белым цветом расцвести и улыбнуться

***

«Черемуха белая переболит в груди Чего ж мы наделали? Сколько же лиц в крови? Вздохи под окнами, может быть, им нету цены Но до чего же жестокие, выучит здесь каждый свои Уроки любви» Порнофильмы — Уроки любви ©

Ему стоило послушать Серёжу. Олег проговаривает эту мысль про себя раз за разом, как заклинание. Руки потеют, в машине пахнет приторным ванильным ароматизатором, в котором больше бензина, чем ванили, и пить хочется страшно — апрель в этом году какой-то совершенно не питерский, жаркий до духоты. Серёжа ведь просил его не ехать — не потому, что он не может прожить три дня без олеговых кулинарных побед, хотя это тоже достойный аргумент — а потому что «предчувствие, Олеж, и история какая-то мутная, разве ты ему что-то должен?». Славка объявился и правда очень внезапно: написал, что нужна помощь, кулаками помахать и получить за это вполне заманчивую сумму денег, и Олег не смог ему отказать. Друзьями их назвать было сложно, но из всей детдомовской шайки Славка вызывал меньше всего неприязни, а в старших классах иногда помогал достать пачку-другую ментоловых сигарет, которые нравились Серёже, или записи концерта Арии, которые нравились Олегу. Решающим аргументом стало то, что они с Серёжей давно не навещали жильцов, которым сдавали свои малюсенькие — подарок от щедрой государственной машины на восемнадцатилетие — квартиры в аварийных хрущевках на окраине Питера, а проверять их, честно говоря, стоило — контингент там жил не самый благонадежный. Олег, пообещав убить двух зайцев одной поездкой и вернуться к серёжиному экзамену, укатил из Третьего Рима в Северную Венецию, обняв Разумовского на прощание так сильно, что у обоих перехватило дыхание. Ему стоило послушать Серёжу. Ему стоило послушать Серёжу. — Эй, да чего ты весь на измене? — к нему обращается один из «старших», с внешностью Антибиотика из «Бандитского Петербурга». — Первый раз, что ли? — Нет-нет, стрелки для него — дело привычное, — вступается Славик и толкает его локтем под бок — не проговорись, мол. — Я же говорил, человек надежный, не болтливый. В машине жарко, и едкий запах пота, смешавшись с удушливой ванилью, проникает, кажется, в самые легкие. Олег, чтобы не потерять остатки рассудка, в деталях пытается вспомнить запах серёжиного шампуня — он мятный, свежий до остроты, холодный. Волков ехал в Питер «помахать кулаками» и увидеть старого почти-приятеля, а оказался в одной из неприметных черных машин, до отказа набитой криминальным элементом. Казалось бы, все эти братки и стрелки должны были остаться в неспокойных девяностых, но одна вот выпала и на его долю. Ствол в руках тяжелый и гладкий. Олег вспоминает, как однажды на майские праздники воспитательницы отвели их всех в парк аттракционов, и у него особенно неплохо получалось стрелять в тире. По набранным очкам он выиграл странного коричневого ежа с торчащими во все стороны колючками, но работница тира, видно, сжалилась и отдала ему игрушку побольше — плюшевого лисенка с белой грудкой, тут же подаренного повеселевшему Серёже. Олег сжимает в потеющих руках оружие — настоящее, скользкое — морщится от заигравшего в машине шансона. Славик ободряюще ему улыбается, но ответной улыбки не получает. Олегу кажется, что он попал на съемки старого бандитского сериала, в неудачные дубли — все кажется глупым, карикатурным. Голос по радио гнусавит что-то воровских понятиях, «старшие», расчувствовавшись, подпевают. Когда они приезжают на место, все идет по плану, но по такому, как в песне Гражданской Обороны про плесень и липовый мед. Все идет по плану, все летит к чертям, «старшие» с обеих сторон конфликта кроют друг друга матом, потом начинается стрельба. Олег выпускает пять пуль — несколько попадают в одну из машин, часть улетает за спины дерущихся. Плюнув, отбрасывает ствол в сторону и заезжает одному из нападающих кулаком по лицу. Получает