белым цветом расцвести и улыбнуться

***

[за несколько месяцев до описываемых в главе событий, сентябрь 2007 года]

«По Шанхайским подвалам мы вернёмся опять, Пусть за окнами ночь — нас не будут искать, Нам с тобой по шестнадцать, а на улице май — Жаль, что это лишь сон.» Твин Пикс — По шанхайским подвалам ©

Рыжая макушка обнаруживается между знакомыми стеллажами с зарубежной классикой, около бумажной буквы «Л», приклеенной к полке для удобства поиска. Здесь тихо, душно и пыльно, и Серёжа в библиотеке один — Анна Александровна ушла куда-то в подсобку. Олегу кажется, что его шаги недостаточно бесшумные, но зачитавшийся Разумовский ничего не слышит. Подойдя сзади, Волков протягивает руки и прикрывает ему глаза, отгоняя мысль о том, что, возможно, он просто нашел повод лишний раз его коснуться. — Ай, ну ты дурак что ли, — ворчит Серёжа, не успев испугаться. Ворчит, но улыбается. Олег, стоя сзади, эту улыбку не видит, а чувствует. Волкова всегда поражал этот контраст: стоило кому-то постороннему попытаться завести разговор с Серёжей, он терялся и умолкал, словно воды в рот набрав, с трудом отвечал на прямые вопросы и кусал губы до крови. Наедине с Олегом он был совсем другим человеком. С Олегом он улыбался, спокойно отстаивал и объяснял свою точку зрения, генерировал идеи: находились выпавшие из гнезда птенцы, бездомные котята и щенки, которых срочно нужно было спасать, выдумывались истории с приключениями, пиратами и сокровищами, организовывались вылазки к заливу и в лес, да и «Венера сегодня ночью будет особенно яркая, Олеж, ну мы обязаны сбежать после отбоя и посмотреть!» И они сбегали — ну а какие могут быть сомнения, когда Серёжа использует против него свой умилительный лисёночий взгляд, да и Венера в самом деле невероятная — яркая и оранжевая, как новогодний мандарин в руке. Олег сначала удивлялся, а потом перестал — понял, что и сам он заново научился смеяться только с Серёжей. Олег убирает руки с лица Разумовского и выкладывает перед ним одну за другой три пачки ментоловых сигарет. — Вуаля. Ловкость рук и никакого мошенничества. — Вау, Олеж, спасибо. А что, были у него твои диски? — Серёжа наконец оборачивается, и видит лицо Олега. Упс. Нет, ну они, честное слово, сами нарвались. Олег именно сегодня пытался быть особенно дружелюбным. — Это что? — улыбка сползает с лица Разумовского. — Опять подрался?! Покажи. Олег не спорит; он садится рядом и позволяет себя осмотреть. Там и рассматривать-то нечего — ссадина на левой скуле и сбитые костяшки правой руки, мелочь, о которой и переживать не стоит, но Серёжа неумолим. Книга — Олег краем глаза успевает заметить, что это «Отверженные» — забыта. Волкова тянут в жилое крыло, в комнату, где в тумбочке между их кроватями уже лет пять скрывается набор первой помощи. Олег опускается на кровать, и Разумовский забирается рядом, садясь по-турецки. — Даже спрашивать не буду, что на этот раз, — заявляет Серёжа, смачивая ватку перекисью. — Бесполезно. — Мудрое решение, — вздыхает Олег. — Но там и правда нельзя было по-другому, честно. Мокрая ватка холодит кожу щеки, и оттого контраст с теплыми пальцами Серёжи кажется более ярким. Разумовский дует на ранку, видимо забыв, что перекись, в отличие от зеленки, не щиплет, а потом клеит пластырь. Сосредоточенно прикусывает нижнюю губу, выбившиеся из хвоста волосы лезут ему в глаза. Прядки хочется заправить за ухо, но они в спальне не одни — они никогда не бывают здесь одни, вот в чем, собственно, проблема, когда вы живете по десять человек в одной комнате. Волков и сам бы мог обработать ссадины, на нем вообще все заживает, как на собаке, но этот ритуал привычен и даже приятен им обоим. Закончив со скулой, Разумовский осторожно проводит подушечками пальцев по коже вокруг раны, вызывая — или это так ощущается на адреналиновой волне после драки — электрический заряд где-то между ребер, и переходит к костяшкам. Тут становится еще тяжелее, особенно когда Серёжа подносит его руку к лицу и дует на ранку. Олегу кажется, что крови в его теле внезапно становится очень много, и стучит она в ушах и в паху. — Серый, ну кончай шаманить, на ужин пошли. Он ожидает споров, но притихший Разумовский убирает пластыри и перекись, и в глаза не смотрит. — Извини, — выдыхает Олег. — Спасибо за помощь, но это правда мелочь такая. Завтра уже заживет, и следа не будет. «Я правда, правда очень ценю то, что ты для меня делаешь. Но… слишком близко, слишком ласково, просто слишком? И кто сказал, что это неприятно, очень приятно, но… Слишком.» После ужина они выходят во двор и успевают занять старые низенькие качели: малышню уже разогнали по комнатам воспитательницы, а шпана еще не пришла — те, как вампиры, обычно дожидаются сумерек. Серёжа катается, Олег его раскачивает, а самому как-то не хочется, настроения нет. Разумовский, разогнавшись до приличной амплитуды, откидывается на вытянутых руках назад, подставляя лицо солнцу. — Держись крепче, пожалуйста, а не как тогда, — ворчит Олег. — Ой, ну подумаешь один несчастный молочный зуб выбил, ну когда это было-то! — Было давно, но повторения не хочется, — парирует Волков. — Давай ограничим опасность в нашей жизни до необходимого минимума, мм? — Необходимый минимум — это то, почему ты подрался сегодня? Глубокий вздох. Нет, ну Олег именно сегодня пытался быть особенно дружелюбным. Со Славиком Сорокиным у него в принципе проблем не возникало, а вот с его школьными дружками из «домашних», у которых