространство погружается в дым задушенного огня. христос все так же смотрит в потолок. неизвестно, какой бог должен был вернуться к юнги и получится ли у него это теперь. чонгук оставляет окно открытым. он умывается и моет руки с мылом под непрогоняемую ужасающую мысль, что он думал о сексе с человеком в тот момент, когда собирался его выпотрошить. раздражение вскипает и скукоживается в нем, как стягивается кровь на порезах. тугие заскорузлые корочки жмут на разум-ранку чона. неудовлетворенность произошедшим – это тремор в руках, ржавые брызги на белой раковине. от бешеного взгляда в зеркале чонгук отворачивается. отвращение к себе, к юнги, к человечеству и к каждой молекуле вокруг зудит под кожей по всему телу. чонгук трет полотенцем руки, после чешет запястья, пока не сдирает кожу. этого недостаточно. зуд требует от него поступка, свершения, истинного завершения. колющее и выворачивающее физическое ощущение провала трясет за грудки и орет, что чонгук обязан найти хоть что-то. приступ злобной фрустрации подстегивает его к необдуманности. и чонгук принимается переворачивать весь дом. если юнги не рассказал сам, то его раковина, в которой он затворен, может сделать это за него. квартира – это всегда истинное отражение живущего в ней. факт более действенный и однозначный, чем идея о том, что домашнее животное – копия своего хозяина. тэхен, к примеру, совершенно не был похож на намджуна, но тэхенова квартира была книгой, по которой можно было прочесть ее обладателя. чонгук был кретином, не додумавшимся до этого раньше. за неимением ответов от живого человека, он прибегнет к выпытыванию ответов у предметов. вещей вокруг него ошарашивающе много. но подоконник пуст, не считая пыли; на книжных полках ни одной безделушки, кроме книг. книги продолжаются стопками на полу около. сверху они придавлены блюдом с виноградной веткой без ягод. обои пестрят в темной гаме и наводят духоту. чонгук поворачивается на триста шестьдесят; он – это машина, а полный оборот вокруг своей оси – запуск двигателя нервозности. он выходит в коридор, снимает со стены картину и переворачивает в своих руках. на заднике отыскивается записка, где ровным почерком сокджин признает веру юнги красивой, но слова из его уст – низкими. сокджин говорит, юнги теперь – это светотени на полотне. чонгук прислоняет картину к стене. спустя полчаса чонгук плюется слюной в простом осознании, склизком и противном: весь юнги от начала и до конца – хорошо слепленная обманка. подойди к нему, пройдись вокруг него, попробуй на вкус – не подкопаешься. чонгук перекапывает все ящики комода, пока форточка все хуже справляется с задачей вытягивать наружу запахи из комнаты. чон открывает все остальные окна. он находит пустую упаковку аспирина в деревянной шкатулке вместе с запиской, на которой какие-то беглые формулы и латинские слова. он натыкается на проржавевшее лезвие, надетое на серебряную цепочку, в верхнем ящике. он разглядывает слишком маленький для двери ключик. он рассматривает ворох полароидных снимков, где высветленный в пепел тэхен соревнуется блеском улыбки с пайетками на пиджаке, опираясь о барный стул. где намджуна будто бы поймали в момент, когда он говорит что-то умное, держа в руке шот с зеленым абсентом. где сам юнги капризно дует щеки, а на следующей карточке лезет на барную стойку. он отыскивает в шкафу в обувной коробке пару ботинок на платформе и тонких шпильках. он находит заначку денег: скрученные и закрепленные резинкой купюры в двойном дне комода. чонгук пролистывает скрупулезно страницы всех тех книг, что выглядят зачитанными, в надежде найти там хоть что-то. юнги оказывается не из тех, кто марает литературу: никаких заломленных уголков, ни одной подчеркнутой строки, ни единого выделенного слова. юнги вообще оказывается не из тех, кто оставляет свой след, не считая отпечатков пальцев и пустотрепных бессодержательных вещиц. ничего из того, что попадается чонгуку, не дает ему и крупицы полезной информации. они от силы – лишь новые вопросы. и в суженном до хосокачоновыми усилиями круге ему некого спросить, каковы на них ответы. чонгук понимает, что оплошал. вместо того, чтобы слушать минов лепет и жалостливую драму детства и юношества, он должен был спросить, почему юнги почитает смерть, если он христианин. почему несмотря на крест над изголовьем, у головы его стоял стеклянный череп. стоял так, будто это – нечто облюбованное и сокровенное, дорогое и лелеемое. он должен был спросить, почему юнги кончает под богом, но лицо его не писано в иконах. он должен был спросить, что с юнги, черт возьми, не так и почему он не укладывался в понятийную систему, им же самим созданную. юнги преподносил себя как отшельника, познавшего истину, мудреца-аскета, он назвался богоугодным человеком, но после смерти чонгук думает, что мин юнги – самый большой еретик и клеветник. ни одно его слово не стоило того, чтобы быть услышанным. он сдается внезапно и резко. нахлобучивает на голову панаму, надевает маску. чонгук оглядывается в последний раз и решает оставить свет включенным, а тело не прикрытым. ключи от квартиры, которые он забрал у намджуна, чонгук протирает тканью и оставляет в прихожей. он захлопывает за собой дверь и обувается уже в общем коридоре.

