Острый

Серёжа встречает его пьяным, с запрокинутой головой и бравадно хлещущим шампанское из горла. Волков смотрит на него удивлённо: как только не захлёбывается? — И что у нас за повод? — на всякий случай уточняет он, снимая пиджак. Разумовский несколько секунд смотрит на него тёмными глазами, будто оценивает, и пожимает плечами. — Конец мира. — Что, всего? — хмыкает Олег недоверчиво и всё же садится рядом. Осторожно обхватывает чужие босые ступни, тянет к себе на колени его ноги. Чёрт с ним, что они, по сути, всё ещё в офисе: Сергей здесь правда как дома, даже в шёлковую пижаму вырядился. — Моего личного, — Серёжа смеётся пьяно и покорно вытягивает ноги на чужие колени. Он делает ещё несколько глотков, и Волков смотрит на это как заколдованный, неотрывно, будто видит северное сияние, никак не меньше, и гладит большим пальцем бледную кожу лодыжек с невыносимой нежностью. Чем больше своих граней ему показывает Разумовский, тем крепче он его любит, и каждый раз думает: дальше и крепче невозможно. И каждый раз оказывается не прав. Серёжа вскоре отставляет пустую бутылку на пол и тянет Волкова к себе за плечо, чтобы поцеловать. Целуется он непривычно жёстко, почти что требовательно, кусается и тянется за поцелуем снова, если Олег отстраняется хотя бы на секунду, будто давно не знал ласки и тепла. Волков вспоминает: когда они поцеловались в первый раз, Разумовский от волнения почти трясся. А теперь, шельма, сам на него прыгает. Олег умудряется через всю эту требовательность, граничащую с отчаянной молчаливой просьбой, целовать его нежно и бережно, убирает рыжие пряди с лица, тянет Разумовского к себе на колени, позволяя опустить ноги на пол. Серёжа поддаётся ему удивительно быстро и наконец-то разрывает поцелуй, уткнувшись носом в тёмные волосы. В тишине слышно, как он хватает губами воздух. — Тебя не хватало, — тянет он. Олегу хочется отшутиться, сказать, что его пару часов не было всего лишь, но они оба отлично понимают, о чём он — о целом годе, который вылетел в трубу. Он до сих пор себя за это корит, хотя Серёжа сам его успокаивает: не мог он тогда расставить приоритеты иначе. Не мог. Вместо ответа Волков берёт его ладони в свои и мягко целует. Разумовский наблюдает за этим, глядя сверху вниз, и заворожённо разглядывает шрамы на тыльной стороне ладони Олега. За каждым — какая-то история, и это ощущение соприкосновения с опасностью, уже прошедшей и оставившей на Волкове след, заводит его. Сергей мягко давит подушечками пальцев на его губы, и Олег без лишних вопросов касается их горячим языком. Одного этого прикосновения хватает, чтобы Разумовскому снесло крышу. Волков понимает это слишком хорошо и смотрит на попытки стянуть пижаму с мягкой усмешкой. Это в фильмах всё красиво, под музыку и со скользящим по коже шёлком, а в жизни Серёжа неловко стягивает с себя пижаму и снова тяжело опускается на его колени, пока Олег только стягивает водолазку. — Оставь, — это не приказ, а мягкая просьба, и пальцы этого рыжего птенца смыкаются на его запястье, останавливая. Разумовский улыбается застенчиво и смотрит из-под ресниц, и только за это Волков готов весь Петербург лично, голыми руками разобрать по кирпичу, если только он попросит его. — Тебе идёт. Олег не задаёт вопросов и припадает поцелуями-укусами к бледным ключицам. Разумовский путает пальцы в его волосах, тихо чертыхается сквозь зубы: на завтра эти укусы будут болеть, но он всё равно не в силах противиться. Не из-за алкоголя вовсе, а потому, что это Олег Волков, с которым он пережил слишком много, чтобы метки на коже были проблемой, и которому отдал первый поцелуй, первый секс и, что самое важное, первую любовь. Олег целует его так нежно, что на миг Серёже становится совестно: с ним так нежничают, а у него в голове — ни единой приличной мысли. Он отстраняет чужую голову ненадолго лишь для того, чтобы расстегнуть джинсы и стянуть их вместе с бельём. Волков в его руках до удивления податливый, почти что нежный, не сопротивляется и даже помогает, когда поднимает бёдра вместе с сидящим на них Серёжей. Разумовского от этого ведёт, и он тихо скулит куда-то на ухо, целует лихорадочно. У Разумовского в голове — ни одной приличной мысли, поэтому за здравые идеи отвечает Олег. Он берёт смазку со стола и мягко растягивает Серёжу, который давится своим гордо-смущённым «да можно и так». Он устал повторять, что «так» нельзя, и «так» бывает только в дешёвых романах. Разумовский у него один, и он ценный, и Олег трижды плевал на то, что его такая подготовка смущает, поэтому он целует Серёжу за ухом. Рыжий нервно смеётся от этого, но расслабляется. У него острые ключицы, скулы, а ещё язык, но его приходится прикусить, когда широкие тёплые ладони Волкова опускаются на бёдра. На секунду его приподнимают — так легко и естественно, будто Серёжа ничего не весит, — а затем он сам осторожно и плавно опускается вниз. С губ срывается что-то неразборчивое хриплым шёпотом, и его накрывает до смешного глупым ощущением спокойствия и заполненности, когда он опускается на колени Волкова. Его движения — плавные и уверенные, так, наверное, можно двигаться только с партнёром, которого хорошо знаешь. Олег пытается ни о чём не думать, опускает руки на бёдра снова, оглаживает острые выступающие кости, поднимается вверх и касается выпирающих рёбер. Ему хочется прижать Разумовского к себе и сжать в объятиях, но для этого какой-то неподходящий момент. А Серёжа, будто под гипнозом, плавно и медленно насаживается на его член и поднимается, не сводя взгляда со шрамов на ладонях — перед мысленным взором предстают все шрамы на теле Олега. Он настолько чокнутый, что выучил их расположение, будто это чёртова карта звёздного неба. Белёсые точки на груди кажутся ему цветками. Ему хочется вцепиться в Волкова так, чтобы содрать с него кожу, оставить свои метки, перекрыть всё, что оставила на нём война и та часть его жизни, в которой Разумовского просто не было. Он, вообще-то, завидует этой грёбаной войне, потому что она смогла украсть Олега на несколько лет себе и так отпечататься на нём. Серёжа касается его шеи пальцами с удивительной нежностью. Изящная белая ладонь на фоне тёмной водолазки кажется почти что кукольной — Олег не отказывает себе в удовольствии поймать её и бегло поцеловать костяшки. От смеси унизительно откровенных стонов и нежных поцелуев Разумовского накрывает раньше времени, и он кончает, даже не прикоснувшись к себе. Волков поднимает на него насмешливый взгляд и целует тыльную сторону ладони. — Второй заход? — Пошёл к чёрту, — он убирает со лба мокрые от пота рыжие пряди и переводит дыхание, но взгляд от глаз визави так и не отводит. Как только дыхание выравнивается, Серёжа тянется за поцелуем. — Только если разденешься. Хочу видеть твои шрамы.