белым цветом расцвести и улыбнуться

***

«Я просыпаюсь в холодном потy Я просыпаюсь в кошмарном бредy Как будто дом наш залило водой И что в живых остались только мы с тобой И что над нами километры воды И что над нами бьют хвостами киты И кислорода не хватит на двоих Я лежy в темноте» Вячеслав Бутусов — Дыхание ©

[за год до описываемых в главе событий, сентябрь 2016 года]

Увидев ее, Серёжа откладывает ручку и толкает стопку бумаг к дальнему концу стола. Улыбается устало, снова спал какие-то часа четыре, не больше, трудоголик хренов. — Как ты постоянно умудряешься приезжать раньше меня? — Секрет фирмы, — Разумовский подмигивает, но с его синяками под глазами и усталым видом это выглядит как нервный тик. — С корицей? — И одним сахаром, ага, — Марго протягивает ему кофейный стаканчик и садится на дальний конец стола, предусмотрительно убрав документы. — Надо будет тебе сюда стул поставить… — Ну сейчас, разбежалась, поставишь один стул, и у них, — Серёжа делает неопределенный жест рукой в сторону двери, подразумевая сразу и подчиненных, и журналистов, и всех прочих, — появится возможность задержаться здесь на подольше. — Зато ты сможешь установить сюда ту штуку, как в супергеройских фильмах, ну, знаешь? Типа сенсорный стол? Панель управления, или как там оно называется? — Марго, а это идея, — глаза Разумовского загораются неподдельным детским азартом. — Придется и правда поставить стул, потому что потом ты уже так не посидишь. Марго, в подтверждение его слов, болтает ногами, отпивает свой кофе и ставит стаканчик рядом с серёжиным. — Как продвигается работа с теми багами? О которых ты мне вчера жаловался? — Да не очень, — Разумовский морщится, делая слишком большой глоток кофе и обжигаясь. Он начинает сыпать профессиональными терминами, которые звучат для Марго, как птичий язык, и понимает она из этого в основном ругательства. Программирование — страшная вещь. Вскоре он выдыхается, тянет руки к стопке документов. — А у меня для тебя сюрприз, — Марго, ухмыляясь, постукивает ногтями по столу. — Угадаешь? — Я пропустил рекорд в десять миллионов пользователей? — Нет. Но к твоему др точно будет. Думай еще. «Вместе» запустили в этом году, ко дню рождения Олега — ну конечно же — и, по мнению Марго, в годовщину запуска, соцсеть может набрать и все двадцать. — У нас будут честные выборы? — Серёж… — Ладно, я сдаюсь, что за сюрприз? — У тебя сегодня вечером интервью. — Но это плохой сюрприз, Марго, — начинает канючить Разумовский. — Ты же знаешь, как я… — Э-э, дослушай, с кем! С Юлей Пчёлкиной! — Марго театрально опускает голову, волосы лезут ей в лицо. Тон Серёжи моментально меняется. — Ого, это же… — Ага, — Марго кивает, — наша интернет-звездочка, страшный сон моего родителя и всех ему подобных. Если и давать интервью, то только ей. Я, если что, оставила вам время не только о соцсети поговорить, но и так, о жизни, вне интервью. Подумала, тебе будет интересно. — Ты — золото, Марго. Нет, лучше — платина. — Поверь мне, я знаю. Марго с чувством выполненного долга трясет головой и сдувает со лба мешающие волосы. Серёжа возвращается к бумажкам, папкам и конвертам. Они допивают свой кофе в уютном молчании, пока здание еще не ожило, айтишники не пришли зарабатывать деньги и сколиоз за своими компами, и пока Марго не должна еще вернуться к себе, чтобы заняться работой, как ответственная взрослая. Небо за огромным панорамным окном светлое, но не яркое — с этой стороны здания видны потрясающие закаты, а вот утром солнце в кабинет Разумовского не торопится. — Смотри, Марго, что за олдскул, кто вообще в двадцать первом веке письма пишет? — фыркает Серёжа, крутя в руках конверт. — Я им, что, зря с соцсетью коряжился? Никакой благодарности в этом… Он замолкает резко, как будто от сквозняка захлопывается дверь. Марго переводит взгляд с конверта на Серёжу. Он молча разворачивает письмо, а потом замирает. Марго не знает, что думать, и поэтому мозг услужливо напоминает ей о документалке про старинные яды и токсины, которыми опрыскивали письма, и жертва умирала, едва их коснувшись. Она приходит к выводу, что это звучит слишком безумно. Марго успевает прочитать слово «извещение» большими черными буквами вверху листа, заметить красную прямоугольную печать внизу, и больше ничего. Она не успевает придумать новых версий происходящего. Ей становится страшно. До чертиков страшно, потому что лицо Серёжи меняется из просто удивленного в пугающе-пустое. Он не дышит, не двигается, только взглядом бегает по желтоватому прямоугольнику письма. Происходит что-то ужасное, затишье за секунду до взрыва. — Серёж, что там? Он не реагирует на вопрос, и Марго встает со стола, заглядывает ему через плечо, пробегает глазами по строчкам. Сухие, официальные фразы. «При выполнении боевого задания… старший сержант Волков Олег Давидович…» О, нет. — Нет, — коротко и как-то тускло сообщает ей Серёжа. — Здесь какая-то ошибка, Марго, узнай, пожалуйста… Хотя нет, я и сам их базы взломаю, тоже мне, блять, загадочные, а там работы на два часа! Он тянется к ноутбуку, Марго чудом успевает выхватить у него из-под руки падающий кофейный стаканчик, и остатки проливаются на пол, а не на технику. Серёжа прослеживает глазами полет стаканчика, стеклянным взглядом смотрит на кофейную лужицу с шапкой молочной пены на полу, возвращается к письму. — Нет, — повторяет