по лицу. Не пистолет, и на том спасибо. Славик теряется, чужих и своих не различить, все в черных куртках, как из матрицы. Звук сирен перекрывает крики раненых и суматошные выстрелы, а потом приезжают менты. Олег успевает скрыться, уже из-за густого кустарника наблюдает, как задерживают Славку и еще парочку парней его возраста, как отпускают «старших», и те уезжают на черных машинах, как помогают раненым. Он ловит попутку и едет в славкину общагу, отсидеться. Соседка по блоку, увидев его разбитый нос, ахает и бросается за ваткой с перекисью, делится шпротами и бездрожжевыми хлебцами, пускает в общажный душ. Оставшись один, Олег устраивается у окна с сигаретой и звонит Серёже. В голове пусто, звонко, как будто чужой кулак выбил оттуда всю дурь и оставил только искрящий адреналиновый приход. Интересно, что даже в самом сердце перестрелки, страшно Олегу не было. Глупо — да, но не страшно. Голосом Разумовского можно бить бокалы — в минуты сильного волнения он всегда становится тонким и высоким, прерывистым. «Олеж, господи, ты живой? Олег?!» «Живой, Серёж, ну конечно живой,» — переживает, дурак. Как будто не знает, что нет на земле такой силы, которая разорвала бы то, что по живому сшито. Пара-тройка недобитых любителей шансона и их игрушечные пушечки уж точно не справятся. «Ты не ранен? Может, ты в больнице?» — уже тише зовет Разумовский, привычно успокаиваясь от его голоса. «Не ранен, — спокойно рапортует Олег. Думает, что надо не забыть застирать кожанку и футболку, на них кровь из разбитого носа попала. Это все — потом, сначала надо успокоить Серёжу — переволновался, бедный, надумал себе невесть что, — не в больнице. Сижу в общаге, скучаю. Завтра съезжу на квартиры, вечером — на автобус, успею к твоему экзамену.» «Точно?» «Конечно, Серёж. Все в порядке.» «Олеж…» «Что, родной?» «А давай, когда я диплом защищу, эти квартиры продадим и купим одну побольше, ближе к центру?» До защиты Серёже еще целый год, два семестра, а магистратуру он себе присмотрел в Питере. Олег к городу не привязан — особенно к Москве, где ритм такой бешеный, что вместо обычных осадков впору распрыскивать успокоительные капли. Шиномонтажки и стройки есть везде, а Сергей Дмитриевич Разумовский — один в своем роде. «Идея отличная. Обсудим подробнее, когда я вернусь, да?» Серёжа счастливо выдыхает прямо в трубку. Неужели боялся, что после всех этих лет, приютских и общажных, Волков не захочет заводить с ним общую квартиру? «Расскажи про свой день,» — просит Олег, закрывая глаза и откидывая голову на оконную раму. Нос пульсирует от удара, но, кажется, не сломан. Волков улыбается, слушая, как Серёжа фырчит о дебильной экономике, портящей ему кровь весь семестр. В шутку предлагает разобраться с его преподом тихо и без свидетелей, на что получает громкое шиканье и ответ: «Совсем дурак, да? Проблем с законом только не хватало. Ты же правая рука будущей медийной личности, надо соответствовать!» Серёжа, довольный собственной шуткой, смеется, а Олега его слова режут как-то особенно глубоко. На куртке еще кровь не засохла, вот он какой — правая рука мировой знаменитости. В горле горчит, от шпрот, наверное, несвежие были. «Олеж, точно все в порядке? — спрашивает притихший Серёжа. — Я соскучился, и Марго тоже, но она отмалчивается.» «Точно все в порядке. Скучаю.» «Олееж…» Волков скалится в трубку — эту интонацию он знает слишком хорошо. «Что, чудо мое?» «А ты один сейчас?» Олег оглядывается по сторонам. Общажная кухня никогда не бывает пустой долго, а в комнате Славки сосед, и без того недовольный его, Олега, приездом. «А то знаешь, — продолжает Серёжа своим сладким притворно-наивным голоском, — на мне сейчас только твоя футболка, та серая…» Э, нет. Для секса по телефону на подоконнике общажной кухни Волков еще не опустился. Или не эволюционировал — это как посмотреть. «Давай лайт-версию, — решает Олег. — Закрой глаза. Закрыл?» В ответ Серёжа утвердительно хмыкает в трубку. «Я медленно подхожу к тебе со спины, горячо дышу в шею, нажимаю на кнопку выключения твоего четыреждыблядского ноута, захлопываю крышку…» В трубке раздается смех, но Волков только шикает на собеседника. «Не ржи, я не закончил. Так вот, потом забираю твои конспекты и отдаю их на растерзание Марго, утягиваю твою замерзшую тушку под одеяло, а ты не споришь, только очень эротично зеваешь…» «Волче, заебал, ну нормально я сплю!» «Повтори это еще раз и постарайся не заржать, — миролюбиво предлагает Олег, и к концу фразы хохочут уже оба. Они говорят еще несколько минут, обходя по кругу старые темы. Все хорошо, скоро приедет, очень любит и очень скучает. За окном рыжее солнце касается крыши соседнего корпуса, и жара, мучившая его весь день, начинает отпускать. Олег обещает себе по возвращении заняться квартирным вопросом. Дело это небыстрое, а за год, пока Разумовский будет сражаться с дипломом, он как раз успеет. А потом — родной Питер. Серёжа дышит Петербургом, а Олег дышит Серёжей, и на город ему всегда было глубоко наплевать, но эти улицы и музеи заставляли Разумовского улыбаться, а когда они вдвоем, школьниками еще, стояли на набережной в свете разводных мостов, глаза у него блестели таким восторгом, что щемило сердце. Адреналина больше нет, и синяки начинают болеть с новой силой. Ему стоило послушать Серёжу. Конечно, стоило. Дурак, переиграл в стрелялки, пересмотрел забугорных боевиков и отечественных, сомнительной морали, около-бандитских сериальчиков. Дурак, и тем не менее — страшно не было, а как адреналин накатил — все вокруг ярче стало, живее. На улице темнеет, как по щелчку. От вечерней прохлады жжется раздраженное сигаретами горло. Где-то на нижних этажах общаги включают музыку, и Олег выстукивает знакомую мелодию пальцами по стеклу. «И две тысячи лет война Война без особых причин Война — дело молодых Лекарство против морщин Красная-красная кровь Через час уже просто земля Через два на ней цветы и трава Через три она снова жива И согрета лучами звезды по имени Солнце» Кино — Звезда по имени Солнце ©

***

Бумага в руках кажется непривычно тяжелой. Олег поднимает письма на свет, но лампочка в подъезде моргает чаще, чем светит, и ему приходится выйти во двор, чтобы что-то рассмотреть. Сегодня Питер больше напоминает себя прежнего — мелкая морось оседает на лице и волосах, вода смывает запах свежей краски с ограды у подъезда. В серёжиной квартире, куда Олег отправился с самого утра, все тихо и спокойно — потрепанную однушку снимают два студента — один, кажется, в депрессии, другой — выращивает травку. Платят вовремя, а на детали они с Серёжей внимания не обращают. Квартира Олега в несколько худшем состоянии — кроме двух громадных овчарок, прогрызших все, что могло представлять для них интерес, там спивается их хозяин — афганский ветеран. Но настоящий и очень неприятный сюрприз ждет Олега в почтовом ящике. Почему именно сейчас? Почему именно ему? Где в своей жизни он так провинился? Опираясь плечом о стену, он перечитывает сухие официальные фразы еще раз, и еще — чтобы точно убедиться, что все понял правильно. Все правильно. Вечерний автобус до Москвы придется отложить, и на серёжин экзамен он точно не успеет. Бумага в руках кажется непривычно тяжелой. Две повестки — из военкомата и из ментовки. Волков, пользуясь тем, что весенний призыв начался совсем недавно, и еще денек-другой без его долга родина потерпит, идет сначала в участок. Вид у него, конечно, не самый законопослушный, но и не совсем бандитский — его почти час маринуют в приемной, а потом появляется молодой паренек в помятой форме, еще не лейтенант даже, с лицом «у меня специфическое чувство юмора, и я сделаю это всеобщей проблемой». — Зайцев! К капитану Прокопенко! «Какой я тебе, нахрен, Зайцев,» — тупо думает Олег, но не озвучивает. Парень, весьма довольный своей шуткой, проводит его к