белым цветом расцвести и улыбнуться

***

«Её руки подготовлены не были к драке И она не желала победы Я теперь буду вместо неё Она плавает в формалине Несовершенство линий Движется постепенно У меня её лицо, её имя Свитер такой же синий Никто не заметил подмены» Флёр — Она плавает в формалине ©

Дверь захлопывается с громким стуком, и в номер вваливается Шурик с двумя бумажными пакетами, бережно сгружает поклажу на ближайшую к нему кровать, и по комнате плывет запах фаст-фуда. — Шур, блять, сколько тебя можно ждать? — рычит Олег, откидывая бесполезный мобильник. Все его связи, как назло, вне зоны доступа, а лишнего времени нет. — Ты должен был раздобыть оружие, а не закупаться в Макдональдсе! — Холестерин и простые углеводы убивают гораздо больше людей, чем любой огнестрел, — невозмутимо заявляет Александр Потёмкин, падая на кровать. — Я картошки фри два года не ел, не порть кайф, а? — Я тебе, честное слово, въебу сейчас, — предупреждает Волков. — Мы не на экскурсии, если ты забыл. Нужно как можно быстрее заняться покупкой оружия, нужно собрать ударную группу, заказать вертолет, в конце концов! Шурик вытаскивает из кричаще-красной упаковки кусочек картошки, предлагает его Волкову, но, получив в ответ только угрожающий взгляд, съедает сам. — Надо было еще бухла взять, — резюмирует Шура, — для тебя. Совсем ебу дал, Волче. Олег и сам чувствует, что перегибает палку. За год с лишним работы на Игрока они с напарником попадали в разные по уровню пиздеца ситуации, и эта — объективно — не входит даже в топ-пять. — Мне даже страшно немного, — Шурик запихивает в рот слишком много картошки сразу, и слова звучат неразборчиво. — Ты всегда спокоен, как питон. Язвительный, да, но собранный, а тут форменная истерика. Давай-ка ты сядешь, съешь что-нибудь и продышишься? Я даже сырный соус тебе отдам. — Мы должны собрать группу, — как мантру повторяет Олег, — а все мои контакты молчат, я не могу… не смогу пробиться туда без поддержки с воздуха, без хорошего оружия, ты же понимаешь! — Ага. Но если ты сейчас наломаешь дров, то из тюрьмы своему лисёнку уже не поможешь. — Откуда ты… — Волков округляет глаза, руки сами собой сжимаются в кулаки. Если Шурка рылся в его письмах… — Да ты во сне как-то болтал, — объясняет Шура без тени смущения. — Ну, ты и до этого местоимениями своей пассии не светил без надобности. Незамороченный человек бы не заметил, но если знать, где искать, все становится на свои места. У Олега кровь стучит в ушах. Так странно, что они никогда не обсуждали эту тему, хотя сам Шура и его синие волосы тоже не производили впечатления стопроцентной гетеросексуальности. Наверное, после того, как человек зашивает тебе осколочную рваную рану без анестезии, подсвечивая себе зажатым в зубах фонариком, становится плевать на аспекты жизни, волнующие обычных друзей. — И давно ты знаешь? Про меня? — Достаточно, чтобы понять, к кому ты сорвался с задания как подстреленный кабанчик. — И ты сорвался вслед за мной. — Ну, да, — Потёмкин разворачивает чизбургер и начинает есть, едва не хныкая от удовольствия. — Сорвался, зная, что у нас обоих будут проблемы, — напоминает Олег. — Окстись, Волк, я крашу волосы в синий с начала службы в армии, как думаешь, насколько я хочу жить? — Шур, блять, заебали твои шуточки суицидальные. — Разве это шуточки? Ладно, на самом деле я жду, что, когда мы вытащим твоего лисёнка из дурки, он отвалит за нас обоих кругленькую сумму, и Игрок съебет в закат. — Назовешь его так еще раз, я тебя, честное слово, ударю, — миролюбивым тоном предупреждает Олег. Это — личное. Это — нежное, светлое, похороненное под слоями песка, крови и пепла, это — все хорошее, что в нем осталось, и шуркин саркастичный тон, хоть и беззлобный, злит Олега безмерно. — Понял-принял. Как думаешь, Разумовскому твоему не нужен телохранитель? Такой, на стиле, чтобы в гламурную тусовку вписывался? Потёмкин откладывает бургер и откидывается на локтях, артистично показывая, насколько он прямо сейчас — в армейской куртке и с перепачканными кетчупом руками — готов вписаться в эту самую гламурную тусовку. — Обойдёшься, — бурчит Волков, отбирая у него пакетик с картошкой. — Место занято. Он механически съедает пару кусочков, почти не чувствуя вкуса. Перед глазами стоит та самая фотография в сводке новостей. Какой-то пронырливый журналист, пробравшийся непонятно как в психбольницу, заснял там Серёжу — картинка была мутной, но сомнений не возникало, а громкие заголовки «Самый молодой миллиардер России — безумен?» или «У Разумовского — звездная болезнь?» только подтверждали догадки Олега. Официальный комментарий Маргариты Литвиновой гласил, что фотография — подделка, а ее босс находится на отдыхе за границей и изучает духовные практики Тибета, но Олега, в отличие от падких на сенсации таблоидов, было не провести. На фотографии был Серёжа — в выцветшей серой пижаме, с тусклыми волосами и потухшим взглядом, его Серёжа, и от невозможности исправить это прямо сейчас, в эту самую секунду, темнело в глазах. Как только он вытащит Серёжу из этого места — ни на шаг от себя не отпустит, дурак, хватит уже им этого «раздельного опыта», будь он неладен. — Ой-ой, какие мы собственники, — присвистывает Шурик. — Нет, ну я знал, что у вас все серьезно, хотя бы потому, что ты не бегал, как другие, к местным ни разу, но сейчас… Влюблённый волк уже не хищник, да? Олег хочет возразить, что Шура тоже не бегал, а он-то был свободен все эти годы, и что в разгар военного конфликта пользоваться местными жительницами, выдавая это перед начальством за курортный роман — просто низко, и вообще пошел ты нахер, Потёмкин, сначала влюбись так, как Олег — еще в детдоме, с головой, так что только с кожей оторвать, а потом осуждай. Он набирает воздух в легкие для ответа и вдруг вспоминает Анну Скворцову. Шура тоже ее вспоминает — Волков видит это в отражении его глаз, помнит их общее негодование, общую ярость, когда новость о четырех пулях на мосту дошла и до их рубежей. Они тогда, не сговариваясь, решили уйти к Игроку, но пришлось подождать еще почти год, чтобы удачно подстроить свою смерть. — Ты меня спрашивал в самолете, чего я хочу в первую очередь на гражданке, — добавляет Шура, посерьезнев. — На мост хочу. Не знаю, зачем. Просто. Олег кивает, вспоминая последние письма Леры, где она рассказывала, что после убийства Скворцовой ее коллега Юля Пчёлкина развернула бурную деятельность у них в Петербурге. Волков задается вопросом, знает ли о ней Шура, который до армии бредил учебой на журфаке, но не прошел на бюджет. Эти мысли хорошие, они отвлекают его от страха за Серёжу, от желания разбить руками — и головой — каждую стену в их дешевом номере гостиницы. — Ладно, вернемся к нашим баранам, — доев картошку, Шурик вытирает салфеткой руки и садится по-турецки. — Слушаю твой план. — Разнести эту больницу к херам до последнего камня, — скалится Олег. — Мне кажется, проще некуда. В его голове все и правда звучит не худшим образом: группа не больше пятнадцати человек, вертолет, а если во время шопинга по даркнету попадется хороший огнемет то и его можно, а почему нет-то? Деньги можно позаимствовать с самого первого счета Разумовского — доступ у них с Серёжей общий, а денег там сейчас явно больше, чем было тогда. Олег бы ими никогда не воспользовался сам, но ради спасения Разумовского из психбольницы принципами можно и поступиться. — Звучит клево, но мы не в фильме, — Шурик машет рукой у него перед лицом, привлекая внимание. — Ты не знаешь всей ситуации. Я, конечно, не против самоубийственных миссий, только за, но если ты хочешь выбраться оттуда живым, спасти Разумовского и не стать международными преступниками… Или в этом и план? — Ну, нет, — задумывается Волков. — Сережа бы точно не хотел лишних жертв. Но и оставаться в этом месте… Я ни за что не поверю, что он мог на такое согласиться. Его там держат силой, это точно, а Марго… Волков непроизвольно кривится. Ее выступление в новостях, в белой выглаженной рубашечке под цвет волосам, спокойная, уверенная речь… Как она может, пока Серёжа… — Не знаю, мне она понравилась, — Шурик пожимает плечами. — Но, если ты ей не веришь, найди кого-нибудь еще, кто знает правду. — Почему мы не можем просто собрать чертову группу и вытащить его? Олег откидывает голову назад, разминая шею. В его голове все просто, как пазл. В общей картинке не хватает Серёжи — кусочка пазла, предназначенного именно ему. Они совпадают до последней черточки, всеми своими сбитыми краями, сшитые, как по живому. — Волк, послушай меня, — Шура убирает отросшую синюю челку назад, понижает голос. — Мы служили одним преступникам, теперь служим другим, только эти не притворяются. Мы с тобой оба, как люди, гниловатые, понимаешь, к чему я веду? Но если у меня будет возможность избежать лишних жертв, то я выберу эту возможность. И ты — тоже, не отрицай. Я отлично понимаю, как сильно ты хочешь поотрывать руки всем, кто трогал твоего Разумовского, честно, понимаю. Но пока я не соглашусь, что огнеметы и вертолет — это наш единственный шанс, я тебе не позволю ничего разрушать, понял? Александр Потёмкин, при своем невысоком росте, сарказме и черном юморе, очень хороший боец, и Олег знает, что угроза не пустая. Вздумай они сейчас подраться, Волков бы победил, но только ценой пары сломанных костей или чего похуже. — Ты прав, — выдыхает Олег. — Конечно, прав, я просто не могу уложить это в голове. Я был уверен, что у него все в порядке; он создал сеть, стал знаменит на всю страну, я думал — ну и зачем ему я, вот такой вот? Вдруг я тянул бы его назад, если бы попытался вернуть все, как было? В ответ на его неожиданную рефлексию Шурка закатывает глаза. — Я, конечно, могу ошибаться, но сейчас он в дурке, и хуже уже некуда, так что… У тебя есть человек, у которого можно узнать подробности? — Да, — Олег встает с кровати и хватает куртку со стула. — Есть. Идем. На улице метель, и автобусы ходят по своему собственному расписанию, никогда не совпадающему с официальным. В знакомом окне горит свет, и Волков очень надеется, что она дома одна. Дверь открывает Кирилл. Мальчик округляет глаза, узнавая Олега даже с бородой, спустя почти семь лет с их последней встречи. — Лера дома? — Дома, — заторможенно кивает Макаров-младший. — Ты че, Волчара, живой что-ли? — Как видишь, — Олег морщится от собственных слов. Звучит излишне грубо, Кирилл — хороший парень, а Волков, за годы службы, кажется, разучился вести человеческий диалог. — Родителей нет? Нам с ней поговорить нужно без лишних ушей. Шурик за спиной прокашливается, оглядывая коридор. Кирилл, справившись с удивлением, пропускает их в гостиную, зовет сестру, хвалит шуркин цвет волос и бочком пятится к своей комнате. Почему он так удивлен? Неужели Лера не сказала ему про письмо? Странно. — Кирюш, что ты хотел? — Лера замирает в гостиной, ахает; пальцы, вцепившиеся в дверную ручку, белеют от напряжения. — Волче? — Привет, Валер, — Олег намеренно вспоминает их старое дурацкое прозвище, слабо улыбается. — Скучала? Макарова подлетает к нему разрушительным вихрем, на секунду замирает, решая, ударить его или обнять, потом все-таки выбирает второе. Объятие у нее крепкое — чувствуется недавно зажившая трещина в ребре и гематома на пояснице — подарки с их Шуриком предпоследнего задания. — Волче, я поверить не могу, что ты здесь! — Лера стискивает его еще крепче, знакомо щекочет короткими волосами щеку. — Вернулся! Живой! Лучше поздно, чем никогда, но я сейчас очень сильно хочу тебя стукнуть. Ты не представляешь, через что мы все прошли за этот год, и я даже вообразить себе не могу, как сложно ему было… Лера, отпустив его, переводит взгляд на Шуру. — А это кто? — Твой соперник на место шафера на их, — Потёмкин, до неприличия довольный, кивает в сторону Олега, — с Разумовским свадьбе. Но можно просто Шурик. — Ауч, Волче, — Лера вопросительно поднимает брови. — Я жила с уверенностью, что эта должность пожизненно моя! — Ну, не факт, что мы все до этой свадьбы доживем, так что все нормально, — успокаивает ее Шурик. — Знаешь, как у Маяковского было… — А можем мы, пожалуйста, вернуться к Серому? — обрывает его Олег. — Ты сказала, последний год был тяжелым, почему? А теперь еще я вижу в новостях ту фотографию, что вообще происходит? Лера смотрит на него, как на инопланетянина. — Ну, потому что ты умер, например? Я ужасно рада, что то письмо оказалось ошибкой, но… — Какое письмо? — окончательно путается Олег. — Кто умер? О каком письме ты