уже более убедительно, — Олег не мог, ведь правда? Марго очень хочется ответить, что, конечно, не мог, а похоронка, которую Разумовский сжимает побелевшими пальцами — их общая галлюцинация от несвежего молока в капучино. Она не знает, что должна сказать в такой ситуации, поэтому не говорит ничего. — Нет, — повторяет Разумовский, и от этого спокойного, почти мертвого голоса, Марго пробирает ледяным ужасом до костей. — Серёженька, — начинает Марго, но замолкает, увидев на его лице… улыбку? — Это все не по-настоящему, — доверительным шепотом сообщает ей Разумовский. — Это он так со мной шутит, когда показывает вещи, которых нет на самом деле. Хорошая работа, я почти поверил, но я слышу, как ты смеешься. Он обращается не к ней, а к кому-то за ее плечом, и Марго перестает понимать вообще что-либо. — Я слышу, как ты смеешься! — кричит Разумовский, вскакивая со стула. — Но и ты, и письмо твое сраное, вы не существуете, вы в моей голове, и ты можешь сколько угодно говорить об Олеге гадости, но… — Серёженька, — медленно произносит Марго, кладя руки ему на плечи. Мышцы под ее ладонями скованы, как в спазме; дышит Разумовский загнанно, рвано. — Серёжа, я не знаю, с кем ты говоришь, но письмо настоящее. Я… тоже его вижу, могу потрогать, если не веришь. Мне очень жаль. Он качает головой, потом снова переводит взгляд за ее плечо, прислушиваясь к чему-то. В офисе стоит звенящая тишина, и все же Марго может с точностью сказать, в какой момент его переламывает осознанием. Мгновение — от одного вздоха к другому, он выворачивается из рук Марго — она читала, что в такие моменты рациональное мышление не работает, а включается лимбическая система: бей или беги, закрой уязвимые места. Он приваливается к столу, обняв себя руками и хватая ртом воздух. Он говорит что-то, тихо и неразборчиво, но Марго понимает, что это повторенное десятки раз слово «нет», но звучит оно уже не как отрицание, а как мантра. — Серёж, мне очень, очень жаль. Тебе сейчас ужасно больно, я понимаю, давай мы присядем. — Да что ты понимаешь? — взрывается Разумовский. — Ты всегда его ненавидела, ты только рада, что он… Господи, он же… Его голос ломается, волосы падают на лицо — единственное яркое пятно, рыжий мазок краски на фоне его белой футболки и побледневших щек. — Серёж, не преувеличивай, я хочу помочь. Разумовский качает головой, не поднимая на нее взгляда. Он удерживается от крика, но его губы дрожат, а дыхание учащенное, как после бега. — Ты можешь уйти? Бери выходной и оставь меня, приказ шефа. «Отличная идея, Серёжа, блять.» Нет, большого восторга к Олегу она и правда не питала. К типу приятных для Марго людей не принадлежали такие экземпляры, на лице у которых было написано «я здесь самый мужественный мужик, мегаальфа и просто молодец», да еще и военный, но Лера тоже его любила, и ей-то эндорфины мозг не засоряли, как Серёже, так что однажды Марго просто смирилась. И уж, конечно, она была способна поддержать лучшего друга в такой момент, как сейчас. Серёжа ее жертвенности не ценит. Он почти силком выталкивает Марго из кабинета, его руки дрожат, его подбородок тоже дрожит, голоса нет, а походка совершенно пьяная. Контраст с улыбающимся молодым гением, который пил с ней кофе всего несколько минут назад, такой разительный, что ее мутит от неправильности происходящего. Марго сидит спиной к двери в кабинет Разумовского, сжимая в руках мобильный, и слушает сдавленные рыдания по другую сторону. Она пишет Лере, она отменяет встречи, назначенные на сегодня и до конца недели, она раздает айтишникам Серёжи указания в общем чате, отпускает персонал домой, она заказывает доставку из ближайшей аптеки — успокоительное и, на всякий случай, снотворное, каким Серёжа пользуется, когда его мучают кошмары. Быстрее было бы сходить самой, но она не может — Марго страшно отойти от кабинета хоть на минуту и перестать слышать эти ужасные рвущие сердце всхлипы. Чужих тоже не послать — звезду айти-технологий Сергея Разумовского не должны видеть в таком состоянии. Ей страшно, и ей кажется, что сейчас сломать вполне хлипкую дверь, разделяющую ее с Серёжей и его сбивающей с ног потерей, не составит ей никакого труда. Она хочет снести эту несчастную дверь, и сидеть по другую сторону, и держать его руки, и говорить, что она будет рядом. Хочет, но понимает, что Серёжа предпочел не делиться с ней этим. Что есть вещи, которыми нельзя поделиться. Что есть минуты, которые человек должен пережить один. Марго держит корпус мобильника так сильно, что белеют пальцы, а несчастный экран вот-вот пойдет рябью и отключится ко всем чертям. Марго заставляет себя разжать руки. В кабинете что-то падает, но, по счастью, не разбивается. Лишние острые предметы там точно сейчас ни к чему. Всхлипы сменяются на звук, напоминающий крик, застрявший в горле, низкий отчаянный хрип, рычание даже. Боль такая концентрированная, такая ощутимая, что у Марго сводит живот. Звук идет не от стола, а из другого конца комнаты, где диван и репродукция «Рождения Венеры» Боттичелли. Даже не видя Разумовского, она может представить его позу, потому что знает — в тяжелые моменты он всегда неосознанно скручивается, как пружина, старается занять как можно меньше пространства. Она чувствует злость, очень иррациональную, но от этого не менее яркую. Олег сначала несколько лет бегал по своей