капитану. Под конец рабочего дня половина столов пустует, Волкова закрывают в комнате для допросов, ничего при этом не объясняя. Минут через пятнадцать, которые Олег тратит на то, чтобы по памяти восстановить номер знакомого с экономического, у которого есть знакомый с юридического, который, если что, может помочь с поиском бюджетного адвоката, дверь открывается. — Волков, Олег Давидович? — спрашивает мужчина лет сорока среднего телосложения, с густыми усами и двумя кружками в руках. Олег машинально кивает. Перед ним ставят кружку с водой, белую, с эмблемой питерской полиции. — А я — капитан Прокопенко, Федор Иванович. Я веду дело о вчерашней перестрелке. Поговорим? Следующие минут десять Олег все отрицает и ссылается на 51 статью — «право не свидетельствовать против себя» — научил начитанный Разумовский, спасибо ему огромное. — Да хватит уже! — не выдерживает Прокопенко. — Вячеслав Сорокин сдал тебя с потрохами! Давай просто поговорим, без этой херни? — Что с ним? — Олег думает, что допрос в запертой комнате с голыми стенами не очень-то похож на «разговор без этой херни», но молчит. И что там про него наговорил Славик? — Получил административку, отсидит свои пятнадцать суток и пусть проваливает на все четыре. Я ни тебя, ни его не собираюсь выставлять главными виновными — молодые парни захотели легких денег, что тут скажешь? — Ну да, — медленно произносит Волков, складывая руки перед собой. — Главные виновные уехали со стрелки на своих же машинах. Удивлен, что ваши опера им стекла лобовые не помыли на дорожку. Прокопенко молчит с минуту, допивает принесенный с собой кофе и оглядывает Волкова, не враждебно, почти с любопытством. — Я бы дело закрыл к концу недели, если бы постреляли и разъехались, гражданин Волков, но там же труп. Олег про труп не знал, но виду не подает. Вот же блять. — Один из ваших, между прочим, Ашотом зовут. Ты знал его? А Бехтиева долго знаешь? — Кого? — Альберта Бехтиева. За кого, ты думал, стреляться поехал? — Да не знаю я его! — сдается Олег. — Ни Бехтиева, ни его шестерок. Я в Москве живу и работаю, пробейте по базам своим. Приехал жильцов на съемной квартире проверить, и с другом встретиться, а он попросил помочь. — Так я и думал, — кивает Прокопенко. В комнате стоит горький запах давно остывшего кофе и старого одеколона. — Что делать-то будем? — Вы меня в чем-то обвиняете? — По-хорошему, и тебе бы стоило пятнадцать суток впаять, но жалко, ты ж иногородний. Учишься в Москве? — Работаю. — Ты говорил, квартиру сдаешь? Тогда зачем в Москве жить, там же цены бешеные? — не сдается капитан. Олег думает о том, что их разговор с каждой секундой эволюционирует из допроса в болтовню за жизнь, и он не уверен, нравятся ли ему такие изменения. — По личным причинам, — значит, отвлечение внимания через дополнительные вопросы? Олег тоже умеет играть в эту игру. — А вы уже полиция или еще милиция? — Мы в процессе, — смеется Прокопенко. — Реформа только-только в силу вступила. «Вот только роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет, и с коррупцией схема та же самая.» Дверь допросной резко отлетает к стене, да так, что дергаются оба. В просвете стоит кудрявый парень в джинсовке и с гитарой, как будто бы только с домашней вечеринки. Слишком молодой, чтобы быть сотрудником, сын капитана, может быть? — Игорь, кыш отсюда, — шипит Прокопенко, багровея щеками. — У меня допрос! — Простите, Федор Иваныч! — звонко рапортует парень, разворачиваясь на пятках. — А я вот гитару новую купил, хотел попробовать, тут акустика хорошая. Ну ничего, приду позже. — В обезьяннике у меня будешь играть! — грозится ему вслед капитан, потрясая кулаком. Олег использует минутную передышку, чтобы собраться с мыслями. Могут ли ему пришить реальную статью? За участие в ОПГ еще сажают? Его познания ограничиваются «Бригадой» и парой похожих сериалов, просмотр которых неизменно заканчивался с появлением