можно было выменять какие-нибудь диски или купить сигареты — продавцы во всех ларьках района детдомовских запоминали быстро и не продавали ни в какую — не факт. И шло все нормально, хотя обещанную «Арию» Волкову выменять так и не удалось. А потом Славик с «домашними» болтали о девчонках, да в таких выражениях, что Волков задавался вопросом, а нравятся ли они, девчонки, им вообще? Разве девочку, которая нравится, можно назвать «защеканка» или другими, еще более обидными прозвищами? Будь у Олега девушка — Волков трясет головой, заставляя заткнуться вкрадчивый внутренний голос, уточняющий, что не очень-то и хотелось — в таких выражениях он бы о ней никогда не сказал. А пересказ об их любовных похождениях и вовсе звучит со стороны, как охота или схватка, сафари, погоня. Эти разговорчики, вкупе с тем, что он успел почерпнуть о геях из телевизора, и приводят Олега к мысли, что у него к Серёже что-то другое, потому что с ним хочется осторожно и с заботой, и чтобы ему тоже обязательно понравилось. Ну, в самом-то деле, никто из них блестящие сумочки не носит, и гласные в речи не тянет, и пошлого в их общении ничего нет, а значит — и Олег в этом абсолютно уверен — набивающие оскомину юморески «Камеди Клаба» — не про них с Серёжей, правда же? Это совсем другое. Славик с друганами обсуждают девчонок, и все идет не худшим образом, как вдруг один из «домашних», кажется, Данька — он так редко появляется в школе, что Волков напрочь забыл, что это, на секундочку, их с Серёжей одноклассник — кидает предъяву лично Олегу. — А у тебя там че, Волчара? Так и бегаешь на поводке за принцессой своей истеричной? — Давно по ебалу не получал что ли? — интересуется Олег. Он пытается, честно пытается драться меньше — Серёжа каждый раз переживает, как в первый, да и шестнадцать — подходящий возраст, чтобы научиться решать проблемы не кулаками, а головой. — Нет, Волк, — вступается Славик, — я на твоей стороне, но вы с Серёгой и правда как попугаи-неразлучники постоянно, так что народ интересуется. «Серёгой» Разумовского зовут только детдомовские, и эта версия имени Олегу совершенно не нравится. Он слышит его, и что-то ноет в груди, что-то нежное и колючее; ну какой же он Серёга, если он — Серёжа, в крайнем случае Серый — это звучит менее интимно, укладывается в хрупкий стандарт мужской дружбы. — Серый — мой друг, — цедит сквозь зубы Волков. Для него странно и непонятно, что кто-то негативно воспринимает их с Серёжей дружеские прикосновения: он может физически ощутить, как вечно дерганный Разумовский успокаивается от самого простого контакта, от руки на плече или пары слов на ухо. Разве это не логично, что недолюбленный ребенок даже в пятнадцать нуждается в человеческом тепле и поддержке? Чего хочет сам Волков — это дело десятое, на лбу у него это не написано, а тогда что их, блять, не устраивает? — Да дружить с ним — это как дружить с девчонкой, а с девчонками дружить нельзя, — изрекает Данька, самопровозглашенный эксперт в делах любовных. — Волк, — с нетипичной для него осторожностью начинает Славик. — Ты не бесись, но так не дружат. Вот так, как вы — не дружат. — Да схуяли? — возмущается Волков. — Знатоки, блять, собрались, сектор «приз» на барабане! Разговор, а точнее перепалка, с этого момента быстро теряет логическую составляющую, превращаясь в обмен оскорблениями. Первому в табло прилетает Даньке — за мерзости про Серёжу, и хоть Славка и пытается их разнять, получается у него не очень. Второй друган Сорокина из «домашних» в ответ прописывает Олегу по лицу, вполне ощутимо, но не критично. Когда все заканчивается, Волков первым делом проверяет, не поломались ли серёжины сигареты, но с ними порядок, все пачки целые. Олег злится. Состояние это для него не новое, злость — его двигатель, и лучше всего у него получается делать что-то назло. Написать сложный тест назло? Дайте два. Пробежать норматив назло? Конечно, да. Подраться так, чтобы наутро все тело болело назло самому себе? А пожалуйста. Не эмоция, а горючее топливо для свершений. — Олеж…? — пока качели в полете, сложно распознать выражение лица Разумовского, но он точно не обижен, а скорее волнуется из-за его затянувшегося молчания. — Извини, задумался. Раскачать сильнее? — Давай. Была злость — и сплыла. Серёжа, его голос и слова все олегово топливо куда-то сливают, как будто и не было этой злости никогда. Магия вне Хогвартса, запрещенная причем. Волков и рад бы был эту функцию отключить, но от каждого касания, от каждого взгляда чуть длинее необходимого, у него в груди что-то расширяется, и места на злость там уже не хватает. Волков делает глубокий вздох, а Серёжа продолжает раскачиваться, запрокинув голову назад, и смотрит он по большей части на облака, а потом, под определенным углом, на Олега. Олег тоже смотрит: на открытое лицо с веснушками, на синие с отражением неба глаза — в ту долю секунды, когда качели замирают в верхней точке своего пути. Вокруг них двоих цветет то короткое мгновение перед закатом, когда солнце отражается от стен и окон, и воздух еще не персиковый или розовый, а насыщенно-желтый. Волосы Разумовского в этом свете какие-то совершенно волшебные, золотые, плывущие по ветру. Олег думает, что сейчас было бы очень просто наклониться, когда рыжик снова подлетит на качелях повыше, и клюнуть его в щеку или в губы, сделав вид, что на секунду потерял равновесие. Думает, но не целует. Только раскачивает его сильнее и смотрит, как Серёжа жмурится от солнца.