пустыне обожаемой, пока Разумовский нагружал себя работой, чтобы не возвращаться в пустую квартиру; потом бросил его, чтобы остаться там еще на три года, а Марго с Лерой собирали Серёжу из тревожно-депрессивной массы обратно в подающего надежды программиста; а теперь еще и посмел умереть! Мудак. Телефон оживает, и Марго дергается, нервная, как натянутая тетива. Лера на своих соревнованиях по кэндо, в Москве до среды. Марго не говорит ей о похоронке сразу — знает, что Макарова сейчас ничем им не поможет, а вот свои соревнования завалит, если узнает об Олеге. Перед разговором с ней нужно будет подобрать слова, чтобы не получилось, как с Серёжей. — Марго-джуниор, — зовет Литвинова свою маленькую электронную копию, и экран ее телефона отзывается тихим мелодичным звуком, а затем появляется картинка. «Слушаю, Марго, — голос тонкий, но все-таки чувствуется, что механический. — Чем я могу вам помочь?» Эта пиксельная девочка с пепельными волосами, Марго-младшая — прототип, Серёжа запланировал поменять в голосовой помощнице еще много чего, добавить больше сарказма и сходства с оригиналом, а еще запланировал обновление для «Вместе» на следующий год — кто знает, когда его планы теперь воплотятся в жизнь. — Птичка моя, ты можешь вывести мне камеры в кабинете Сергея? «Не могу, Марго. Доступ к камерам рабочего кабинета Сергея Дмитриевича имеет только он и Олег Давидович.» — Который в этом несчастном кабинете и не был никогда, — цедит сквозь зубы Марго и добавляет уже громче, — Это прямое указание Сергея? Про Олега? «Нет, — пищит Марго-младшая, — это настройки по умолчанию.» На одну долю секунды ей становится обидно — пока Олег бегал с автоматами по своей Сирии, Серёжа, создавая «Вместе», полагался только на Марго, и именно она отвечала за всю внешнюю сторону проекта — связи с общественностью, реклама, организация мероприятий. А неограниченный доступ к электронике на всех уровнях этой набитой техникой башни есть только у Олега, ни разу здесь не бывавшего. Ей тут же становится стыдно, потому что из-за двери слышится новый всхлип, и осознание, что произошло всего каких-то полчаса назад накатывает с новой силой. — Тогда проследи, чтобы курьер, когда придет, не потерялся на этажах, — распоряжается Марго, чувствуя себя — в очередной раз — самым бессердечным человеком на планете, — и чтобы никто из персонала сюда не поднимался, сделаешь? «Да, Марго. Что-нибудь еще?» — Это все, птичка моя. Пиксельная девочка улыбается и исчезает с экрана. Марго отменяет встречу с университетской подружкой после работы, извиняется перед Юлей Пчёлкиной, отписывается Лере, что все под контролем, и у Серёжи просто стресс из-за работы. Она расскажет ей позже, на сегодня эмоций ей и так хватает с головой. Марго решает, что если часа через два Серёжа не выйдет сам, то она возьмет этот чертов кабинет приступом, вооруженная успокоительным и текилой. Из-за двери явственно слышатся сдавленные рыдания и какие-то слова, тихие, отчаянные, снаружи не разобрать. Марго никогда не считала эмпатию своей сильной стороной, но это? Пиздец это. Это страшно. Это как стоять в грозу в поле, ожидая удара молнии, и никак не пытаться этого избежать. Как чувства, которые вытекают из тебя кровью из раны, только рана где-то в груди. Зияющая, пустая внутри воронка от метеорита. Любовь, которой так много, что от нее больно. Марго поднимает голову к потолку, упираясь затылком в холодную поверхность двери и слушает, слушает, слушает…

***

«Нас в этом городе двое — четверо, если считать отражение Зеркало в луже плохое делает хуже любое движенье Глупая, что ты бормочешь; Домики чьи-то рисуешь в тетрадке Ты нереальная очень в блике случайном, моей зажигалки Кормили хлебушком, соек вроде бы С лучшей девушкой в этом городе Запорожец дедушкин, дворники снег метут Посидим до следующей хорошей песни тут» Монеточка — Запорожец ©

Когда она видит этот контракт в первый раз, ей кажется, что здесь какая-то ошибка. Опечатка или фотошоп. Что-то, придуманное желтой прессой, чтобы очернить имя ее босса-лучшего-друга-почти-ребенка (подчеркнуть нужное). Нет, прецедентов подобного рода было немало, но и Марго не просто так получает свою зарплату, вполне достойную, по меркам питерского айти-сообщества. Фамилия создателя «Хольт-Интернешнл» смотрит на нее, насмехаясь чернильными буквами с белого листа. Подписи Серёжи нет, значит не фейк, там бы обязательно нарисовали, с автографов или серёжиной страницы в Википедии. Это странно. Марго бы поняла разбитые в ванной зеркала, знаем, проходили. Зашивать и обрабатывать порезы Разумовского она тогда научилась не хуже Леры, которой по профессии положено. Последний год выдался трудным для всех, но в первую очередь, конечно, для Серёжи. Марго даже близко не могла себе представить как это — любить кого-то настолько сильно, а потом потерять, не получив даже тела. Не могла представить — и поэтому уже год не подсовывала ему своих друзей из питерской квир-интеллигенции. И без того было, чем заняться. Первые месяцы, начисто выпавшие из серёжиной жизни, приостановленная работа над обновлением «Вместе», импульсивная продажа их с Олегом квартиры и переезд в офис, запущенные в небо самолетики с деньгами, скандал с журналистом, на которого Серёжа наорал матом — было, плавали, знаем — но контракт с крупнейшей оружейной компанией? Это что-то новое. В