говоришь? — Извещение о твоей смерти, алло! Земля вызывает Олега Волкова. — Да, но Серёжа разве не показал тебе второе письмо? Оно должно было прийти раньше, я специально… Шурик догадывается первым и захлопывает себе рот рукой. Олег чувствует, как что-то темное и колючее шевелится в груди, как ветки терновника. — Волк, а если он его не получил? — выдыхает Потёмкин. — Потеряли на почте или твой надежный человек его не отправил? Нет. Все письма военнослужащих проверялись, это ни для кого секретом не было, поэтому то особенное письмо, в котором Олег предупреждал Серёжу о своей фиктивной смерти и самовольном переводе из российской армии в ряды наемников, он отправил в обход общей цензуре, через приятеля, уходящего в увольнительную. Если письмо не дошло… — Мы не получали никаких писем, кроме похоронки, — подтверждает Лера. — Вот блять, — сочувственно вздыхает Шурик. — Он же подумал, что ты реально ласты склеил, вот, наверное, в дурку и загремел. Не помогаешь, Шур. Волков стекает на диван, обхватывает голову руками, терновник в груди уже прогрыз легкие, и от черной, звериной злости дышится тяжело. И злиться, кроме себя, не на кого. Дурак, решил, что все офигенно придумал, и что онлайн эту информацию выводить нельзя было — всё взломают, и хрен вам, ребята, а не побег. А потом решил, что Разумовскому он такой не нужен, и целый год не выходил на связь, хотя Игрок мобильники не запрещал. Решил все за них двоих и, как всегда, сделал только хуже. — Волче, почему ты не написал на всякий случай еще кому-нибудь? Мне, например? — Ты сама просила, — напоминает Олег и уже не чувствует никакой обиды, только вину, — в пятнадцатом году. Сказала, что я либо должен с ним помириться, либо перестать писать тебе, потому что ты чувствовала себя плохой подругой из-за этой ситуации. — Блин, точно, — Макарова прикрывает глаза, на ее лице появляется болезненное выражение. — Я думала, что поступаю правильно, а на деле могла спасти его от такого количества боли… — Насколько все плохо? С Серёжей? — Олег откашливается, но голос все равно звучит сипло, на грани слышимости. Темная, вязкая ярость затягивает все глубже и глубже, и полная невозможность эту ярость выплеснуть душит его стальным обручем на груди и на шее. — Не очень, — честно признается Лера. Она садится рядом и кладет ему руку на плечо. — Не знаю, помнишь ты или нет, но Серёжа рассказывал про своего детского воображаемого… врага, наверное. Другом это существо сложно назвать. — Птица, — выдыхает Волков, и от этого скользкого колючего имени сводит горло. — Он вернулся, да? — Вернулся. Серёжа решил обследоваться и… Он не хотел навредить себе или другим, и хоть Марго очень старается держать «Вместе» под контролем, без него все не то. Еще бы. Перед Марго стоит извиниться хотя бы мысленно, за то, что так быстро записал ее в злодейки, а Серёжа… — Если он лег в больницу сам, Лер, значит, что он может и выйти сам, свободно? — Он не хочет, но, думаю, воскресший Олег Волков — это как раз тот аргумент, что был ему нужен. Макарова склоняется, укладывая голову ему на плечо. Неожиданно тактичный Шурик, весь разговор просидевший тише воды и ниже травы, листает ленту новостей в телефоне. Тишина была бы уютной, если бы в висках у Волкова не бились набатом вина и страх за Серёжу, но часть тьмы отступает, и дышать становится легче. — Мы все по тебе скучали, Волче, — сообщает Лера. — Даже Марго, хоть она никогда этого не признает. В палате холодно, светлые стены с серыми разводами, похожими на плесень, контрастируют с решетками на окнах, и самое яркое пятно здесь — это, конечно, волосы Разумовского — неестественно тусклые, неживые. — Зачем ты вернулся? — спрашивает Серёжа, и в слабом звуке его голоса показное разочарование перекрывает дрожь. Он сидит на кушетке, поджав под себя ноги; его серая пижама сливается с грязными стенами и матрасом. Волосы спутанные, достают до плеч, но страшнее всего взгляд — в нем усталость, страх и отчаяние, такое плотное, что можно потрогать руками. — Я не знаю, — честно признается Олег. Он ожидал холодной встречи, но реальность бьет куда-то под ребра, душит за горло, стреляет в висок. Он ушел бы в ту же секунду, если бы посчитал, что Серёже будет лучше без него, но он теперь так не считает. Волков знает, как справиться со злым Разумовским, с эмоциональным, с грустным, апатичным и даже ревнующим — но с таким… опустошенным, как сейчас? Ни малейшего понятия. — Было так хорошо, когда ты ушел, было так спокойно, — продолжает Серёжа вполголоса, — И почему ты опять носишь его лицо? Мы договаривались, что ты никогда больше так не поступишь, мы договаривались! — он срывается на крик, закрывает лицо руками. — Серёж, о чем ты? Это — мое лицо. В чем дело? Серёжа не узнал его с бородой? В их последнюю встречу, почти четыре года назад, она и правда была короче, ближе к пятидневной небритости, но Волкову кажется, что дело не в этом. — Нет, не твое, — терпеливо поясняет Разумовский, словно бы не в первый раз заводя об этом разговор. — Это лицо Олега, ты его носить не имеешь никакого права, и я на твои уловки больше не куплюсь. Почему ты вернулся? Таблетки же работали! И гипноз этот сраный, почему? Олег не успевает вставить ни слова. — Во второй раз я на это не куплюсь, понял? — Серёжа сжимает руки в кулаки, так сильно, что Волков опасается, что он проткнет кожу ладоней ногтями. Желание прижать его к себе и успокоить — как раньше, как в детстве — такое сильное, что ноги сами несут его к койке, как вдруг Разумовский с криком отшатывается к стене, и Олег замирает. — Хватит уже, достаточно, я так устал от тебя, — волосы Серёжи липнут к мокрым от слез щекам, и Волкова парализует пониманием того, что он бессилен что-либо сделать, что он может только наблюдать, как самый дорогой и любимый человек рассыпается на части. — Хочешь мучить меня — хорошо, только не забирай больше его лицо, — продолжает Серёжа хриплым от слез голосом. — Ты все равно меня не обманешь, настоящий Олег не просил бы меня убивать и не называл бы меня тряпкой, потому что он… любил меня, но он мертв, а ты только хочешь исполнять свои безумные планы моими руками! Волков наконец понимает — получив похоронку, Серёжа заменил его Птицей, или Птица притворился Олегом, чтобы вынудить Серёжу сотрудничать, чтобы он перестал бороться со своей субличностью. Он злится; на эту пернатую сволочь, которая посмела извратить то сильное и крепкое, что они с Разумовским друг к другу чувствуют, и на себя — за всё и сразу. В голове Волкова всплывают строчки одной психоделичной песни, которую когда-то давно включил ему Шурик. «У меня её лицо, её имя, свитер такой же синий. Никто не заметил подмены.» Они курили между двух бронированных грузовиков в холодный рассвет перед наступлением, и Потёмкин, зная о его музыкальных пристрастиях, все равно включил свой дрим-поп, неожиданно очень хорошо попавший в их мрачное настроение. Олег начинает лихорадочно соображать, как подтвердить свою личность. Лера с Шуриком остались у пропускного пункта, можно позвать Макарову, и Серёжа ей поверит, но мысль о том, чтобы оставить его здесь, в этом бело-сером холодном безумии, хоть на пару минут, звучит слишком пугающе. — Посмотри, таким ты меня еще не видел, правда? — Олег указывает на бороду. — И Птица не видел, а значит, не мог забрать себе мое лицо. И есть кое-что еще, чего ты не видел. Можно? Серёжа не отвечает, даже не двигается. Олег сбрасывает куртку на пол, медленным движением приподнимает водолазку, обнажая живот и часть грудной клетки. — Дай мне руку, пожалуйста, — он опускается на колени у кровати, тоже медленно, но Разумовский все равно дергается и пытается закричать, только голос его подводит. — Серёж, пожалуйста, я ничего не сделаю. Ему дико даже проговаривать такие вещи вслух; безграничное доверие, сформировавшееся между ними годам к десяти, никогда не стояло под сомнением. Теперь все иначе, теперь в синих глазах плескается страх, Разумовский напряжен, зажат, напуган. Неизвестно, что ему успел наговорить Птица, укравший лицо Волкова, поэтому Олег не торопит, знает, что на это Серёже требуется огромная смелость. Когда ему начинает казаться, что идея провальная, и придется идти за Лерой и вызывать Марго, Разумовский кладет правую руку у края койки ладонью вверх, и Олег осторожно накрывает ее своей. Пальцы у него холодные, лунки ногтей синеватые; Волкову хочется посмотреть в глаза человеку, который отвечает за отопление в этой богом забытой больнице, на улице февраль, они там с катушек послетали… — Вот тут, смотри, под сердцем, — Олег ведет серёжиной рукой по рубцу нового шрама, вздрагивает от контакта ледяных пальцев с нагретой под одеждой кожей. — Чудом прошла мимо, сантиметров пять было в запасе. Ты его еще не видел, не успел пошаманить, и значит, придумать никак не мог. Настоящий я, Серёж. «Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа.»* Черт бы побрал Потёмкина и его Маяковского, но строчка горит перед глазами, жжется где-то в горле, и сам Волков вот-вот расплачется, потому что осознавать, что человек, ради которого ты выполз из кромешного ада горячих точек, потерян для тебя — тяжело, ясно? Тя-же-ло. Разумовский стряхивает его ладонь и сам прослеживает окружность шрама кончиками пальцев. Олегу холодно и немного щекотно, но в глазах Серёжи впервые с момента их встречи не пустота и страх, а сосредоточенность, и он боится даже дышать, чтобы не спугнуть эту перемену. «Узнай меня. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, узнай меня.» — Олеж, — шепотом зовет Разумовский, опустив глаза на свою руку, нездорово-белую на фоне загорелой груди. — Что, родной? — так же шепотом спрашивает Волков. Громче он и не смог бы, даже если бы захотел — в горле стоит ком, грудь сдавливает, кровь стучит в ушах. Момент истины. — Ты другой, ты теплый, — Серёжа моргает, поднимает взгляд, и что-то в нем надламывается. Разумовский подается вперед, едва не падая с койки, но Олег подхватывает его, гладит по спине, и позвонки под ладонями острые, и сам весь угловатый, его даже обнять посильнее страшно, во что они его превратили… — У него было твое лицо, твое, Олеж, я не понял сначала, — бормочет Серёжа ему в плечо, и у Олега под ребрами стучит вина, бьется, как в клетке. — И твои глаза, и твой голос, а это хуже всего, понимаешь? — Прости меня, Серёж, я не проследил, чтобы мое письмо попало к тебе раньше официального, я так облажался, мне так жаль. Ты бы знал, что это все — фикция, и что я жив, если бы получил его. — Я еще хуже облажался, — всхлипывает Разумовский. — Он ведь был совсем на тебя не похож, а я не хотел этого замечать. Мне было так страшно думать о том, что это не ты, что ты не возвращался ко мне, что я намеренно игнорировал все знаки. — Даже не думай себя винить, — предостерегающе шикает Олег. — Я сам чуть крышей не съехал, когда узнал, что ты здесь. Не могу даже представить, какого пиздеца бы натворил на твоем месте. Пол-Питера бы нахуй спалил, это точно. — Я… вроде как и пытался, — не отстраняясь, замечает Серёжа. — Птица пытался, а он — моя субличность, так что почти считается. Девчонки вовремя остановили. — Это странно, что я теперь горжусь тобой еще больше? — Это странно. Но мне плевать. Серёжа прижимается крепче, дышит в шею глубоко, напряжение и страх покидают его тело. Олег чувствует, как от его голоса, его присутствия и даже запаха, что-то, давно похороненное внутри, оживает. Кажется, это называют нежностью. Раньше ему казалось, что на войне он подчистую забыл ощущение дома, но вот же, вот оно. Стрелки на старых часах бьют двенадцать, фигуры шахматной партии находят свои места на доске, планеты выстраиваются в линию, Серёжа сидит на койке, комкает в руках его водолазку, а Олег стоит на коленях между его ног, и все так, как и должно быть. Сквозь объятия, нежные глупости на ухо, извинения и слезы, Волков слышит шаги и голоса из-за двери. — Ну что, кто пойдет? — это голос Шурика, вечно немного насмешливый. — Чур, не я, — а это уже Лера. Она волнуется, но чувства юмора не теряет. — Их сейчас трогать — себе дороже, покусают ведь. — Ну ладно, меня больше всего не жалко, — Шурик, тактично постучав, заглядывает в палату. — Волч, вы там… Олег, не делая никаких попыток выпустить из рук Серёжу, краем глаза видит, как Шурик трясет своей синей шевелюрой и скрывается обратно за дверью. — А знаешь, Лер, мы же никуда не торопимся? Спустимся к автоматам? До нас шоколадные батончики никогда не доезжают, плавятся. Пустыня, понимаешь?