***

[за год до описываемых в главе событий, июль 2007 года]

«А люди любят И доказать это могли бы Для чего иначе людям карате и борьба? Люди любят Они кому-то дуют на ушибы, Температуру мерят поцелуями лба.» Дайте танк (!) — Люди ©

— Может, мы все-таки вернемся к уборке? — без особой надежды спрашивает Серёжа. В кабинет истории через открытые окна густой карамелью течет жаркий воздух, на улице градусов тридцать, но вместо того, чтобы прыгать с пирса в залив вместе с Олегом, он на весь день застрял в душном классе. Летом воспитанники детского дома «Радуга» живут одной целью — исчезнуть сразу после завтрака, чтобы не попасться на глаза воспиталкам, ищущим добровольцев для уборки. Стирка штор, очистка парт от жевачек и рисунков, мытье окон и полов — ассортимент впечатляющий, хорошо хоть больше не заставляют штукатурить стены; после того, как прошлым летом одна девочка надышалась асбестом, детей к краске не подпускают. — Разумовский, ты же прекрасно знаешь, что, пока не придет Марь Петровна и не начнет орать, они и с места не двинутся. Светка Липкина, со своей стороны окна, пожимает плечами, кивая на болтающих девчонок, рассевшихся на партах подвое и потрое. — Ну и начерта мы это сейчас моем? — Серёжа откладывает грязную тряпку на парту и садится на подоконник. — Если все равно не выйдем раньше? — Весомый аргумент. Светка следует его примеру, забираясь на противоположный край подоконника, болтает ногами, из-под форменной юбки мелькают колени. Волосы у Липкиной русые, глаза — карие, а выражение лица всегда такое, словно она что-то о тебе знает, но никогда не скажет, что именно. Серёжа молчит — свой дневной лимит разговоров не с Олегом он уже израсходовал. Они со Светкой не друзья, да и не общались никогда дольше пары слов, но ее подруга, Леночка, успела сбежать к заливу вместе с остальными счастливчиками, и Олег — тоже, так что Серёжа и Света на день оказались предоставлены сами себе. — Весело им сейчас, да? — тянет Липкина, выглядывая в окно. — Ну, тем, кто успел сбежать. Во дворе летает тополиный пух, липнет к чисто вымытому кусочку окна. В просвет между домами видно самый краешек липовой аллеи, а вот залив — нет, вид на него и на пустырь перекрывает новостройка. Сережа неопределенно угукает, прислушиваясь к разговорам в классе. Три девочки недалеко от них обсуждают что-то, хихикая, и на секунду Серёже кажется, что смеются над ним — ему всегда кажется, что смеются над ним — но сейчас он оказывается неправ. «Ну и как тебе? Мариш, рассказывай, я тебя умоляю!» «Мокро очень. Слюняво, и мы зубами стукнулись.» Девочки заливаются смехом, прикрывая рты руками. Светка снова вздыхает. — Вот везет людям, уже целовались. Нет, у меня подружка была, так она — в двенадцать, но мне кажется, это перебор. Пятнадцать — самый раз. А ты уже целовался? На первомайском концерте на тебя Иришка так смотрела… — Что? Какая Ира? — хмурится Серёжа. Ему приходится основательно напрячься, чтобы вспомнить, про кого она говорит. Весь первомайский концерт Серёжа смотрел исключительно на Волкова, который в этом году впервые принимал участие не как зритель, а как исполнитель. Он разучил простые аккорды старой военной песни и играл ее со сцены, и от одного вида Олега в белой рубашке и с гитарой, бедному Разумовскому стало совсем как-то нехорошо, какие уж тут Ирочки. — Не знаю, про какую Иру ты говоришь. И вообще — зачем с кем-то целоваться? Разве это так необходимо? Собеседница закатывает глаза. — Ну, как тебе угодно. Кстати, о концерте! Кто бы мог подумать, что Олежка умеет играть на гитаре! — Научился, — неопределенно отвечает Серёжа, внутренне содрогаясь от уменьшительно-ласкательного «Олежка». Разумовскому хочется сказать: «для вас — Олег Давидович, а не Олежка», но он знает, что злится несправедливо. Света — хорошая, учится на пятерки, читает дополнительную литературу, не спорит с учителями, ни над кем не издевается. — Красивый он, правда? Ну, Волков. Разумовский моргает один раз, другой. Удивительно, но он не задумывался о том, что Олег и в самом деле очень красивый? Он просто Олег, и это для Разумовского синоним всех прилагательных, означающих любовь: заботливый, преданный, нежный, успокаивающий, безопасный, ласковый, защищающий, внимательный, сильный, понимающий, и да, красивый, конечно, тоже. Светка, не дожидаясь его ответа, продолжает: — А девушка у него есть? Он просто скрытный такой, вдруг есть, а никто не знает. А на это что он должен ответить? Может, Липкина еще и записочку через него передать планирует? Будет не Серёжа, а почтовая сова. Разумовский шумно сглатывает и проводит пальцами по стеклу с противным скрипом, чтобы остановить поток ненужных сейчас мыслей. — Свет, может, ты сама спросишь? — Ты же его лучший друг, ты все про него знаешь! Если девушки нет, может мы с ним в киношку сходим как-нибудь на недельке… Делать тут все равно нечего. А какие фильмы он любит? — Про гонки и взрывы, я не знаю, — выдавливает Серёжа. — Сейчас такая жара, и в кино не