кабинете Разумовского солнце падает через панорамные окна, подсвечивая «Рождение Венеры» и скульптуры, а сам Серёжа сидит в тени, за столом. — Привет, зай, надо поговорить. — Давай завтра, — не поднимая головы, отвечает ей Разумовский. — У меня важный проект, и за день вымотался, социальная батарейка на нулях. Марго скептически оглядывает беспорядок на столе. — Серёж, ты рисуешь стремных ворон и какую-то средневековую хтонь, это не «важный проект». Нам правда нужно поговорить, — добавляет она уже мягче. — Это серьезно. — Ладно, хорошо, секунду. Разумовский сгребает свои рисунки быстрыми нервными движениями, пара скетчей падает — там много черных разводов, птиц и огненных всполохов. Мамы, видя у своих детей такого рода рисунки, ведут их к детскому психологу, а Марго может только сделать мысленную пометку, что ему нужно больше отдыхать. Сергей Дмитриевич давно не ребенок, на днях уже двадцать шесть стукнуло, а в последнее время он любое проявление заботы начал считать чуть ли не оскорблением. — О чем ты хотела поговорить? В ответ Марго подходит к столу и кладет перед ним копию контракта с «Хольт-Интернешнл». — Вот об этом. Разумовский берет в руки бумагу, рассматривает ее, повернув к свету. Либо он очень хороший актер, либо действительно видит этот контракт в первый раз, но никто, кроме него, не обладает правами заключать такие сделки, даже Марго. — Тут написано, — Серёжа ведет пальцем по строчке, — «улучшение системы безопасности офиса», а это важно. Ты же знаешь, как я из-за всего трясусь, должно быть, в один из приступов так накрыло, что решил обновить сигналку на самую современную. Импульсивные покупки, ну, ты понимаешь. — Какая сигналка за четыре с половиной ляма, Серёж, ты за дуру меня держишь? Я вроде ничем такое звание не заслужила. — О чем ты говоришь? — хмурится Разумовский. Сморит он куда-то ей за спину, взгляд встревоженный и слишком сфокусированный — за спиной Марго стекло и закатная панорама города. — «Хольт-Интернешнл» занимается оружием, а не сигнализацией, Серёж, господи, ты в адеквате? Как я потом это журналистам объяснять буду? — Оружием? — Да, представь себе, зай, как Тони-Старк-из-первого-фильма оружием. Либо тебя подставили, либо происходит какая-то дикая херня, и я ничего не понимаю. — Тогда я отзову контракт, и какие проблемы? — едва он говорит это, как его плечи сникают, спина вжимается в кресло. Его взгляд бегает, и Марго кажется, что в синеве на мгновение блеснуло золото, но нет, это, должно быть, отблеск заката. — Ты отзовешь контракт? — Да, — кивает Разумовский. Он все еще выглядит немного напуганным, но голос звучит твердо. — Прямо при тебе, потом проверишь сама. Думаю, я забываю некоторые важные вещи, и ты молодец, что заметила. Говоря это, он улыбается уголком рта, но смотрит не на Марго, а ей за спину, и это, честно говоря, пугает. — Это моя работа, — замечает Литвинова. — Хочешь премию? Зарплаты у сотрудников «Вместе» хорошие, но никто ей сверх меры за красивые глаза не доплачивает, и денег у отца она не берет с момента запуска соцсети. — А кто не хочет? Слушай, а ты не думал организовать своим сотрудникам, допустим, бесплатного психолога? «И сам бы воспользовался», — мысленно договаривает Марго. — Не думал. Потом подумаю. Это все, что ты хотела обсудить? — Почти. Серёж, может, тебе завтра взять перерыв? Я все встречи перенесу в три клика, посидим у меня, вина попьем, домашнее караоке? — Нет, Марго, — Разумовский качает головой, и его взгляд снова натыкается на что-то перед окном. — Много работы. Но я в порядке. — В порядке? — переспрашивает она недоверчиво. — В полном, — улыбается Серёжа. По дороге домой Марго успевает заказать себе ужин и по громкой связи обкашлять пару вопросиков с дочерней фирмой из Силиконовой долины. Закончив разговор, она включает Лазарева, потому что больше никто и ничто не способно очистить ее голову от навязчивых мыслей в конце тяжелого рабочего дня. Дома брюки и белая блузка легким движением руки превращаются в серые домашние шорты и черную майку. Переодевшись, Марго включает планшет, пока ждет курьера. Что-то во всей сегодняшней ситуации не сходится, что-то не складывается. Старая пословица «где тонко — там и рвется» в случае с ее любимым мальчиком-гением всегда означает его ментальное состояние: странности появляются, когда ему страшно, когда он нервничает или в сильном стрессе. Вот тогда Марго замечает разбитые зеркала, которые приходится менять слишком часто, и слышит голоса, когда он в кабинете один. Разговаривать самому с собой — непризнанная черта большинства гениев, и Марго не переживает на этот счет слишком сильно, но все-таки гуглит врача, у которого друг ее отца Гречкин лечил сына от наркозависимости. Серёжу она в этом не подозревает, нет, конечно, но ее мини-исследование приводит Марго в статью википедии о диссоциативном расстройстве личности. Она продолжает серфинг по статьям о галлюцинациях и субличностях, пока курьер не привозит заказанные суши. Лера приезжает, когда еда распакована, а сериал прогружен почти на треть эпизода. — Тяжелый день? — Макарова целует ее в щеку в качестве приветствия, и Марго остается только многозначительно кивнуть. Пока они ужинают, странное серёжино поведение в их разговоре не всплывает. Лера ругается на своего препода по гистологии, и при этом так смешно морщит нос, что Марго