***

[два месяца спустя]

«Ослепи весь белый свет, Красным листопадом упади, Праздничным листом календаря Устели мне путь, Помаши мне вслед. Прости, прощай, привет.» Порнофильмы — Прости. Прощай. Привет. ©

Дверцы лифта стеклянные, и снаружи к ним прилипают журналисты, щелкают камерами, кричат вопросы через стекло. Серёжа ждет, пока лифт начнет подниматься, а секунды тянутся мучительно медленно, словно нарочно издеваясь. Когда последний объектив исчезает из поля зрения, он падает в руки Олега, как тряпичная кукла с оторванными веревочками. — Ты умница, Серёж, — от дыхания Волкова по шее у него бегут мурашки. — Отлично справился. С точки зрения Разумовского, он далеко не «отлично справился»: мямлил что-то себе под нос, только к середине выступления расправив метафорические крылья, как учила его Марго. Так было всегда. Пересказать Олегу двухчасовую лекцию об искусстве Возрождения? Дайте две. Ответить у доски параграф о том же самом на оценку? Лучше убейте сразу. — Ты мне объясни, они считают нормальным бежать за мной по коридорам? Журналисты? — Загадочная ты фигура, Серёж, вот и не могут оставить тебя в покое, — на поясницу ложатся широкие ладони, и раздражение тает, растворяясь в ожидающем их спокойном вечере. — Хорошо, что ты оказался рядом. — Я всегда рядом, — между ними повисает невысказанное «не всегда был, но обязательно буду». Они добираются до кабинета в уютном молчании, а потом устраиваются на диване: голова Разумовского лежит на коленях у Олега, ноги — на спинке дивана. Вокруг тихо: ни музыки, ни голосов с нижних этажей, ни гудков машин за плотными стеклами. — Олеж, думаешь, Марго права, и они ожидали фуршет после презентации? Или только пресс-конференцию? — Ну, ты собрал бинго и не дал им ни того, ни другого, — хмыкает Волков, но, заметив его взволнованный взгляд, продолжает, — и правильно сделал. Их много, а ты у меня один. — А если они запомнят и начнут писать гадости про меня и обновление «Вместе»? — Не начнут, — Олег возобновляет массаж висков, и серёжина головная боль, измучившая его еще до презентации, отпускает. — Меня, как твоего телохранителя, в первую очередь интересует состояние тела, а оно весьма плачевное. — Да высплюсь я, господи, вот же занудный человек, — Серёжа жмурится и тянет руки вверх, к олежиному воротнику. Догадливый Волков склоняется сам, мажет губами по щеке и кончику носа, но не целует. Дразнится. Раздается стук в дверь. Серёжа распахивает глаза и одними губами изумленно произносит «Марго научилась стучать!». — Ну, видишь, не прошло и двух месяцев, — улыбается Олег. — Ребятки-зайчатки, готовы к интервью? — Литвинова машет им планшетом и прикрывает за собой дверь. — Какое интервью? Разве на сегодня еще что-то осталось? — Да, одно. Выделила три часа, с запасом. Это очень важное интервью, помнишь, мы как-то говорили… — Нужно перенести, — встревает Олег, обращаясь к Серёже. — Ты на ногах не стоишь от усталости, зачем так себя мучать? — Это Юля Пчёлкина, — договаривает Марго. А. Ну, это совсем другое дело. — Зови. Серёжа резко садится, в глазах темнеет, но это быстро проходит. От таких интервью не отказываются: считается большой удачей попасть к Юле в узкий коридор между ее домашними арестами и административками. — Ты останешься? Не в качестве телохранителя, здесь этого точно не нужно, а так, послушать? — Станет скучно — уйду, — кивает Олег, — надо же своими глазами посмотреть на эту вашу интернет-знаменитость. — Вот и чудненько, — Марго отворачивается к проектору. — Марго-джуниор, птичка моя, где наша гостья? «Здравствуйте, Марго. Юлия Пчёлкина поднимается на лифте,» — сообщает голосовая помощница. — Ну и че мы сидим, кыш в конференц-зал! — Марго, не отрываясь от планшета, подталкивает их к выходу. — Меня она иногда пугает, — вполголоса делится Олег, наклоняясь к Разумовскому. — Только иногда? — Марго поднимает взгляд на Волкова и нехорошо улыбается. — Буду стараться еще лучше. Юля Пчёлкина — яркая. Это Серёжа понимает сразу же, как только девушка переступает порог зала. Дело вовсе не в насыщенно-красных волосах, подстриженных под каре — они привлекают внимание, но что-то в ее лице, что-то в глубине ее глаз — в равной степени решительное и располагающее к себе — заставляет задержаться. На ней светло-голубая рубашка свободного кроя, красные конверсы в тон волосам и голубые джинсы; рукава закатаны до локтей, хотя на улице холодный март. Образ узнаваемый, Серёжа не раз и не два видел эту рубашку в ее роликах на ютубе, но вживую все кажется ярче. Первые полчаса они обсуждают стандартные для интервью вещи: его детство, его учебу, победы на олимпиадах, идею создания соцсети, хобби, режим работы, бумажные самолетики из денег, вредные привычки, новое обновление «Вместе». Оба понимают, что подходит время более каверзных, более сложных вопросов. Олег, сидящий за несколько стульев от них и листающий видео с собачками, должно быть, тоже это понимает. Когда Юля допивает вторую кружку чая с лимоном, звучит первый вопрос с подвохом: — Сергей, как вы прокомментируете прошлогодний скандал с журналистом РИА-новости? Что послужило причиной конфликта? Серёжа делает большой глоток апельсиновой газировки, барабанит пальцами по жестяной баночке. Причиной конфликта было то, что этот мудак давил вопросами о личной жизни, что ощущалось еще больнее после потери Олега. Ни такта, ни совести: почуяв кровь, он только усилил нажим, пока Серёжа не сорвался на него с матом и истерикой. — Слишком личные вопросы, — уклончиво отвечает Серёжа. — Я придерживаюсь мнения, что право на частную жизнь имеют все, кроме политиков, выдвигающихся на какие-нибудь высокие должности. Тот журналист моего мнения не разделял. — И вы себя к ним не относите? — Не отношу. Я имею в виду, что люди имеют право требовать отчетности от политиков, которым они, по сути, платят зарплату с налогов, а вот если вы спросите, какая у меня машина, и как я провожу отпуск — я могу ответить, а могу и нет. — Справедливо. К слову об отпусках, — Юля щелкает автоматической ручкой, улыбается и откладывает ее. — Вы знаете, о какой фотографии я спрошу. Это был фотошоп или нет? Правда ли вы провели в Тибете почти четыре месяца? Серёжа бросает взгляд на Олега, и тот едва заметно пожимает плечами. Твоя история. Твое решение. Было бы легко подтвердить, что это фотошоп, и любому другому журналисту Разумовский так бы и сказал, но… — Это был не фотошоп. Моя ассистентка давала официальный комментарий СМИ, и в тот момент это было уместным, так что ее вины здесь нет, но сейчас стоит сказать правду. Стресс из-за работы наложился на личные… семейные обстоятельства, и в какой-то момент я довел себя до состояния, когда не мог… справиться без помощи специалистов и медикаментов. Мне кажется, в нашей культуре слишком мало внимания уделяется ментальному здоровью. Говорить об этом почему-то стыдно, это игнорируется до последнего, хотя, если посмотреть на рейтинг стран с самым высоким уровнем, допустим, суицидов, мы стабильно в лидерах. — Это и правда важная тема, хорошо, что вы об этом сказали, — говорит Юля. — Для молодежи важно знать, что их кумиры — люди с такими же проблемами, которым тоже иногда нужна помощь. Продолжим? Разумовский кивает. Он совсем не чувствует усталости — может быть, дело в сахаре из газировки, а может — в энергии, которую вокруг себя излучает Пчёлкина. — Следующий вопрос о контракте с «Хольт-Интернешнл». Как вы это прокомментируете? Ага. Значит дошли до тузов. — Саботаж от бывшего сотрудника, — здесь приходится соврать, потому что ответ «извините, Юль Борисовна, это сделала моя злая субличность, которая хотела сжечь нахуй пол-Питера и всех богачей с чиновниками» немного не укладывается в стилистику интервью. — Все документы у меня на руках, — продолжает Серёжа. — Олег, принесешь папку из кабинета, синюю, ты знаешь, какую? Пока они ждут Волкова с документами, Разумовский