лучше, может, подождешь с этим? Едва договорив, он с трудом удерживается от того, чтобы не стукнуть себя по лбу. Наитупейший предлог из возможных, но это все, на что его мозг в данный момент способен. Кино нужно каким угодно образом отсрочить, а почему — он не может пока сформулировать даже у себя в голове. — Ладно, — Светка с удивленным выражением лица пожимает плечами, когда выросшая на пороге Мария Петровна спасает Разумовского от дальнейших расспросов, поднимая крик. Уже поздно вечером Серёжа, уставший и непонятно чем расстроенный, пробирается в художественный класс. Этот кабинет всегда заперт, потому что за три года найти преподавателя администрация «Радуги» так и не удосужилась, но замок там совершенно детский, его любой второклассник взломает. Свет идет со двора, кабинет находится чуть ниже фонаря, и на подоконнике лежит маслянисто-оранжевый свет, а небольшая гипсовая скульптура на шкафу — голова Давида — смотрит как-то особенно злобно. В отражении стеклянной дверцы видно только его, серёжино, лицо. «Молчишь, ворона драная? Молчи дальше.» Разумовский вздыхает и трет переносицу. «Надеюсь, никогда тебя больше не увижу.» Ложь, он знает, что Птица никуда не денется. Как он появился, Серёжа не помнит, но после того, как в детский дом попал Олег, Птица долго психовал и говорил про Олега гадости. Разумовскому тогда хватило ума им не верить, и когда он перешел в среднюю школу, Птица прекратил повсюду за ним ходить, а появлялся по большей части в кошмарах, если Серёжа перенервничает за день. Олег приходит, когда в пачке остается только четыре сигареты — пачка последняя, надо ее растянуть хотя бы до конца месяца, летом все «домашние» на дачах, и выкупить сигареты не у кого. — Привет, Серый, — голос у Волкова не сильно радостный, больше виноватый. — Привет. Как погулял? — Странно. Скучно. Без тебя совсем не то, — чеканит Олег. Не подходит, думая, что Серёжа злится за побег, но это не так. — Олеж, не переживай, я бы и сам свалил. Меня же поймали у самых дверей, в последний момент, — чтобы доказать свои добрые намерения, Серёжа спускает ноги с подоконника, освобождая Олегу место, и протягивает ему сигарету. — Лучше расскажи, много народу на пляже было? — Да я ушел оттуда почти сразу, по городу гулял. Волков не садится рядом, только опирается о подоконник локтями и выглядывает во двор. За окном давно стемнело, но холода все еще нет, в комнату течет душный ночной воздух. Фитилек чужой сигареты вспыхивает, как маленькое отражение фонаря. — Я же принес тебе кое-что, — Олег лезет в карман и достает шоколадный батончик, — он немного подтаял, но… — Спасибо, Олеж, но откуда? Я думал, ты на мели сейчас. — На мели, — подтверждает Волков. — Странная история вышла, я возвращался в район, а там два хулигана у младшеклашки телефон хотели отжать. Даже драться не пришлось, за шкирку их дернул, за лом схватился, и они разбежались. А Дима, мальчик этот, мне батончик в благодарность дал, а ты карамель любишь, так что… — Спасибо, — Серёжа безуспешно давит улыбку, затем отворачивается к окну. Карамель и шоколад взрываются у него на языке фейерверком вкуса, и следующие минуты три он не думает ни о чем: ни о Птице, ни об Олеге, а просто кайфует. — Серый, а ты как день провел? — Мыл окна. Поразительно, на каком длинном болте они вертели нашу безопасность: открытые окна, третий этаж, и никого из воспиталок поблизости. — Ну, пока никто не выпадет, они не прекратят, главное, чтобы это были не мы. — Кстати, эм… Серёжа облизывает испачканные шоколадом пальцы, складывает шуршащую обертку в задний карман джинс и садится ровнее. Ну вот, сейчас. — Со мной сегодня Света разговорилась, Липкина. Спрашивала, занят ты или нет. — В смысле, помочь чем-то надо? — Нет, — Разумовский подтягивает футболку вниз, пристально смотрит на гипсового Давида и на книжки об истории искусств. — А, в смысле отношений? — догадывается Волков. — Я ей что, нравлюсь? — Вроде того. А еще девочки обсуждали… Короче, Светка спросила, целовался я или нет. И я подумал кое о чем. Серёжа трогает нижний шов футболки и чувствует торчащую нитку, не видит ее в полумраке, но все равно дергает, чтобы чем-нибудь занять руки. Сердце бьется о ребра и отдает в ушах, становится холодно и жарко одновременно. — О чем? — Волков поворачивает голову к нему, выпрямив спину. — Ты ведь тоже — нет? А Света тебя скоро на свидание позовет, лучше, если к тому моменту ты уже научишься. Поэтому я-подумал-мы-могли-бы-это-конечно-очень-глупо-но… — тараторит Разумовский. Олег в ответ на его бормотание улыбается. Не как волк, а больше как наглый рыжий кот перед сметаной. Улыбается и тушит сигарету, выбрасывает ее в пустую консервную банку. — Не знаю, я не думал об этом, — Волков приподнимает одну бровь, и его нерешительность полностью показушная, Серёжа чувствует это кожей, но не может понять, хорошо это или плохо. — А ты подумай — ну почему нет, мы же друзья, что в этом такого? Зато потом будешь уметь. Пока он ждет ответа, что-то в голове Разумовского