не может ей об этом не сказать. — Э, нет, ты меня так просто не отвлечешь, — фыркает Лера, машинально трогая переносицу. — Так вот, этот придурок… — Для Львицы ты как-то не слишком всепрощающий человек, — замечает Марго. — С сентября на него зуб точишь. — Козерогов забыли спросить! — Справедливо. Хочешь, Серёжа его ноут взломает, поправим тебе оценки? — Марго, я же серьезно! Мы просто будем жаловаться декану всем потоком, потому что такое отношение к студентам неприемлемо, мы же не первокурсники какие-нибудь. Закончив распекать душного препода, Макарова помогает ей убрать со стола, и они перемещаются на кровать к ноутбуку, но сериал еще не включают. Лера, подперев рукой щеку, слушает, как сильно Марго задолбалась у себя в офисе. — Худшая часть работы с программистами — в быту они хуже детей. Потому что ребенок не будет объяснять тебе какую-нибудь элементарную вещь так, словно делится главной загадкой Вселенной, а через минуту стоять с беспомощным видом у кофемашины потому что в ней закончилась вода. — А что с той делегацией? Они собираются приехать? — Они ждут обновления, как раз сегодня им звонила, пока морозятся. И мы тоже его ждем, но… Но. Лера понимающе кивает. Никто, кроме Серёжи, не в состоянии закончить разработку, а он… не в самой продуктивной фазе, если мягко сказать. — Как ты думаешь, — вдруг начинает Марго. Мысль не очень хорошая с этической точки зрения, но очень назойливая. — Вот, на твой взгляд, если бы все было наоборот, у наших? То есть, Олег бы вернулся, а Серёжа… ну, ты поняла. Волков бы убивался так же сильно? Так же долго? — Однозначно, — посерьезнев, кивает Лера. — Тебе могло показаться, что проявление эмоций — не его сильная сторона, но это не так. Он — ребенок, которого научили закрываться и не проявлять слабости, а Серёжа… — она вздыхает и мнет в руках уголок подушки. — Твой вопрос звучит для меня как «правда ли, что ночью солнца не существует, потому что я его не вижу»? — Ты права, конечно, извини. Я одновременно ненавижу то, что сомневалась в нем раньше, и с другой стороны, до сих пор не могу… Отношения — это сложно, — подытоживает Марго, вздыхая. Она переворачивается на спину и вытягивает руки к изголовью кровати. То, насколько ей комфортно с Лерой, не укладывается ни в какие возможные рамки. Ей нравится проводить время только с ней вдвоем, но так же нравится, когда они видятся с Серёжей — последний год, по понятным причинам, это происходит очень редко и каждый раз заканчивается пьяными слезами Разумовского. Иногда по вечерам, когда все ее подруги заняты, Лера учится к бесконечным зачетам, а все дедлайны закрыты, Марго думает о том, нужны ли ей серьезные отношения в принципе. И тогда в голове всплывает лицо Серёжи в тот день, когда пришла похоронка, и Марго каждый раз приходит к выводу — нет, не нужны. — Поэтому ты в них не вступаешь, — пожимает плечами Макарова. — А ты сама хотела бы? Я не говорю, что обязательно со мной, а в целом, как концепт? — Честно говоря, не очень. У меня в этом году диплом, и как-то нет потребности, чтобы все статусно и официально… Не подумай, я очень сильно люблю вот это все, — она обводит комнату рукой, подразумевая их романтические-но-не-романтические вечера. — Я тоже, — признается Марго. Иногда понятие это включает в себя совместный просмотр «Большой маленькой лжи» и ночевку без намека на продолжение, иногда — продолжение без намека на ночевку. Сегодня Марго замоталась на работе, а Лера — на практике, поэтому будет большой удачей, если хоть одна из них досмотрит новую серию до титров. — Но Серёже все еще лучше не говорить. — Конечно, — кивает Марго. Они бы могли рассказать ему о том, как все началось, о спонтанном сексе на прошлый Новый год, когда это означало «интересно, но вряд ли повторится», а вот о том, как это повторилось еще много, много раз — уже врядли. Даже без ярлыков, вся эта ситуация подозрительно сильно напоминает дружбу с привилегиями, если не отношения, а Разумовский… Уйдя в глухую оборону, он превратился в того самого человека, который душнит на день святого Валентина о коммерционализации романтики. Это — защитный механизм после потери Олега, и Марго, и Лера это понимают, но расстраивать его лишний раз не хотят. — Ты стрелки не сняла, — вдруг замечает Макарова. — Потом сниму, — Марго зевает, и шевелиться ей не хочется совершенно — максимум, нажать пробел на клавиатуре, чтобы включить сериал. Лера качает головой и встает с кровати. Принеся из ванной мицеллярную воду и ватные диски, она кладет голову Марго себе на колени и осторожными движениями смывает подводку и тональник. — Спасибо, солнце. — А если бы я не вспомнила, так бы и спала с макияжем? — ворчит Макарова, откладывая использованные диски, но недовольства в ее голосе нет. — Лер, не занудствуй, иди сюда, — Марго приподнимает край одеяла и наклоняет экран ноутбука, чтобы видно было обеим. Дважды просить ее не нужно: Лера укладывается сзади, и фланелевая ткань ее рубашки щекочет голое плечо Марго. С такими высокими друзьями, как Лера и Серёжа, Марго пожизненно обречена на роль маленькой ложки, но она, честно говоря, не против. — Сегодня я собираюсь смотреть очень внимательно, — улыбаясь, обещает Макарова и опускает голову на плечо Марго. — Это значит, что ты, как обычно, заснешь на середине серии и будешь сопеть мне под ухом? — Именно так я и поступлю.