продолжает излагать ей отфильтрованную версию событий. Да, контракт отозвали до момента его вступления в силу, нет, он никогда не был подписан, а «Вместе» занимается исключительно информационными технологиями. Вернувшись, Олег протягивает Юле раскрытую папку с горе-контрактом. Пчёлкина смотрит не в папку. Серёжа прослеживает направление ее взгляда и в какой-то степени восхищается ей еще больше. На запястье Олега — тонкая черная резинка для волос, а вот застрявшие в ней волосы — рыжие, серёжины. Он задумывается, многие ли телохранители носят резиночки для волос своих боссов, и Пчёлкина, вероятно, думает о том же самом. — Ну что ж, — Юля отвлекается от контракта, голос у нее бодрый, как будто сейчас не конец рабочей недели, — всегда приятно получить информацию из первых рук. Я всегда заканчиваю интервью вопросом: топ-три вещи, которые не устраивают вас в российской действительности прямо сейчас. Серёжа задумывается. Газировка пощипывает на языке химически-оранжевым вкусом. — Внешняя политика, построенная на агрессии. Мне кажется, наши политики забыли, что международные отношения — это всегда стол переговоров, а не поле боя. И они, условно говоря, напяливают гремящие доспехи, приходят в них за этот стол переговоров, гнусавят про внешних врагов, половцев и печенегов, машут кулаками, роняют микрофоны и выглядят при этом очень глупо. Юля кивает, улыбаясь краешком губ. — Второе — коррупция. Потому что, когда издевательски-серьезные дяденьки в скрипучих костюмах по телевизору клянутся бороться с коррупцией, то всегда подразумевается, что бороться они будут только с коррупцией своих конкурентов, и то с неохотой. Еще один кивок. Пчёлкина обладает уникальной способностью — она занимает пространство диалога, даже когда ничего не говорит. — Третье… мне, честно говоря, сложно выделить что-то одно, что меня очень сильно не устраивает. Вы и сами понимаете, Юлия Борисовна, происходит столько равноценно отвратительных вещей, что ты просто не можешь выбрать одну. Пусть будет… закон Димы Яковлева и цензура в интернете. — Прекрасно понимаю, Сергей, — она тянется к диктофону и щелкает кнопкой выключения. — На этом, думаю, официальная часть закончена. Или почти закончена. Я задам вопрос, и хотя я хочу добавить его в интервью, если вы не захотите отвечать, то, конечно, не добавлю. Волков заметно напрягается в своем кресле, а вот Серёжа его скепсиса не разделяет. Юля не производит впечатления такого типа журналистов. — Были ли у вас проблемы не с законом, а скорее с питерской «мафией»? — она рисует в воздухе кавычки. — Думаю, что мне повезло больше, чем многим, в этом отношении. Люди, о которых мы говорим — старой закалки, и возможности айти-технологий для них менее привлекательны, чем любая другая отрасль, любой другой бизнес. Но, конечно, не обошлось без эксцессов. Один раз все было достаточно драматичным. Краем глаза Серёжа замечает, как Олег выпрямляет спину и прислушивается. Он же рассказал ему? Или он рассказал ЛжеОлегу и забыл? — Думаю, это и можно назвать темным пятном моей биографии, — Серёжа выдавливает из себя улыбку. — Дело в том, что предприниматель, имя которого вы и так знаете, а я не хочу создавать лишний инфо-повод, так вот, этот человек прислал в мой старый офис на Васильевском группу вооруженных… бандитов, наверное? В общем, моя ассистентка Маргарита Литвинова их разогнала. Своей фамилией, но в большей степени — природной харизмой. Юля не выдерживает первая; она смеется, за ней прыскает и Серёжа. — Я абсолютно этому не удивлена, господи, Марго и правда может. — И я хочу уточнить, что больше фамилия ее отца никак не всплывала в процессе создания «Вместе», инвесторы никаким образом не были с ним связаны, и… — Да, — все еще улыбаясь, отвечает Юля, — я знаю, я давно все проверила. — Выходит, вы знакомы? С Марго? — Конечно, и не один год. Давай, может, уже на ты перейдем? Мы же оба МГУ заканчивали, только я — журфак, да и Марго тебя очень хвалила, а она в людях разбирается. — Давай. И это правда, у нее какое-то невероятное птичье чутье. — Она рассказывала, как мы познакомились? — Нет. — Я делала антикоррупционное расследование про Литвинова-старшего, а после публикации мне написала Марго, сказала спасибо, что без личных данных семьи, типа адресов и всего такого. Ну, это не мой метод, и никогда не был. И мы периодически общаемся с того момента. — Мы ведь уже не под запись говорим, так? — уточняет Серёжа. — Нет, не под запись. — Тебя не выбешивает абсолютное бездействие в ответ на твои расследования? — он уверен, что сейчас в нем говорит не Птица, хотя интонации схожие. — Ты же вкладываешь столько огня в это, столько жизни. Расследуешь реальные уголовные преступления, и ничего! Просто злость берет, разве нет? — Так какие твои предложения? Огнеметами их жечь, в Неве топить, как котят? — Юля вздыхает и сцепляет пальцы в замок. — Мы оба видим эту систему изнутри, самое дно ее впитываем. Они же мне все счета блокируют, на банковском минус семь миллионов рублей, как тебе? Я кредит на стиралку два года взять не могу, говорят, фамилия нехорошая, извините. Пчёлкина улыбается, закатывая рукава рубашки к локтям. Улыбка широкая, искренняя настолько, что хочется отвернуться. — Повезло, у меня семьи нет, а то с них же станется и детей преследовать, и престарелых родителей, — продолжает Юля. — За мной слежка постоянная; иногда думаешь, ну раз вы все равно машины свои черные гоняете, бензин тратите, ну подвезли бы домой, жалко что ли? А то не хочется с пакетами из Ашана по метро тащиться. — Пиздец, я не знал, что все настолько плохо. — Плохо, но все равно нужно расширяться. Ставить дело на поток, офис снимать побольше. У меня и люди есть подходящие… Знаешь Сашу Филипенко? Юристка, появлялась в паре моих видео. — Блондинка в очках, да? Волосы средней длины, прямые, вроде? — Да-да, она. Да много людей, на самом деле. — Откуда я знаю это имя? — до Серёжи доносится голос Олега, негромкий, как если бы он разговаривал сам с собой. — Из телевизора, наверное, где ее и меня во всех смертных грехах обвиняют, — отвечает ему Юля, вздыхая. — Нет, откуда-то… А, тот мент с гитарой, неважно. Продолжайте. — Мент с гитарой? — переспрашивает Серёжа. — Да неважно, вспомнил какой-то старый разговор, где это имя всплыло. Игорь Громов, или как его звали. — Гром, — на автомате поправляет Юля. — Я удивлена, что вы знакомы. Питер и правда маленький город. — Да мы и не знакомы толком. А он вам с расследованиями помогает? Этот Игорь? — спрашивает Олег. — Нет-нет, ну что вы, ему по корпоративной этике не положено. Он… ну, в Европе это бы назвали преследованием, а у нас — сложной потенциально романтической историей. — Ого, даже так? Серёжа замечает, что щеки у Юли розовеют — а может, отсвет от волос так падает. — Он хороший человек, просто все… достаточно сложно. Мы даже познакомились не как нормальные люди, а когда меня привезли к нему в отделение, когда после убийства Анечки Скворцовой были протесты большие, помните? — Так журналистов же не задерживают! — Если аккредитации нет, то еще как задерживают. И потом, ее убийство… мы дружили, и это просто поделило мою жизнь на до и после. Я не пыталась тогда быть особенно осторожной. — Я вспомнил кое-что важное, — меняет тему Разумовский и получает благодарный юлин взгляд. — Ты ведь освещала дело Кирилла Гречкина? Который девочку сбил? — Да, конечно. Это безумие, что его отпустили. Вопиющее. — Не знаю, может быть, имеет смысл раскопать что-то на судью? Или на отца Гречкина? Должно же быть что-то, что мы можем сделать? — Ну да, у нас с Сашей есть кое-какие наработки по Гречкину-старшему, но их… недостаточно для убедительного, настоящего разоблачения. — Да, — соглашается Серёжа, переглядываясь с Олегом. Тот кивает, с полувзгляда распознав его планы, поддерживает авансом. — Но раньше у вас не было неприлично богатого хакера, разве нет?