становится на места. Он почти слышит щелчок, настолько эта мысль важная. Он может отдать его Свете, потому что рано или поздно это придется сделать, совет да любовь, пожалуйста, но первый поцелуй он заберет себе. — Окей, давай, — легко соглашается Волков. Спокойствие это напускное; он сжимает челюсти, и скулы становятся острее — маленький знак, который Серёжа замечает только потому, что знает друга всю сознательную жизнь. Олег придвигается ближе, становясь между ног сидящего на подоконнике Разумовского, кладет руки по обе стороны от его коленей. — Что, сейчас? — Ты уже не хочешь? — Хочу, — упрямо повторяет Серёжа. — Только тебе, не знаю, не мерзко? Это же обмен слюнями, в фильмах всегда так показывают… Я знаю, что сам предложил, но чужие слюни — это так странно. Негигиенично. — Ну, я тебя и не воспринимаю, как кого-то чужого, — замечает Олег невозмутимо. — Больше как продолжение себя, своего тела. Так что, если уж для поцелуев обязательны слюни, то они точно не чужие. Серёжа задумывается о том, что у него с синяками и ссадинами Олега та же схема — он воспринимает их как свои, даже самые мелкие и незначительные. Как с выпавшим молочным зубом, куда язык бесконтрольно лезет погладить и проверить пострадавшее место, вот так же Серёжа тянется проверить, убедиться самому, что с Олегом все хорошо после его постоянных драк. — Ладно, — Разумовский безмерно благодарен Вселенной за то, что сейчас темно, и его полыхающих щек не видно. — Ладно. — Еще на помидорах, я слышал, можно учиться, — Олег кладет ладони ему на колени и немного наклоняется вперед, — если ты передумал. — Глупость какая, — фыркает Серёжа. — Ты помидоры здесь видишь? И я не вижу. Они встречаются на середине. Губы у Серёжи липкие после карамели, но Волков не жалуется. Первый поцелуй смазанный и мокрый. Второй — более вдумчивый, медленный. Разумовский держится за воротник серой олеговой футболки, кожа под ней еще немного влажная от пота, и все в этом поцелуе кажется странным и знакомым одновременно. Ему неловко и приятно, а сердце стучит так, что Серёжа абсолютно уверен, что умер бы, если бы это был не Олег. Но это Олег, и все хорошо. После третьего поцелуя, самого долгого и осознанного, они возвращаются в комнату, а в пачке остается еще три сигареты. Четверка парней у дальней стены режутся в дурака, остальные спят. — Серый, я возьму твою футболку? — спрашивает Олег, откашливаясь. — Мои все стирку ждут. — Конечно, зачем спрашивать? Одна из особенностей детского дома — здесь не любят делиться вещами и одалживать деньги, не дают стрелять сигареты. Большинство, но не они с Олегом. У них общий быт сложился почти с самого начала, легко и просто, как дыхание. Им даже в глубине души не жалко друг для друга ничего: ни красивых фломастеров, ни лишнего свитера, ни редкой сигареты или конфет. Олег быстро скрывается в душевой, а Серёжа расстилает постель под аккомпанемент так и не успокоившегося сердцебиения. Он думает, что с удовольствием перебирался бы холодными ночами к Олегу под его тёплый как печка бок. Они делали так в детстве во время грозы и еще в одну очень холодную зиму, когда спальни не прогревались даже днем, а одеял им новых не выдавали, и не замерзнуть ночью можно было только в обнимку. Но им в ту зиму было не больше двенадцати, и с того момента много чего изменилось — не столько в их отношениях, сколько в сознании их соседей. Серёжа был и оставался лучшим в классе по математике, но высчитать, на каком расстоянии они с Олегом должны находиться, чтобы приютская шпана не посчитала это «пидорским», так и не смог. Из душа Волков возвращается спокойным и расслабленным, а проходя к своей кровати, взлохмачивает Разумовскому волосы. Мятая Серёжина футболка, на несколько размеров больше, и на Олеге сидит достаточно свободно, белая ткань кажется желтой в свете лампы картежников. Перед тем, как провалиться в сон, Серёжа неожиданно вспоминает родителей. Точнее, их он почти не помнит, зато помнит комнату с белым трюмо и угол за креслом, где хранились его игрушки. Ярче других вспоминается большой плюшевый заяц с кнопкой вместо одного глаза, с серо-голубой пушистой шерсткой. Удивительно, как работает человеческая память. Позже, Серёжа с трудом мог вспомнить лица и имена родителей, но этот угол, и узор на кресле — кофейного цвета розы на темном фоне — и зайца, и застывшую на солнечном луче пыль, от которой хотелось чихать, Разумовский помнит хорошо. Когда он попал в детдом — лет в пять, если верить воспитательницам — зайца почти сразу отобрали, это Серёжа запомнил отлично, а дальше память была какой-то выборочной. Задирающие его мальчишки, мерзкая каша с комочками, порванные рисунки, какой-то случай с собакой и пожаром, о котором сам Серёжа почти ничего не помнил, зато Птица — помнил и мерзко посмеивался из зеркала в общей ванной. Бесконечные домашние задания, хихикающие одноклассники, ночные кошмары с воронами и Птицей — не память, а сплошной туман лет до девяти. Потом он помнил только Олега.