(skillet–monster)

чонгук выходит на улицу, а врезается в удушливую холодную влагу: замогильную и отторгающую. город темный и тусклый. горящий в полсилы, мутный и болотистый. поднимается туман, пахнет тухлыми яйцами. морось вьет ему волосы. месяц – всего лишь одна из ламп в блёре мелких капель воды. луна – всего лишь булыжник на небе. таков и мин юнги при детальном и окончательном осмотре – красивая оболочка, романтичная и мистическая, и простой непримечательный шлак внутри. чонгук не склонен к самокопанию, но за пинанием камня по тротуару он мусолит одно и то же. между рефреном и рефлексией всего несколько общих букв, но на каждый швырк левой ногой, отправляющий булыжник вперед, чонгук копает под себя глубже. монотонно и дотошно до той степени, что поставь видеоряд на петлю – не найдешь стыка между концом и началом. процесс в его голове – движение пластинки в проигрывателе. чонгук не склонен к пространным размышлениям и построениям мысли на уровне абстрактно-понятийном, но пустая улица и нежелание возвращаться в дом, и совершенно все происходящее в этот затянувшийся момент подталкивает его к этому. он называл сумасшедшим тэхена. он называл бредящим юнги. но теперь он не знает, где проходит эта грань, разделяющая нормальных от психопатов. и где находится он сам. чувство, которое он испытывает – скрежет по костям когтями изнутри. что-то острием царапает череп со стороны мозга. чонгук впервые ощущает себя монстром. определение таких категорий, как нормальность и маргинальность, как здоровье и болезнь, сводится к тому, от какой точки чонгук начинает идти. исходных позиций всегда две: ты сам и не-ты. сумасшедший не способен понять, что он не трезв головой. от того тэхен вписывается в определение, но в него не попадает сам чонгук. только тэхен никогда не поднимал руку на намджуна, тем более с зажатым в кулаке ножом. тэхен не обидел никого, кроме себя самого. чонгук задумывается над своей адекватностью, а потому не спятил. но если он шагнет не с левой, а с правой ноги, то выйдет, что его поступки – это полное безумство. в глазах других чонгук – это монстр. один из тысяч существующих, которых требуется изолировать прежде, чем они доберутся своими руками до кого-либо еще. со своей стороны чонгук – тоже урод. но вопрос лишь в том, является ли хоть одна из позиций достаточно хорошей и твердой для того, чтобы называться правдой. чувство, которое не дает ему вернуться домой сейчас, – слипшаяся глотка и сжатые легкие. чья-то рука ковыряется в нем самом. чонгук впервые ощущает себя монстром. его руки не облиты кровью, но своими действиями и мыслями он все равно что укусил протянутую хосокову ладонь. чонгук не замечает тянущиеся за ним следы и трупы. чонгук грызет себя за одну единственную мысль, где допустил возможным секс с юнги при живом хосоке. чувство, которое не дает ему вернуться домой сейчас, – это сожаление и вина. и чонгук решает не возвращаться, пока луна-юнги не перестанет за всем следить.