***

После презентации и интервью, быстро переросшего в разговор за жизнь и за светлое будущее единой-неделимой, Серёжа отсыпается, как в последний раз. Спящий больше десяти часов Разумовский — случай редкий, и Олег закрывает все двери, чтобы не разбудить его шумом с кухни. Вафельница разогревается долго, зато тесто в конечном итоге пропекается равномерно, а не только сгорает сверху, при этом не теряя хрустящей структуры. Серёжа выползает из спальни только к одиннадцати, сонный и потерянный. Он в мятой светлой футболке и больше ни в чем, а волосы в таком беспорядке, что лучше бы ему в зеркало пока не смотреться. — Доброе утро, — Олег поворачивается, тут же оказываясь в кольце рук Разумовского. — Неужели здоровый сон станет в этом доме традицией? — Оптимистично, но маловероятно. Ты вафли сделал? — Серёжа жмурится, зевает, уткнувшись лохматой головой ему в плечо. — Взял на себя смелость, — усмехается Волков. — Сейчас еще музыку включу, вообще офигеешь. В ответ он получает возмущенный возглас, а сразу за ним — долгий приветственный поцелуй. — Меня не так уж легко впечатлить, чтоб ты понимал! — Да? И какие необходимые параметры? Мне составить резюме? — Параметр один, — с умилительной серьезностью заявляет Серёжа, включая радио на смартфоне. — Нужно быть Олегом Волковым. Это заявление отвлекает Олега от вафель еще минуты на три, пока сквозь поцелуй он не чувствует запах подгоревшего теста. — Разумовский, как ты умудряешься сжигать еду, даже не прикасаясь к ней? Серёжа в ответ пожимает плечами с выражением оскорбленной невинности. Вдвоем они с горем пополам заливают последнюю партию теста в вафельницу, вполголоса подпевая Сплину по радио. «И моё сердце остановилось, Моё сердце замерло. Моё сердце остановилось, Моё сердце замерло.» Это не совсем танец, больше покачивания из стороны в сторону, с руками Разумовского вокруг его шеи. Серёжа прикрывает глаза, мурлыкая под музыку, волосы горят пожаром на белом полотне кухонного гарнитура, и эта картина такая нереальная, что Волкову хочется ущипнуть себя и убедиться, что все взаправду. «И ровно тысячу лет Мы просыпаемся вместе, Даже если уснули В разных местах.» Сплин — Мое сердце © Раздается стук в дверь, и Серёжа едва успевает опустить футболку пониже, прежде чем в кухню входит Марго. — Доброе утро, зайчата, — она отворачивается и продолжает, глядя на холодильник. — Я бы не отвлекала, но это срочно. — Насколько срочно? — Там мужик пришел, тебя ждет. Из органов. — Полицейский? — хмурится Волков. — Зачем? — Хуже. Спецслужбист, он и раньше приходил, но ты тогда был… в Тибете, и я его послала. Сказала, у меня полномочий нет, пусть разбирается напрямую с создателем, вот он и пришел разбираться. — Спасибо, — Олег чувствует, как рука Серёжи, лежащая у него на бедре, напрягается. — Сейчас мы выйдем, проводишь его в конференц-зал? — Насколько я понимаю, завтрак откладывается? — уточняет Волков, когда Марго выходит. — Да, извини. Я сам не в восторге. Стоит признать, они быстро работают, и двух дней не прошло с презентации. Олег выключает вафельницу и догоняет Разумовского уже в спальне. Тот надевает футболку с принтом, синюю толстовку, джинсы и уже собирается выходить, но Олег ловит его за руку. — Стой, Серёж, волосы, — напоминает он и бережно приглаживает торчащие во все стороны рыжие прядки, собирает их в некое подобие хвоста. Сам он одевается гораздо быстрее, пиджак застегивает уже в лифте, пока Разумовский смотрит на крыши Санкт-Петербурга, напряженный, но решительный. Тремя этажами ниже их ждет человек в черном костюме с черным же галстуком. У него лысина, массивный черный смартфон с двухголовым орлом на обложке — так вот, для кого их делают! — а на лице — приклеенная улыбка. — Сам Сергей Разумовский! — восклицает человек, улыбаясь еще шире. — Стрелков Евгений Борисович, давно ждал возможности познакомиться. Серёжа выдавливает из себя ответную полуулыбку и садится с другой стороны стола. Олег следует за ним, но останавливается, когда Стрелков поднимает руку. — Разговор будет тет-а-тет, Сергей, никаких лишних ушей. — Телохранителю нельзя присутствовать? — вскидывается Разумовский. Олег знает, знает, что Серёжа уже давно не маленький, и не нуждается в постоянной опеке, и что человек с улыбкой — не приютская шпана, он прекрасно это знает, но все равно не хочет оставлять своего рыжика одного. — Вы говорите «нельзя», как будто я что-то запрещаю, — хорошо поставленным голосом начинает Стрелков, тон сладкий и приторный как глюкозный сироп. — В действительности, вы приписываете мне слова, которых я не говорил. Я оставил свою охрану за дверью, вам предлагаю сделать то же самое. Серёжа плотнее запахивает толстовку, а Олег ждет от него сигнала, потому что мутный чел из министерства чего-блять-угодно ему приказы не раздает. Наконец, Серёжа кивает, и Волков поворачивается к выходу. — Безопаснее, чем с функционером моего департамента, уже некуда, — бросает Стрелков ему в спину, ухмыляясь. Олег, захлопнув дверь, думает, как этому крысенышу самому от себя не противно? Под конференц-залом и правда стоит парень-шкаф в таком же деловом костюме с таким же галстуком, как у начальника. Марго машет с другого конца коридора, но Олег к ней не идет. Волков сожалеет, что ему уже не пятнадцать, и нельзя начистить морду пацану, который тебя просто по-человечески раздражает, без особых на то причин. Сожалеет, что не мог, выходя из зала, коснуться серёжиного плеча или руки, чтобы выразить свою поддержку, потому что «человек с улыбкой» смотрел на них как-то слишком понимающе. А на Серёжу этот хрен с галстуком смотрел чуть ли не плотоядно, но что Олег по этому поводу мог сделать? Он ждет конца переговоров в коридоре, прожигая недружелюбным взглядом парня в костюме. Слов из-за двери не слышно, но обсуждают они что-то неприятное — Волков различает постукивание ручки о стол, а Серёжа так делает, когда волнуется. На выходе сладкой улыбки у Стрелкова уже не наблюдается, должно быть, обронил где-то в ходе переговоров. Парень-шкаф и «человек с улыбкой» исчезают, как по волшебству, а Олег возвращается к Серёже. Он сидит на том же месте и смотрит на город, и единственный звук в конференц-зале сейчас — щелканье его авторучки. — Ну, чего он хотел? — Ключи шифрования, — бесцветным голосом отвечает Разумовский, — от моей соцсети.