***

«Город расколется на мириады зеркал Рвутся в любовных пожарах петарды сердец Стенка за стенкой, душа, за душою тоска Тянет в болотную топь заколдованных мест Я же тебя никогда никому не отдам Пело сердечко и плакали гордые льды Наши тела бы могли отыскать по следам Если бы мы не забыли оставить следы» Порнофильмы — Я так соскучился ©

Кусок заброшенной железной дороги ведет прямо, по небольшой насыпи и до оврага. Летом там цветут высокие лиловые и розовые люпины, пробиваются прямо между ржавых рельс и прогнивших деревянных шпал, а сейчас, в апреле — только трава с редкими цветками медуницы. От оврага до их любимой заброшки всего минут пятнадцать ходу, а для первых по-настоящему весенних солнечных дней лучше места и не придумаешь: тихо и свежо, а на лестнице такая акустика, что дух захватывает. Они идут молча, Серёжа — с полупустым рюкзаком за спиной, а Олег — с гитарой в футляре — вынес из музыкальной комнаты под предлогом репетиции к концерту, и даже не соврал. Просто не уточнил, что под концертом подразумевался не тот, что к 9 мая, а частный, для одного-единственного зрителя. Когда они добираются до заброшки, половина здания уже в тени, но на крыше, там где сохранились куски сланцевого покрытия, температура, как на пляже. Они достают из тайника черный в зеленую клетку плед, найденный еще прошлой весной в куче барахла в подвале «Радуги» и заботливо отстиранный втайне от воспитательниц, расстилают его на солнце и укладываются загорать. Ну, в случае Серёжи это значит засунуть нос в книжку про компьютерные коды, а в случае самого Олега — заснуть и потерять несколько часов из жизни. — Олеж, вставай, — тормошит его Разумовский непонятно сколько времени спустя. — Лицо обгорит, будешь ходить, как вареный рак. — На меня загар ровно ложится, — сквозь сон замечает Олег. Открыв глаза, он моргает, дожидаясь, пока мир вокруг потеряет сине-зеленые оттенки. — Обгораешь обычно ты. — И другие очевидные факты к этому часу, — хмыкает Серёжа. Он встает и подходит к краю крыши, раскидывает руки. Ветер треплет рыжие волосы. Олег же борется с желанием сгрести его в охапку и оттащить от края обратно на нагретый шершавый настил. Из соображений безопасности, конечно. Наконец, Разумовский поворачивается к нему и щурится от яркого солнца. — Ты обещал мне концерт, пошли на лестницу. Окей, с этим аргументом не поспоришь. Они забирают с собой плед и спускаются на несколько этажей вниз. — Замерзнешь — скажи, пойдем обратно на крышу греться, — предупреждает Олег, настраивая гитару. Волков садится на середину лестничного пролета, а Серёжа — на пару ступеней ниже, так, чтобы пледа хватило обоим, и никто не сидел на холодном. Принесенная с собой сладкая газировка щиплет язык апельсиновым вкусом, через выбитое окно на лестничную клетку ложатся солнечные кляксы и проникает ветерок. Олег знает, что все мысли его рыжика сейчас занимает учеба — он и так с трудом вытащил Разумовского в законный выходной из библиотеки, и он, конечно, гордится: и серёжиными оценками, и олимпиадами, и конкурсами, безмерно гордится, но отдыхать ведь тоже надо. Он начинает с того, что играл уже много раз. Ария, Кино, Сплин, Наутилус Помпилиус. Дважды повторяет песню для концерта, и с чувством выполненного долга забывает о ней до конца дня. Серёжа слушает, привалившись спиной к стене, подпевает, если знает слова. Минуты тянутся, тонут в аккордах, застревают между струн. Солнечные кляксы перемещаются влево, незаметно, но неумолимо. У него, Олега, был план на сегодняшний день, заготовленная речь и большие надежды, но разговор между песнями течет так комфортно, что ему не хочется ничего портить. Разумовский, впервые после окончания весенних каникул, расслаблен и спокоен, не кусает губы, не мучает рукава свитера. Улыбается, когда Волков начинает играть знакомые ему песни, узнает их с первых нот. Для Олега, положа руку на сердце, такое положение вещей почти идеальное. Почти, потому что быть другом замкнутого Разумовского — огромная удача, но выбросить из головы мысли о том, что еще могло бы быть между ними, никак не получается. Надежды на это так много, что она угрожает перелиться выше ватерлинии и затопить их уютную тишину какой-нибудь непоправимой глупостью. — Вот эту ты еще не слышал, садись поудобнее, — наконец решается Волков. Серёжа подтягивает колени к себе и в два глотка допивает газировку. Пряди рыжих волос скрывают его глаза и уголок улыбки. Волков откашливается, на пробу трогает струны. Разговоры — это к мистеру Дарси, Болконскому или кого там считают идеальным мужчиной? Олег умеет драться и немного — петь. А значит, он споет. «Мой прокуренный голос, твои тёплые губы, Нам так нравится мёрзнуть, нам не нравятся клубы, Ну конечно уверен, забери моё сердце, Его хватит на долго, чтобы согреться.» Серёжа узнает мелодию с первых нот: они слышали эту песню в торговом центре, и