***

«Твое имя давно стало другим, Глаза навсегда потеряли свой цвет. Пьяный врач мне сказал, тебя больше нет. Пожарный выдал мне справку, что дом твой сгорел.» Наутилус Помпилиус — Я хочу быть с тобой ©

Все катится по наклонной в тот момент, когда телефон падает на сцену. Как игральные кости, останавливаясь, запускают неотвратимую череду событий, так и падение его смартфона, с открытой на весь экран новостью про Гречкина, становится отправной точкой. Последнее, что помнит Серёжа после презентации, когда он, с трудом скрывшийся от журналистов, возвращается в кабинет, это Олег. Олег и его злость. Олег припоминает ему отмену контракта на костюм с огнеметами, обещает лично своими руками придушить эту гниду Гречкина, и всех ему подобных, обвиняет Серёжу в слабости и бесхарактерности — по его собственному мнению, справедливо, но все-таки обидно. Контраргументов у Серёжи нет, а спорить страшно. «Ничего не можешь довести до конца! Как ты собрался очищать город от чумы и беззакония?!» Ответов у него тоже нет, есть только туман в голове и смазанные образы — испуганное лицо Марго, особняк Гречкина, пистолет. Серёжа просыпается на диване в собственном кабинете с дикой головной болью. Это хуже, чем три похмелья сразу, а еще у него невыносимо болит челюсть с левой стороны, и саднят разбитые костяшки рук. Над ним стоит взбешенный Олег. Одет он, как всегда, в черный костюм с водолазкой, на шее поблескивает кулон с головой волка. «Доволен, тряпка? Добился своего, позволил девчонке нас остановить.» «Это Лера, — хочется сказать Разумовскому, но он не может вспомнить, при чем здесь вообще Лера, — твоя подруга. Не просто девчонка.» «И не первый раз уже,» — продолжает Волков. Он прямой, как струна, руки сложены на груди, взгляд пробирает до костей холодом. «Ничего без меня добиться не можешь, а слушаться не хочешь. Знаешь что? Разбирайся с этим сам, а я подожду, пока ты не одумаешься и не приползешь ко мне обратно.» Только не это. Серёжа зажмуривается, неуверенный, хочет ли он, чтобы Волков ушел или остался. То, что ему становится спокойнее, когда Олег не рядом — одна из тех опасных мыслей, которые Разумовский изо всех сил игнорирует. Когда он открывает глаза, Волкова в комнате нет, но за сенсорным столом в дальнем конце кабинета кто-то сидит. — Марго? — Проснулся! Я уж думала сотрясение, — на лице Литвиновой нет улыбки, а в руках она держит что-то черное, небольшое. Пистолет. — Марго, что за… — Извини за это, но я кэндо не занимаюсь, а поговорить нам нужно. Не делай, пожалуйста, резких движений, сядь на диван, и мы спокойно все обсудим, окей? Свободной рукой Марго берет со стола пульт и нажимает на кнопку включения. Проектор передает на стену видеозвонок — Серёже видно лицо Леры, кусок ее синего свитера и облупленную краску на стене позади нее. — Теперь объясни нам обеим, что это, блять, такое было? — Не знаю, что произошло, Марго, честно. Я провел презентацию, увидел эту новость про Гречкина, разозлился, расстроился, напился, вероятно. И теперь болит голова, только откуда эти раны — не помню? Я подрался с кем-то? — Лер, у меня просто злости не хватает, объясни ему, а? — Марго откидывается на спинку кресла, крутя в одной руке пистолет. Картина неожиданная, но гармоничная — маленькая Марго с пистолетом и остро подведенными стрелками, в белой блузке и черных твидовых шортах; Разумовскому хочется ее нарисовать. — Хорошо, Серёж, следи за руками, — Макарова поднимает раскрытую ладонь и начинает загибать пальцы. — Ты наорал на Марго после презентации. Ты спустился к охранникам и силой отнял у них пистолет. Марго позвонила мне и сказала, что ты собираешься убить Гречкина. Ты поехал к дому Гречкина, я тоже. Ты был сам не свой, не слушал ничего, что я тебе говорила, и мне пришлось тебя вырубить. Извини за челюсть. — Серёж, ты подумал, как я это журналистам объяснять буду? — возмущается Марго. — Ты напал на своих сотрудников, на охрану! Нам повезет, если они согласятся молчать за кругленькую сумму, а иначе, в лучшем случае, ты получишь репутацию наркомана, а в худшем… — Хорошо, Марго, я тебя понял. Но это был не я. Что-то не сходится. Разумовский знает, что это сделал Олег, он все видел своими глазами, но тогда почему костяшки разбиты у него? Если это Олег вырубил охрану и забрал пистолет, если это Олег отвез их к дому Гречкина — он же вел машину, ради всего святого! Серёжа ненавидит водить, его раздражают тысячи правил, которые нужно соблюдать одновременно, ограничения скорости и необходимость постоянно проверять зеркало заднего вида. Одним словом, водит обычно Олег, и сегодня — не исключение, Серёжа точно это запомнил. — Как это — не ты? Ты понимаешь, о чем мы тебя спрашиваем? — Понимаю. Но это был не