***

«Я держу тебя за руку, и всё расплывается Успокой меня заново, мне ужасно нравится Как ты выглядишь в этой нелепой шапочке Предлагаю не прятать и уж точно не прятаться Если верить киношникам — мы загружены в матрицу Фонари зажигаются, я держу тебя за руку» Земфира — Прогулка ©

      Первый выстрел звучит раньше, чем он успевает понять, что происходит. За звоном стекла следует крик, двери в фойе рассыпаются, но падение это замедленное, как в фильмах. Все замедляется, а потом в голове Олега отзвуками на этот первый выстрел грохочут другие, присыпанные горячим песком и погребенные несчетными слоями пепла. Они взрываются и возвращают его в реальность, они ускоряют мир вокруг.       Второй выстрел разрывается осколками черного экрана прямо над их с Серёжей головами, и Олег дергает Разумовского назад, к стене, закрывая его, и наконец видит стрелка — закрытая одежда, повязка на лице, АК-12. Не очередь, а одиночные.       Третий выстрел он чувствует, а не видит. Его отбрасывает назад, на Серёжу, разворачивает почти боком. Такое положение позволяет ему увидеть серёжино перепуганное лицо, и — о, это большая ошибка. За годы службы Олег никогда не защищал (и не убивал) того, на кого ему было не наплевать. Шурка — напарник, это другое.       Четвертый выстрел звучит, когда он, прикрывая, насколько это возможно, Разумовского, пытается добраться вместе с ним до стойки регистрации. Пуля застревает в стене. Стрелок играется с ними, не иначе. Они на ладони, а ему ничего не стоило бы прицелиться получше, или вообще перевести автомат в режим очереди и уложить их обоих секунд за десять.       Пятый выстрел останавливает стойка регистрации. Они прячутся под ней, и Олег толкает Серёжу еще дальше от края, оценивая, что с этой позиции до красной кнопки они дотянуться не успеют, да и бессмысленно это, в их-то положении. Он видит, как из дверей аварийного выхода вылетает Шурик с 9-миллиметровым макаровым и делает предупредительный выстрел в воздух. Больше выстрелов нет, зато Олег явственно слышит удаляющиеся шаги; кто-то бежит на улицу, хрустя крошеным стеклом под берцами, и за ним бежит Шурик. Снаружи слышен визг тормозов, резкий звук отрезвляет его, как пощечина. Разумовский, если еще не в истерике, то на финишной прямой к ней. — В тебя выстрелили, — кричит он, — ты ранен! — Нет, Серёж, не ранен, — дышать почему-то больно, но это все проблемы для Олега-из-будущего. — Не ранен, смотри. Серёжа смотрит, и глаза у него круглые от ужаса, и он как будто не слышит обращенных к нему слов. — Я видел, как в тебя стреляли! — он тянет руки к волковскому солнечному сплетению, ищет кровь, но одежда сухая, хотя под ней и не чувствуется теплой кожи. — Я в бронике, Серёж, — объясняет Олег, и с каждым вдохом говорить и дышать становится больнее — точно будет гематома, в этом он не сомневается. — Все хорошо. — Да нихуя хорошего, — встревает вернувшийся Шурик. — Машину не пробить, номера сняты, стрелок дал по съебам, оружие тоже не отследить, такие под каждым кустом продают. Нихуя хорошего, Волч. — Это из-за ключей, — всхлипывает Серёжа, цепляясь за плечи Олега со всей силы, до побелевших костяшек. — Это все из-за них, я отказался сотрудничать, и они… Олеж, пожалуйста, я умоляю тебя, будь снова настоящим, и мы уедем. Хочешь, в Италию уедем, хочешь, в Испанию? Куда угодно, пожалуйста, только будь снова настоящим! Вместо ответа Волков заключает его в объятия, потому что словами он бы этого все равно не объяснил, с гематомой на груди или без. Сжимает со всей силы, и Серёжа отвечает так же отчаянно, почти скулит от облегчения, и сам Олег готов к нему присоединиться, потому что ему — едва ли не впервые в жизни — было до чертиков страшно. — Господи-блять-боже, — Шура закатывает глаза и выпрямляется. — Раз все живы, я вызываю полицию и Марго, а вы разбирайтесь сами. Время с момента покушения течет как-то странно. Марго приезжает раньше полиции и, после очень эмоционального приветствия, уводит их внутрь. Серёжа просит коньяку, но из-за своих таблеток получает вместо него валерьянку. Олег получает неожиданно крепкое объятие и обезболивающее. — Я пойду разбираться с полицией и журналистами, сидите тихо и никуда не выходите. Через окно в кабинете, где их оставила Марго, видно, как к зданию подъезжают одна за другой три полицейские машины и карета скорой помощи. — Ты уверен, что тебе не нужно показаться врачам? — Серый, а что они мне сделают? Мазью от ушибов помажут? — Волков улыбается, откидывая голову на спинку дивана. — Поболит и пройдет, лучше иди сюда. Разумовского дважды просить не нужно: он устраивается на диване рядышком и по-осьминожьи обнимает его. Олег думает о том, что ему — в целом, по жизни — очень редко было страшно за себя, а вот сейчас — было. За Серёжу, ясное дело, но теперь еще и за себя: не хотелось бы умирать сейчас, когда в его сумбурном и запутанном клубке ошибок, который люди называют жизнью, появилась надежда на счастливый финал. Серёжа, кажется, чувствует его нервозность, видит, что ему нужна поддержка — Волкову тяжело просить самому — и гладит его по лицу и волосам, пока Олег не сдается и не утыкается лбом в его ключицу, вдыхает родной запах. Они сидят так, пока внизу не стихает гул голосов, а за дверью не слышатся шаги. В кабинет вваливаются Шурик, Марго и Лера, и Олегу приходится отпустить Серёжу и сесть ровнее. Солнечное сплетение отзывается болью. — Что вы узнали? Что там происходит? — У нас все под контролем, зай, — Марго собирает волосы в хвост и закручивает его, закалывая карандашом. — Они сейчас дописывают протоколы и сваливают. Скоро подъедет Юля, ты ей расскажешь, что помнишь, чтобы два раза не повторять. У вас с Олегом есть идеи, кто это мог быть? — А у них есть идеи, кто это может быть? — спрашивает Серёжа. — Потому что мой вариант тебе не понравится. — Говорят, может это какой-то фанатик? Они будут искать среди тех, кто угрожал тебе в интернете, там же всегда много неадекватов, пишущих известным людям… — Бред, — перебивает ее Олег. — У него была машина с сообщником, лицензия на оружие. И фанатики так не стреляют, он знал, что делает. Он не собирался тебя убивать. — В смысле — не собирался?! — возмущается Серёжа. — Он в тебя выстрелил! — Да, когда был уверен, что тебя при этом не заденет. Пять пуль, Серёж, это не совпадение, он дал нам уйти. Олег знает, как выглядят заказы на убийство, и как — на запугивание, и сегодняшняя стрельба как по нотам вписывается во вторую категорию. Телохранителей часто пускают в расход, чтобы напугать их нанимателя. Он пытается вспомнить, почему надел сегодня бронежилет — обычно он не носит его в башне «Вместе», только на официальные мероприятия, куда Серёжу заставляет ходить Марго. Он надел его наутро после визита «человека с улыбкой» — простое и быстрое решение, но логически не очень объяснимое. — Значит, ты считаешь, что стрелял профессионал, военный? — уточняет Лера. — А полиция подозревает злых анонимов из интернета? Интересно. Их разговор прерывается звонком телефона Марго, и она выходит. Возвращается Литвинова уже с Юлей, а за ними заходят еще двое — совсем молодой светловолосый парень в синей ветровке, и второй лет тридцати, в кепке и кожаной коричневой куртке. — Это майор Игорь Гром, он вызвался вести ваше дело, — Юля машет рукой в сторону новоприбывших, включает диктофон и садится на подлокотник рядом с Марго. — И Дима Дубин, его стажер. Что у вас тут? Все живы? Юлю вводят в курс дела. Слушая голос Серёжи, Олег пытается самостоятельно выстроить последовательную цепочку событий. Они были в кабинете Разумовского: Олег пытался разобраться с электронным ежедневником, потому что Марго уехала по делам на все утро, а Серёжа что-то увлеченно программировал на своем сенсорном столе. Из фойе поступил звонок, что внизу с Серёжей хочет встретиться ребенок из детдома «Радуга», вот как все началось. Серёжа тут же решил, что это Леша, брат погибшей девочки, которому Разумовский сообщал о продвижении юлиного расследования. Никому из них — ни Серёже, ни Олегу, не пришло в голову посмотреть камеры или не спускаться самим, а попросить сотрудника провести гостя в офис. Даже у подозрительного Волкова после названия их с Серёжей детдома, мозг отключился подчистую. В фойе их ждал, разумеется, не Леша, а стрелок. — Вы не видели лица стреляющего? — спрашивает Игорь. — Не видели, — Разумовский отводит плечи немного назад, и Олег уже по этому маленькому движению знает, что майору сейчас не поздоровится. — А вы тоже верите, что это все устроил один из моих хейтеров? Гром теряется. — Ну, популярным людям часто угрожают, такое случается, что негативные комментарии превращаются во вполне реальную угрозу жизни. — Они не позволят обычному менту расследовать такое дело, — уверенно говорит Серёжа, повернувшись к Юле Пчёлкиной. — Если его пустили на место преступления, то явно не считают твоего друга гением сыска, но шанс случайно раскрыть это дело все-таки остается, так что его сместят. — Раз ты такой умный, может, знаешь, кто пытался тебя убить? — в голосе Грома слышится раздражение, но Серёжа поворачивается к нему с очень довольным выражением лица. — Стрелков Евгений Борисович и его департамент, гражданин майор, но вы еще не готовы к этому разговору. И на Брудершафт мы с вами не пили, держите себя в рамках этикета. Олег выразительно смотрит на Марго, едва сдерживающую смех. «Твоё воспитание!» — одними губами произносит он, но Литвинова качает головой, отвечая: «Нифига, он — самородок!» — Давайте сосредоточимся на том, что делать дальше? — предлагает Юля. — Игорь, учитывая, что Стрелков пришел к Сергею наутро после моего визита, а покушение произошло почти сразу после, на следующий день… Сам понимаешь, как это выглядит. — Выглядит так, — встревает Серёжа, — как будто это — реакция на мой отказ предоставить им личные данные пользователей «Вместе». Но обсуждать это в присутствии правоохранительных органов я не собираюсь, — он