Олег запомнил, что Разумовскому она понравилась, хотя сам такое не слушает. «Недовольны прохожие, что мы ярко одеты, Я бы дал им по роже, но сейчас не до этого.» Смешок. Серёжа поворачивает голову, и его улыбка становится шире. Пока это просто песня, но если… К черту, думает Волков и меняет местоимения в припеве. «Плакали, плакали батареи и трубы, Я целую, целую твои нежные губы. И мало ли, мало ли, что подумают люди, Я такого как ты никогда не забуду.» Он смотрит на струны, на свою руку и отколовшийся кусок штукатурки на серой стене. Делает вид, что полностью сосредоточен на исполнении. «Знаешь думать и париться — бесполезная тема, Мы с тобой поднимаемся по лезвию в небо, И не хочется сдержанным быть и обыкновенным, Когда ты это бешенство запускаешь по венам.» Петь с каждой строчкой становится все сложнее, дыхания не хватает, в горле стоит комок сбивчивых извинений, готовых сорваться с губ. Со стороны Серёжи не доносится ни звука, а смотреть Олегу, честное слово, страшно. «Плакали, плакали батареи и трубы, Я целую, целую, твои нежные губы. И мало ли, мало ли, что подумают люди, Я такого как ты никогда не забуду.» Нервы — Батареи © Песня заканчивается, и у Олега больше нет причины не смотреть на Разумовского. Когда он поднимает взгляд, Серёжа сидит в той же позе, только мнет старый фиолетовый свитер в кулаках. На щеках румянец перекрывает бледные веснушки, в широко распахнутых глазах — надежда, тысяча вопросов и пронзительная синева. — Ты сейчас шутишь или серьезно? — Не шучу, Серёж, — мягко отвечает Волков. Серёжа с шумом вдыхает воздух, но ничего не говорит. Олег ставит гитару к стене и складывает руки на коленях, пульс стучит в кончиках пальцев. — Помнишь, прошлым летом мы только учились и… Выходит, мы теперь умеем, но я все равно хотел бы тебя поцеловать, — он неопределенно дергает плечом. Как люди это делают в фильмах? У них что, канал связи с космосом, по которому им передают нужные для таких ситуаций слова? Ладно, правду он сказал, теперь самое время долго и искренне убеждать его рыжика, что между ними ничего не изменится, если Серёжа захочет остаться друзьями. Олег не успевает даже начать свой монолог — Разумовский выпрямляется и в следующее мгновение оказывается прямо перед ним, на расстоянии выдоха. Он наклоняет голову немного вбок; движение напоминает Волкову о лисёнке с иллюстрации потертой библиотечной копии «Маленького принца» Сент-Экзюпери. Посмотреть Серёже в глаза в эту секунду страшнее, чем наткнуться на гопников в подворотне, чем прыгать с пирса на камни, чем просыпаться от кошмаров про ту самую автокатастрофу. — Олеж, — выдыхает Разумовский почти неслышно, но и этого хватает, чтобы пропустить через тело Олега разряд, по ощущениям, в пару сотню вольт. Подняв взгляд, он видит открытое серёжино лицо, его слабую, но бесконечно драгоценную улыбку, усилившийся румянец. Видит, и не может ничего ни сказать, ни сделать — с ним никогда такого не было. Слава богу, думает Волков, когда Серёжа целует его первым, по-настоящему. Слава богу, потому что Олег, упертый до безобразия, молчал бы до последнего. Молчал бы и защищал Серёжу от всего: от себя — в первую очередь. Этот поцелуй не похож на те прошлогодние, тестовой версии. Этот поцелуй — как новый язык, который они выучили вместе, как новый способ передать другому цветущее в груди чувство, теплое и оранжевое, как послевкусие апельсиновой газировки на губах. Разумовский обнимает его за шею немного неуклюже, но Олег и сам ничуть не лучше — одной рукой он запутывается в серёжиных волосах, другой придерживает его за талию. Ближе уже некуда, но Серёжа так не считает, прижимаясь к нему еще сильнее. Они только каким-то чудом не падают с лестницы и не роняют вниз гитару, совершенно не осознавая ничего вокруг, кроме друг друга. Господи, это… Отстранившись, Серёжа ловит ртом воздух, дышит часто, пытается пригладить растрепавшиеся рыжие прядки. Тогда Волков бережно обхватывает его лицо ладонями — щеки у Серёжи красные-красные, уши под кончиками пальцев горят — и притягивает его ближе. — Теперь послушай. Я в любом случае поеду с тобой поступать в Москву, хорошо? Даже если это не сработает, то мы все равно будем друзьями на всю жизнь. Лучшими. Серёжа медленно кивает, не до конца понимая, зачем проговаривать такие простые истины. Но Олегу, который наслушался от приютской шпаны достаточно историй про то, как их девушки пытались удержать парней любыми способами и средствами, важно повторить. Он вообще много чего наслушался. — Ты все еще мой лучший друг, Олеж, — тихо отвечает Разумовский. — Но мне кажется, что я никого в мире, кроме тебя, больше никогда не захочу целовать. От этих слов Олега распирает солнечным и лучистым счастьем, от облегчения перехватывает дыхание, губы расплываются в глупой улыбке. Серёжа улыбается в ответ. Берет его за руку и переплетает пальцы.