я, — Разумовский, лишенный возможности жестикулировать в своей обычной манере, сжимает подушку в руках. Он делает глубокий вдох, решаясь. — Это Олег. Он только что был тут, почему ты его не спросила? Взгляд Марго смягчается. — Серёж, я понимаю, что ты видишь его во сне, и хочешь, чтобы сон воплотился в реальность, но… — При чем тут сны? Он был здесь, когда я проснулся. Марго, я знаю, что ты его не любишь, но ты же не можешь его постоянно игнорировать? На лице Марго сменяются несколько сильных эмоций сразу, но она берет себя в руки. — Серёженька, вопрос глупый, но ты же знаешь, что Олег погиб? — Мы все так думали, — кивает Разумовский и складывает руки в замок. — Но он вернулся. Теперь все хорошо. Я думал, вы знали. — Марго, — зовет ее Лера с экрана взволнованным голосом. — Мне приехать? — Нет, не нужно, солнце, — тон Марго подчеркнуто спокойный, как у заклинательницы змей. — Удачи на экзамене, а у нас все под контролем, правда, Серёж? Разумовский кивает, не до конца понимая, откуда взялось это напряжение в комнате. Он же только что озвучил давно известную, но очень хорошую новость: Олег жив и дома. Да, он изменился с их последней встречи, он не подпускает Серёжу к себе ни эмоционально, ни физически, но он, в конце концов, пережил очень многое, ему просто нужно время. Время. Главная странность: Разумовский не может вспомнить дату, когда Олег вернулся к нему из Сирии. По идее, Серёжа должен был обвести этот день в календаре и праздновать, как второй день рождения, но он не может вспомнить, когда это произошло. Он знает, что похоронка была ошибкой, и что Олега долгое время держали в плену, и все изменения, все странности, которые Разумовский изо всех сил старается не замечать, появились из-за как раз плена, ранений и войны. Все так, но дата… Он должен был запомнить эту дату. Марго сбрасывает видеозвонок, и лицо Леры исчезает с экрана. — Зай, давай ты еще раз это проговоришь, хорошо? Ты считаешь, что «Олег» вернулся. Серёжа кивает. Сомнений у него нет. Марго молчит почти минуту, что-то обдумывая. — Мы устраивали ему вечеринку по поводу возвращения? Просто я ее не помню. — Не устраивали, — виновато признается Серёжа. — Он запретил рассказывать вам поначалу, но потом он не отходил от меня ни на шаг, и скрывать это не имело смысла, так что я решил, ты все еще его ненавидишь и поэтому игнорируешь, просто не обращаешь на него внимания. Видно, что Марго стоит больших усилий удержаться от крика или чего-то такого. Пистолет в ее руке слегка подрагивает. — Ну, оставим наши с Олегом Давидовичем мелкие этические разногласия. Зай, а Лере ты говорил, что Олег вернулся? Она его подруга, она по нему скучает. — Олег сказал не говорить и ей тоже. — Поделишься, почему? — Ну, он считает, ты хочешь забрать мою соцсеть себе. Контрольный пакет акций, и все в таком духе. А Лера влюблена в Олега, и их встречи не нужны ни ему, ни мне, ни ей. Из уст Олега эти аргументы звучали гораздо лучше, чем из его собственных, но отступать уже поздно. Вид у Марго становится совсем потерянным. Она несколько раз пытается начать предложение, но замолкает на полуслове. — Я промолчу про совершенно беспочвенные подозрения в свою сторону, но, Серёж, ты же знаешь, что Лера — лесбиянка, да? — Мы это никогда подробно не обсуждали, — Серёжа пожимает плечами. — И заметь, это не я сейчас угрожаю своему боссу пистолетом, так что наши с Олегом подозрения насчет тебя не беспочвены. — Ладно, хорошо, — Марго кладет пистолет на стол и трет ладонями виски. — А у тебя ничего не щелкнуло, когда твой «Олег» начал вести себя, как мудак последний по отношению к тебе, и запретил рассказывать о своем чудесном воскрешении лучшей подруге, ммм? Правда в том, что у Серёжи как раз «щелкнуло», и не один раз. Были маленькие червоточинки, напоминающие ошибки в кодах: Олег никогда специально не доводил его до слез, Олег не уходил, когда Серёжа нуждался в нем больше всего, Олег никогда особенно не интересовался политикой. Серёжа, даже осознавая эти ошибки в коде, не старался их ни исправить, ни изучить. Каждый раз выбирая синюю таблетку, он искал обходные пути. Например: война меняет человека. Например: они уже не подростки, и если Серёжа так и не научился воспринимать критику без слез, то виноват он сам, а не Олег. Синяя таблетка означает Олега рядом. Альтернатива пугает сильнее, чем все его грубости вместе взятые. — Зай, — зовет Марго, вставая. Она прячет пистолет в задний карман шорт и кладет пульт от проектора на стол. — Ммм? — Я знаю, что ты не поверишь ничему, что я сейчас скажу, поэтому предлагаю тебе обратиться к фактам. Доступ к камерам в твоем кабинете имеете только вы с Олегом, больше никто. Это настройка по умолчанию. Пусть «Олег» попросит Марго-джуниор