вздыхает, указывая на Игоря. — Юль, серьезно, что он тут делает? — Интересное дело! — присвистывает Гром, — А все остальные что тут делают? Вот ты, например, кто? — он кивает в сторону Олега. — Ну, как минимум, телохранитель Сергея Разумовского, — Волков приподнимает брови. В какой ситком они все сейчас попали? — А я тогда — ее телохранитель, — Игорь кивает на Пчёлкину. Второй сотрудник, Дима Дубин, выглядит как хуманизация испанского стыда. — Так, все стихли, — Юля хлопает рукой по обивке дивана, привлекая внимание. — Серёжа, Игорь, по существу, пожалуйста. То, как я сейчас вижу эту ситуацию, заключается в двух вопросах: сначала ты должен решить, отдавать ключ шифрования или нет. — Они его не получат, — отрезает Серёжа. — Интернет — единственная площадка, где у нашего поколения преимущество, это игра на нашем поле, и нельзя давать им такое оружие против собственных граждан. — Юль, ты сказала говорить «по существу», и ты права, — Игорь переводит взгляд с Юли на Серёжу. — Держите в голове, что в закрытых соцсетях и разных чатах могут планировать теракты, а вы помните, что было в девяностых, и сейчас стало только больше возможностей для… — А проблема терактов перестанет стоять так остро, — перебивает его Шурик, — если кое-кто перестанет лезть в конфликты на Ближнем востоке, которые нас не касаются, и перестанет поддерживать диктаторов, вот такая революционная идея. Ответить Игорь не успевает, потому что в разговор вступает Лера. — Это все здорово, я только напомню, что в моих друзей стреляли, и я не понимаю, почему вы все обсуждаете что угодно, кроме этого факта. Серёжа и Олег, не сговариваясь, улыбаются Макаровой, а Марго, сидящая ближе всех, берет ее за руку. — Второй вопрос, — Юля закатывает рукава блузки повыше, — согласишься ли ты с версией полиции о двинутом хейтере или обвинишь Стрелкова публично? Думай сам, Серёж, хочешь ли ты это начинать, по-серьезному. Я, конечно, за, давно на него зуб точила, и Сашу Филипенко попрошу проконсультировать вас по юридическим вопросам, но это большой шаг. Разумовский смотрит на Олега, словно у того есть на этот счет сформированное мнение. Понятно, что вариант, в котором Серёжа не будет подвергать себя опасности, для него предпочтительней, но в сухом остатке для Волкова нет большой разницы — подавать Серёже патроны или готовить завтраки. — Нет, — тяжело вздыхает Разумовский. — Каждый должен заниматься своим делом, и мое — сделать все, чтобы защитить данные пользователей «Вместе». Я, кажется, даже знаю, как это можно провернуть. Это займет время, и это непросто, но… — он понижает голос, просчитывая непонятные цифры и бормоча себе под нос что-то о сквозном шифровании, потом замолкает. — Олег, ты сильно привязан к Питеру? — спрашивает Разумовский невозмутимо, но Олег знает, что вопрос гораздо глубже. Они и раньше это обсуждали, до Стрелкова и покушения. — Вы же знаете, Сергей Дмитриевич, — сдержанно отвечает Волков, — что я не привязан ни к одному из городов. «Всегда — только к тебе, как магнитная стрелка — к полюсу.» — Нет, я все-таки не понимаю одной вещи, — снова влезает Гром. — Только одной? — невинно уточняет Серёжа, и Марго, прикрывая ладонью рот, имитирует кашель, чтобы заглушить смешок. — Зачем давать возможность психопатам всех сортов творить в интернете, что захотят? Зачем создавать то, что не можешь контролировать? — Игорь, ради всего… — начинает Юля, закатывая глаза. — Нет-нет, секунду, — Серёжа, увлеченный и немного пугающий, поднимает указательный палец, — Что, по вашему мнению, я могу сделать в этом большом страшном интернете? Есть идеи? О, придумал! — он театрально кивает, волосы взметаются рыжим водопадом. — Создам опрос, кто из чиновников, судей, нечистых на руку бизнесменов и прочих провинился так сильно, что заслуживает наказания, и если люди проголосуют за этого человека, то… хм, например, хакну его личные данные и оставлю толпе выносить вердикт и вершить правосудие, если они решат, что это необходимо. Впечатляет, да? — Почти как в той серии «Черного зеркала», с пчелами, — вспоминает Пчёлкина. — Но, Серёж, ты не думаешь, что всего одна социальная сеть, которую они не могут контролировать, вредит им гораздо больше любых уличных мстителей и тем более радикальных шагов? Марго переглядывается с Лерой, и та качает головой. Олегу тоже на секунду кажется, что вместо Серёжи план рассказывал кто-то другой, но это чувство быстро проходит, потому что свободной рукой Разумовский все так же бережно держит руку Олега. Волков начинает понимать, о чем говорил Серёжа в больнице. Птица — часть его личности, а не вселившееся в него демоническое зло, и весь фокус в том, чтобы его светлая сторона была сильнее темной. Сейчас он в стрессе после покушения, а завтра — завтра все будет по-другому, и Серёже, в котором столько света, что глазам больно, не составит труда полностью вернуть себе контроль. — Но что, в таком случае, будет с семьями этих преступников? — впервые за весь разговор подает голос Дима, — Я могу ошибаться, но ведь ваша ассистентка Маргарита родилась в семье, которую эта толпа тоже может посчитать виновной. Да, интеллигенты, снимающие видеоролики и читающие декларации имущества, — он кивает в сторону Юли, — не навредили бы семьям, но те, кто первыми берут в руки оружие — обычно не интеллигенты. На это Серёже ответить нечего: Марго он любит, но для многих людей именно ее семья — не ее ум, не чувство юмора и стиля, не сильный характер — семья определяет ее личность. — Вы, наверное, думаете, что мы с Димой ничего не понимаем? — спрашивает Игорь. — Мы отлично все видим, всю грязь, всю несправедливость. Думаете, мир делится на черное и белое, но это не так, а ваш свободный Интернет мне напоминает одно большое место преступления, как ненадежный замок на двери. Заходи — не хочу. — Ну да, зато в тюрьмах всегда замки надежные, — невинно хлопает ресницами Разумовский. Гром качает головой, но ответить на серёжин выпад не успевает, его прерывает звонок на телефон Пчёлкиной. Едва сняв трубку, девушка меняется в лице. — Они — что? — молчание, а затем шок проходит, и остается только напряжение в позе и голосе, готовность действовать. — И как долго? — Юль, что там? — шепотом спрашивает Марго. — Сейчас приеду, Саш. Пчёлкина сбрасывает вызов и встает с подлокотника. — Мне нужно срочно в офис, Серёжа, Марго, извините. — Что-то серьезное? Мы можем как-то помочь? — Обыски опять, — Юля пожимает плечами, — уже второй раз за месяц. Помощи не нужно, у нас все профессионалы. Ничего, с чем бы мы не сталкивались раньше. — Давай я тебя подвезу? — предлагает Гром, вскакивая вслед за ней. — Ты собрался подвозить меня на полицейской машине? Ты не видишь в этом иронии? — Юль, если ты его сейчас не заберешь, они с Серёжей просто подерутся, я на это смотреть не хочу, — Марго, как всегда, права. Напряжение в комнате витает почти осязаемое, и по мнению Олега, им с Серёжей надо отдохнуть, а Грому — раздуплиться бы не помешало. Он задается вопросом, куда делись те кудри, гитара и любовь ко всему миру? Тот парень с зажигалкой, младший лейтенант еще, был душой компании, а этот производит впечатление одиночки, у которого дырявые носки и пустой холодильник, и который по вечерам не зажигает в квартире свет, просто потому что незачем. Дима и Игорь уходят вслед за Юлей, как утята — за мамой-уткой, а Волков пытается понять, чем этот майор мог зацепить сначала Сашу Филипенко, а теперь, кажется, и саму Юлю Пчёлкину? Судьба, если она существует, должно быть, сильно посмеялась, сделав Грома ментом, а двух главных женщин в его жизни — самыми узнаваемыми оппозиционерками Санкт-Петербурга. Теперь, когда в кабинете остались только близкие, Волков может развернуться к Серёже и выяснить мучающий его вопрос: — Ну и что это было, Серый? Такие планы продуманные, майора засмущал… — Честно говоря, Олеж, импровизация. Он меня просто выбесил. Я не собираюсь никого линчевать, а если соберусь, сообщу тебе первому, идет? — Идет, — Олег перехватывает свободную руку Разумовского и подносит к лицу. Оставляет поцелуй на внутренней стороне запястья, борода щекочет тонкую кожу, и Серёжа, хихикая, отдергивает руку. Марго, Шурик и Лера увлечены разговором: что-то об уличном мстителе, который бы держал преступность под контролем, но никого не убивал. Волкову кажется, из них троих могла бы получиться отличная команда. Марго, с доступом ко всей технике и мощным серверам башни «Вместе» — командный центр. Лера, с ее поясом по кэндо и хорошим моральным компасом — исполнительница. Шурка, знакомый по долгу службы не только с боями по правилам, но и без — ее тренер. Картинка в голове складывается цельная и яркая, но Волков не испытывает ни малейшего желания быть ее частью. — А ты серьезно говорил про то, что не привязан к Питеру? — тихо спрашивает Серёжа. — Конечно, Серёж, — Олег приподнимает руку, прижимая Разумовского ближе, и солнечное сплетение снова прошивает болью. — «Кроме любви твоей, мне нету моря. Кроме любви твоей, мне нету солнца.»*** Но если там, куда мы сбежим, будет море и солнце — я не расстроюсь. — Мне кажется, или кто-то цитирует Маяковского? — раздается голос Шурика. — Нет, тебе показалось, — Олег закатывает глаза, но не отстраняется. Серёжа кладет голову ему на плечо, сонный, беззащитный и растерявший всю свою язвительность. — Нет, не показалось, — Шурик оборачивается к девушкам с ухмылочкой, не предвещающей ничего хорошего. — Понимаете ли, Олег Давидович как-то убеждал меня, что Маяковский — циник и чурбан, и про любовь писать не умеет, «одни заводы и нецензурщина». И вот, посмотрите на него — сидят с Разумовским в обнимку, чуть ли не на коленках друг у друга, и цитируют кого? Маяковского. Любо-дорого посмотреть! — Шур, а нахуй сходить не хочешь? — фыркает Волков. — Хочу, никто не зовет, — невозмутимо отбивает Шурик. Все пятеро смеются, и день, так основательно испорченный утренним происшествием, становится капельку лучше.