***

[два месяца спустя]

«Воля в кулаке, мысли в разные стороны По моей комнате гуляют черные вороны На потолке чувства одинокие собраны Они с грохотом падают мне на голову Не сошел с ума, и вполне осознанно — Я вдыхаю этот яд вместе с воздухом Туман не уходит с возрастом Я ищу, я кричу охрипшим голосом.» Нервы — Вороны ©

Жесткий воротник рубашки душит за шею. Рубашка синтетическая, от нее все тело чешется, в пиджаке жарко, но снимать его не разрешают. Мария Петровна короткими крикливыми приказами делит выпускников на группы по кабинетам. Информатика, география, литература — предметы, которые мало кто выбирает для сдачи, и тем не менее, в набитом людьми коридоре душно и жарко. В толпе незнакомых учеников других школ, Серёжа выхватывает лица Липкиной и Сорокина, пишущих сегодня литературу и географию соответственно. Олега нигде нет, хотя он обещал отпроситься с подработки и прийти к началу. Может, так даже лучше: Разумовский сегодня не в лучшей форме, невыспавшийся и раздраженный, держащийся исключительно на амбициях и энергетике. Птица, проснувшийся от спячки из-за бессонной ночи и дикого нервного напряжения последних недель, мерзко хихикает, сообщая, что Олегу и правда лучше без него. Жесткий воротник синтетической рубашки давит на шею, руки потеют, сердце колотится. Его запястье вдруг обхватывает чья-то рука, и Серёжа вздрагивает, резко оборачиваясь. Волковское объятие в толпе — крепкое, но короткое. Серёжа чувствует быстрый поцелуй на макушке, и Олег нехотя отстраняется. — Серый, ты как? Разумовский мотает головой, неспособный на полноценное предложение. Его трясет, в груди противное ощущение тяжести, и ни одного типа заданий по информатике в голове не осталось. Олег, не дожидаясь ответа, уводит его в туалет. — Я опоздаю на ЕГЭ, — слабо возмущается Серёжа, не делая никаких попыток вывернуться. — Не опоздаешь, еще почти двадцать минут, — бросает Олег через плечо. Он останавливается, только закрыв за ними дверь туалета, и добавляет уже громче, — Если тут кто-то есть, выметайтесь прямо сейчас, второе предупреждение прилетит в ебло. Из кабинок — ни звука. Расстегнув две верхних пуговицы на рубашке, Серёжа склоняется над раковиной, включает холодную воду и умывает лицо, но тяжесть в груди никуда не исчезает, руки мелко подрагивают. Отвратительно, отвратительно, почему именно сейчас…? В зеркале скалится Птица, хохочет Серёже в лицо и корчит рожи отражению Олега, стоящего у него за спиной. Разумовский зажмуривается, с силой отшатывается от раковины, едва не падая, но упасть ему не дают. Он сейчас хуже тряпичной куклы: Олег осторожно подсаживает его на подоконник, придвигается ближе и позволяет уложить мокрое после умывания лицо себе на плечо. — Бля, Серёж, ты же олимпиадник, — Волков поглаживает его по волосам, — ты же все равно напишешь лучше всех. — Я знаю, — выдыхает Разумовский ему в свитер. «Но легче мне от этого не становится.» — Слушай, Серый, я это еще не проверял нигде, но давай кое-что попробуем? — Ну, давай, — Серёжа поднимает голову с его плеча и пытается заставить свое тело сидеть прямо. Частично получается. — Тебя сейчас сильно захлестывает тревожность, так? — Нет, конечно, — язвит Разумовский, — я просто слишком люблю экзамены, аж потрясывает от радости. Он поднимает руку в качестве доказательства, но Волков перехватывает ее и целует в центр ладони. — Тупой вопрос, конечно. Я к тому, что это телесное ощущение; твой организм, он умный, он включает программу «бей или беги», потому что думает, что ты в опасности. Снять это состояние можно, если реально побегать, но есть и более простой вариант. Олег хмурит брови, вспоминая что-то. — Ты должен «продышать» эту эмоцию, или как-то так. Вдох на четыре счета, не задерживая дыхание, выдох на восемь, и так пятнадцать раз. Может немного голова закружиться, но это ничего страшного, я здесь, хорошо? — Хорошо. Первые несколько вдохов и выдохов Серёжа повторяет за Олегом, а потом начинает считать у себя в голове. Это сложнее, чем кажется, особенно на выдохе, а после шестого повтора голова действительно начинает кружиться. Закончив цикл, Разумовский двигается вперед, обратно в руки Олега, и с удивлением понимает, что тяжесть в груди становится меньше. Нет, ему все еще до чертиков страшно завалить любимую информатику и никуда не поступить, но физически он чувствует себя уже не так плохо. Пальцы Олега, массирующие ему кожу головы, этому способствуют, и хотя им обоим жарко, никто не отстраняется первым. — Где ты этому научился? — Прочитал, — уклончиво отвечает Волков. — Где? — Ну, в нашей библиотеке, в разделе книг про здоровье. Их все равно никто не читает. — Но ты же ненавидишь библиотеки! — изумленно выдыхает Разумовский. — Зато тебя люблю, — пожав плечами, Волков размыкает объятие и заглядывает ему в глаза, придерживает за плечи. — Голова еще кружится? Вместо ответа Разумовский притягивает Олега к себе и оставляет быстрые легкие поцелуи по всему его лицу — целует в нос, лоб, щеки, скулы. Они подходят к кабинету за пять минут до начала. Наблюдателей еще нет, и Мария Петровна с квадратными глазами бегает по коридору, посылает нервных учеников по каким-то поручениям. Здесь так же душно, как и раньше, но теперь рядом Олег, скрывающий его от половины толпы. — И если снова накатит, подумай о том, как мы собираемся проводить выпускной, — вполголоса говорит ему Волков. — Мы посидим немного с этими додиками, а потом сбежим с вином гулять по крышам — я нашел одну особенно крутую, с нее развод мостов и даже «Алые паруса» будет видно. Красота. Из-за плеча Олега вдруг вырастает Данька, внезапный, как крапивный ожог, и такой же неприятный. — Че за проводы, Волков? Девки совсем давать перестали? А он везде рыжий, псих твой? Да какого черта? Они в толпе, под носом у Марь Петровны, а этот уродец все не угомонится. Олег медленно разворачивается в сторону ржущего Даньки, но Серёжа перехватывает его руку. — А, так тебе завидно, что ты своим друзьям нахуй не сдался? Раз больше некому, попроси вежливо, и мы с Олегом можем пожелать тебе удачи на экзамене, нам не сложно, правда? — Завидуй молча или съеби отсюда, не хочу пачкать рубашку из-за такого таракана, — подхватывает Олег. Они передвигаются чуть дальше от кабинета, находят свободный кусок стены. — Здорово ты его, — улыбается Волков. — Бессонница и энергетики делают людей отчаянными. Серёжа вертит в руках две гелевые ручки, надеясь, что от жары и температуры его тела они не потекут и не испортят ему все бланки. — Расскажи еще что-нибудь, — просит Разумовский, — отвлеки меня. Ему не хочется сейчас думать ни о чем сложном, ни о чем взрослом. Поступление, очередь на квартиру, вступительные экзамены в Москве, переезд, общага, бесконечная погоня за документами, печатями и подписями, которая придумана не для людей, а против них. Олег это чувствует. Он говорит не о чем-то масштабном, вроде выпускного и пугающего будущего, а про планы на сегодня и на завтра. Говорит о том, что после серёжиного экзамена они пойдут купаться в заливе, холодном даже в такую жару. Говорит о том, что под их заброшкой скоро созреет крыжовник и черная смородина, и что они пойдут гулять в яблоневый сад, и что все у них обязательно будет хорошо.