вывести запись со вчерашнего вечера. — Ну, хорошо, — неуверенно соглашается Серёжа. — Сейчас он вернется и все сделает. — Поскольку он меня, по твоим словам, недолюбливает, я уйду, но ты должен проследить, что Марго-джуниор слушается его приказов, обещай мне. — Ладно, обещаю. Марго оставляет его одного, но что-то подсказывает Серёже, что свободы передвижения у него все еще нет, и если он захочет выйти — снова окажется под дулом отобранного у охраны пистолета. Олег появляется почти сразу; Разумовский хочет спросить, как он прошел мимо Марго, и продолжила ли она его игнорировать, но ему страшно услышать ответ. — Олег, попроси Марго-джуниор вывести на экран вчерашние записи с камер. — Зачем они тебе? — холодно одергивает его Волков. — У нас много работы, если ты забыл. Гречкин, Зильченко, Бехтиев и остальные. Разумовский чувствует подступающие слезы. Это бесполезно — пытаться просить его о чем-то. Разозлиться в полную силу у Серёжи не выходит — маленький баг в системе, мысль о том, что Олег мог к нему не вернуться, пугает сильнее любых последствий. Гори этот Питер синим пламенем, если Олегу так хочется — со всеми картинами, мостами и дворцами, к черту. Он готов снова отпустить ситуацию, снова выбрать синюю таблетку. — Хорошо, я сам, дай мне минуту, а потом мы вернемся к твоим планам, обещаю. Олег отходит к картине Боттичелли, смотрит на Серёжу с холодом и осуждением. — Марго-джуниор, покажи запись после презентации. Разумовскому страшно до чертиков — он нарушил приказ Олега, тот явно не оставит этого просто так. Да и не нужна никому эта запись, зачем, это ничего не изменит, только разозлит его сильнее. На экране он, Серёжа, вслух планирует убийство Гречкина, а потом еще пару чиновников и бизнесменов. Кричит о том, что город болен, что эту заразу можно очистить только огнем. Олега в кабинете нет. Нет. Нет-нет-нет. Нет. Когда он переводит взгляд на настоящего Волкова, то видит вместо него Птицу. Старый (не)приятель ничуть не поменялся — ярко-рыжие волосы, ухмылка на узком лице, черные вороньи перья. — Ну наконец-то до тебя дошло, — Птица придвигается ближе, и Серёжа отшатывается, едва не падая с дивана. — Посмотри, чего мы достигли вместе. Стоило ли так от меня бегать? «Ты не помогал мне создавать соцсеть, — хочет сказать Разумовский, но голос его не слушается, — ты был мне не нужен все эти годы.» — Да-да, ты ж мой самостоятельный! — издевательски смеется Птица. — А потом твой ненаглядный умер в своей пустыне, пошел на корм жукам-скарабеям, и ты уже не можешь мне противостоять. Жутче всего то, что он прав. Птица прав, Разумовский ничего не может, у него больше нет сил. Какой смысл удерживать Птицу от разрушения города, в котором нет и никогда не будет самого родного ему человека? — Ты украл лицо Олега, — сквозь ком в горле выговаривает Серёжа. — Больше ты так не сделаешь. Я тебе не позволю. — Да? И как ты меня остановишь? Я весь во внимании. Горячие слезы обжигают щеки. Он прямо сейчас, в эту минуту, теряет Олега во второй раз, и если год назад ему казалось, что это убьет его, теперь он не сомневается. Под кофейным столиком обнаруживается пустая бутылка из-под шампанского, тяжелая, с золотым напылением. — Ты никого не убьешь. Разумовский швыряет бутылку в витрину, где под стеклом стоит скульптура. Саму ее, к счастью, не задевает, а Серёжа кидается к осколкам. — Ты никого не убьешь, — повторяет он, хватая осколок и приставляя его к шее. — Потому что я убью нас обоих. Кто-то хватает его за руки, но это не Птица — тот стоит сверху, его глаза сверкают желтым, а лицо искажается от ярости. — Разогнался, блять, а ну отпустил! — Марго дергает его, заставляя выронить осколок. Разумовский не слышал, как она вернулась, но сомнений в ее настоящести не возникает — хватка у Литвиновой неожиданно крепкая, синяки останутся. — Олега не было, — всхлипывает Серёжа, — он не вернулся. Признавать это вслух настолько больно, что он не сразу замечает пятна крови на белом рукаве Марго. Кровь не ее — это Серёжа успел порезаться осколком, но даже не почувствовал. — Зай, мы с Лерой найдем хороших врачей, пожалуйста, просто дай нам помочь, — Марго сама вот-вот расплачется, и от этого страшно вдвойне. Серёжа видел ее плачущей всего раз — в пятнадцатом году, из-за Скворцовой. — Не смей даже думать об этом! — шипит Птица. — Ты просто жалок. Ты не посмеешь! Ляжешь в больницу, и обратно тебя уже не выпустят! — И тебя тоже — не выпустят, — Разумовский улыбается сквозь слезы, и на лице Птицы мелькает страх пополам с отвращением. Они сидят в куче осколков, Марго обхватывает его обеими руками, укачивает, как маленького ребенка, но Серёже даже не стыдно. Олег мертв — второй раз, и ему не стыдно и не страшно. Ему больно.