***

[спустя год после описываемых в главе событий, май 2019 года, Ливорно, Италия]

«Слушай беззвучие, — говорила Маргарита мастеру, и песок шуршал под ее босыми ногами, — слушай и наслаждайся тем, чего тебе не давали в жизни, — тишиной. Смотри, вон впереди твой вечный дом, который тебе дали в награду. Я уже вижу венецианское окно и вьющийся виноград, он подымается к самой крыше. Вот твой дом, вот твой вечный дом. Я знаю, что вечером к тебе придут те, кого ты любишь, кем ты интересуешься и кто тебя не потревожит. Они будут тебе играть, они будут петь тебе, ты увидишь, какой свет в комнате, когда горят свечи. Ты будешь засыпать, надевши свой засаленный и вечный колпак, ты будешь засыпать с улыбкой на губах. Сон укрепит тебя, ты станешь рассуждать мудро. А прогнать меня ты уже не сумеешь. Беречь твой сон буду я.» М. А. Булгаков «Мастер и Маргарита» ©

Серёжа просыпается от того, что его шею щекочет чужое мерное дыхание. Он лежит на спине, наполовину под глубоко спящим Олегом, и это лучше всех гравитационных одеял вместе взятых. Будить его раньше времени не хочется, поэтому Разумовский вслепую находит телефон на тумбочке и смотрит на часы. Восемь утра, суббота. Два непрочитанных сообщения от Марго. Одно касается «Вместе» и ее, Марго, успехов на высокой должности, второе — селфи с ней, Лерой и Шуриком на одной из питерских крыш на закате — крыша кажется знакомой, они определенно когда-то были на ней с Олегом. — Вот же пропащее поколение, — хриплым после сна голосом шепчет Волков, и от его дыхания по шее Серёжи бегут мурашки, — только проснулся и уже в телефоне. Нет, ну какой ворчун. Он так сильно его любит. — Мы одногодки, — замечает Разумовский, откладывая телефон и улыбаясь. — Доброе утро. — Доброе, — не поднимая головы, Олег ведет языком по линии серёжиной ключицы, потом мокро целует у основания шеи. Серёжа жмурится, ерзает, но сам никуда дотянуться не может. Только запускает пальцы в короткие темные волосы, тянет, и Олег глухо стонет, не прекращая своего важного занятия. У него чувствительная кожа головы, и это всегда работает безотказно. Еще немного сонный, Волков поднимается поцелуями к линии челюсти, по щеке и наконец — к губам. Солнечный свет делает все золотым и теплым, искрящимся по краям. Подсвечивает карие глаза Олега медовым янтарем. По утрам их вилла в Новой Венеции, историческом квартале уютного портового городка Ливорно, нагревается быстро, несмотря на белые стены и большие окна. — Привет, — хриплым голосом говорит Олег, отстранившись, и это звучит как «я люблю тебя». Разумовский гладит его по небритой щеке и ведет пальцами выше, к вискам и лбу, проводит легонько, самыми кончиками. — Серый, ну щекотно же! — Олег перехватывает его руку и прижимает к подушке у него над головой. Запрещенный прием: Серёжа целует его за ухом, а затем сразу же прихватывает мочку уха зубами. Волков, у которого уши еще более чувствительные, чем кожа головы, издает мягкий горловой звук, скорее кошачий, чем волчий. Они целуются уже смелее и жарче, вжимаются друг в друга телами, Серёжу ведет от знакомого запаха и соленой кожи. Он всегда заводится с полоборота, и сегодня — не исключение. Олег, чувствуя это, отпускает его руку и приподнимается, чтобы снять с себя футболку. Затем избавляется от белья и помогает раздеться Серёже. — С ума меня сведешь, — сообщает Олег, вернувшись в кровать со смазкой, — Красивый какой. — От таких же слышу, — выпаливает Серёжа, и, господи, флирт на уровне детсада, ну когда он научится принимать комплименты нормально? Нет, от других он принимать комплименты давно умеет: положение и популярность обязывают. Разумовский знает, как заставить себя любить, и как управлять этой народной любовью, но с Олегом все иначе, потому что это правда. Олег видит не его образ на глянцевой обложке, Олег видит его душу, все ее темные части, и все равно считает его достойным любви и восхищения. Волков на это заявление ухмыляется и избирает другую тактику: убеждает Серёжу не словами, а руками. Так скульпторы создают свои любимые творения, так морские волны лижут песок. Под ребрами у Серёжи разливается тепло, он с тихим стоном откидывает голову назад, когда пальцы Олега находят внутри нужную точку. — Так хорошо? — Да, да, продолжай, господи… Солнечный свет делает все золотым и теплым, искрящимся по краям. Ожидание сводит с ума даже сильнее, чем плавящееся под кожей возбуждение. Серёжа закрывает глаза. Доверяет и доверяется. Для них секс — никогда не механика, не ожидание разрядки, а, среди прочего, способ коммуникации. Утром после кошмаров это означает «я буду с тобой, что бы не случилось», а после ссоры — «ты самое ценное, что есть в моей жизни». Первое время после воссоединения это значило «никто больше не отберет тебя у меня», а сейчас — «все хорошо, мы вместе и в безопасности, и ничто этого не изменит». — Олеж, — Серёжа с трудом контролирует свой голос, от каждого движения волковских бедер сбивается дыхание. — Что, мой хороший? Он уже и забыл, что хотел сказать. Чувства переполняют его, и выразить их по-другому не получается: Разумовский берет его лицо в ладони, виски Олега мокрые от пота. Поцелуй выходит смазанным из-за плавных толчков, вместо этого они дышат вместе, соприкасаясь носами и лбами. Теплое солнце на коже. Музыка, которую слышишь не ушами, а всем остальным телом. Их ритм, напоминающий морские волны, сбивается незадолго до финала, ускоряется, но и в этом нет грубости, нет погони за собственным удовольствием. «Я люблю тебя,» — думает Серёжа, а потом говорит вслух. Я люблю тебя. Я люблю тебя. После они лежат и лениво целуются, восстанавливая дыхание. В комнате так жарко, что даже курить не хочется, но через форточку рвется утренний морской бриз, холодной ладошкой гуляет по распаленной коже. В какой-то момент Серёжа снова проваливается в сон под ласковые прикосновения к волосам. Ближе к десяти, когда Олег уезжает на мотоцикле на рынок, Разумовский подходит к зеркалу. Это простой, но необходимый утренний ритуал: приглядеться, не блестит ли в синеве глаз золото, не скалится ли за его плечом черная тень в вороньих перьях? Не блестит. Не скалится. Он не тешит себя надеждами, что Птица исчез безвозвратно, нет, но после больницы и олежиного воскрешения он ни разу не показывался, и сложно сказать, чья заслуга здесь больше — таблеток, Олега или еженедельных звонков по скайпу с психиатром. Серёжа предпочитает думать, что это командная работа. Вместо Птицы в зеркале отражаются высыпавшие к лету веснушки и внушительный засос на шее. Он улыбается, прослеживая пальцами следы на коже. Шея горит, ей в пару начинают краснеть и щеки. Серёжа думает о том, что настоящая любовь — это когда ты влюблен в каждую версию своего человека. Не только в подростка, с которым впервые целовался, не только в студента, с которым делил быт и постель, не только в военнослужащего, которого ждал. Во всех сразу, но больше всего — в того человека, который сейчас находится рядом с тобой, в сегодняшнего Олега Волкова. И завтра — Серёжа в этом не сомневается — он будет влюблен еще сильнее. Когда Олег возвращается домой с покупками, Серёжа откладывает мобильный и окончательно выбирается из кровати. Он ищет свою гавайскую рубашку, но находит только белую льняную, принадлежащую Олегу. Поиск белья проходит удачнее, и Серёжа, кое-как причесав спутанные волосы, выползает на кухню. Иногда Олег готовит такие шедевры, что их даже есть жалко. Иногда проводит вечера над рецептом идеальной глазури для торта, зарытый в кулинарные книги и покрытый мукой по локти. Он отдается своему хобби так же, как Серёжа — программированию, с той разницей, что его творения съедобные и полностью легальные. Разумовский же помогает Юле с расследованиями — когда, чтобы распутать клубок коррупционных схем, не хватает одних налоговых деклараций, и приходится посидеть над базами данных о рейсах самолетов, билетов, звонков. Помогает нечасто, и никогда — за деньги: его соцсеть, в прошлом месяце разменявшая сорок шестой миллион пользователей, работает на зарубежных серверах, без центрального хранилища, зато со сквозным шифрованием, и приносит гораздо больше, чем нужно им с Олегом. — Доброе утро, — Волков, безошибочно узнав его шаги, оборачивается, убирая турку с плиты. — Присоединишься? — Даже не знаю… — тянет Серёжа, и широкая для него рубашка очень удачно соскальзывает с одного плеча, чем переключает внимание Олега с кофе на действительно важные вещи. — Может, лучше ты — ко мне? — Серый, дай хоть что-нибудь съесть, нам уже не по восемнадцать. Разумовский закатывает глаза, но все равно подходит к плите и обнимает Олега со спины. Иногда Волков готовит такие завтраки, какие и английской королеве не снились: с переменой блюд и ингредиентами, о которых даже Серёжа, отвечающий в их семье за выебоны, впервые слышит. Иногда, как сегодня, все иначе: они сидят за барной стойкой, переплетясь ногами, ждут, пока остынет кофе, и руками отрывают куски багета, заедая их помидорами — ленивая брушетта**, как называет это безобразие Волков. Серёже до одурения хорошо: каждая мелкая деталь, сама по себе ничем не примечательная, сейчас ложится в идеальную симфонию вкусов, звуков и запахов, и он не сразу слышит обращенный к нему вопрос. — Съездим на этих выходных во Флоренцию? Там будет ночной фестиваль кино под открытым небом, артхаусы какие-то, кажется. А днем свожу тебя в галерею Уффици, давно не были. Серёжа улыбается. Конечно, он любит галерею Уффици, но — закономерный вопрос — а как ее можно не любить? — Да мы же раз сто ходили, Олеж, тебе, наверное, надоело смотреть на одни и те же картины? Олег с непроницаемым выражением лица наливает кофе в пузатую желтую кружку и передает ее Серёже, но в его глазах пляшут теплые искорки смеха. — Я все равно смотрю на тебя, Разумовский. А на тебя мне смотреть не надоедает.