у телевизора Серёжи — с ним даже Безруков в свои лучшие годы соперничать не мог. — Волков, — вздыхает Прокопенко, поворачиваясь к нему. — Я же знаю, что ты не преступник и не убийца, но дело шибко нехорошее, мокруха, как говорят. Пятно на всю жизнь, даже если сам ты к этому убийству не имеешь прямого отношения. — И что вы мне хотите предложить? Сдать я вам все равно никого не смогу, я их не знаю. — Дальше что собираешься делать? В Москву вернешься, к «личным причинам» своим? — В армию пойду, — отрубает Олег, и видит, как светлеет лицо Прокопенко. — Отлично, лучше и придумать нельзя! Я впишу тебя в дело, как свидетеля, а ты затеряешься в армии. Лучше не на год, а подольше, понял? — Зачем? Если я прохожу по делу только как свидетель? — Ну подумай, а если тебя будет искать вторая сторона конфликта? Чтобы удостовериться, что ты не видел, кто именно застрелил человека Бехтиева? И потом, я-то впишу, что ты пистолета в руках не держал и вообще спортсмен, комсомолец и дальше по списку, но есть люди, которые могут подтвердить обратное, хоть бы твой дружок Сорокин. Прямых улик на тебя нет, но если начальство заставит дать делу новый оборот, они же и появиться могут… Олег трясет головой и чувствует острое желание закурить. «Пятно на всю жизнь». «Будет искать вторая сторона конфликта». Вся эта история не может коснуться его Серёжи, не может — и все. Серёжи, который хочет изменить мир. Серёжи, который верит в людей. Если Олег останется, эта история рано или поздно всплывет и бросит на него тень, и… — Хорошо. Вы же не возьмете с меня подписку о невыезде? Раз я все равно в армию не сегодня-завтра? — Не возьму. Должен, по-хорошему, но считай, карму себе чищу. Олег понимает, что тот имеет в виду. Это по его отмашке отпустили Бехтиева и того второго, и Прокопенко, кажется, решил, что если нарушить закон ради помощи одному невиновному (или почти невиновному) человеку, то и первое пригрешение не засчитается. Он задумывается, нашел ли капитан на него какую-нибудь информацию по детдому. На учет его в старших классах чудом не поставили, хотя драки и случались регулярно. — Иди уже, Волков, пока не передумал. Вернешься из армии совсем другим человеком, — мечтательно добавляет Прокопенко, очевидно вспоминая собственную службу. «Ну да, отбитые почки меняют людей.» Олег выходит из участка на ватных ногах. Курить хочется нестерпимо, за время его допроса мелкий моросящий дождь не кончился и не собирается. Зажигалка, словно сговорившись со всем говном сегодняшнего дня, отказывается работать. — Блять! — с чувством ругается Волков, давит сильнее на несчастную кнопку и прищемляет палец. Зажигалка упорно не работает. — Блять! — Возьми мою, — предлагает голос откуда-то сбоку. Олег поднимает взгляд и видит джинсовую куртку и кудрявую шапку волос — тот же паренек, ворвавшийся в кабинет капитана во время допроса, стоит напротив, протягивая ему зажигалку. — Спасибо. Волков думает о том, как сигареты обычно зажигает Серёжа — он складывает пальцы лодочкой, защищая огонек от ветра, а потом аккуратно раскуривает одним прицельным вдохом, и фитилек загорается маленьким рыжим угольком — таким же ярким, как его, серёжины, волосы. Волков возвращается в реальность — тут идет мелкий противный дождь, молодой кудрявый мент смотрит на него то ли сочувственно, то ли осуждающе, а Серёжа… Нет, о нем он сейчас думать не будет, иначе просто завоет тут, под полицейским участком. Закурить удается только с третьей попытки — руки позорно дрожат, и ссадинами тут не оправдаться — за время, прошедшее с перестрелки, они успели зажить почти полностью. — Паршивый день? — участливо интересуется собеседник. Олег хочет рыкнуть, что все его паршивые и не очень дни — не ваше, служителей правопорядка, собачье дело, но сдерживается. Парень выручил его зажигалкой, да и на продажного мента не похож, больше на Максима Жарова из того идеалистического сериала про собаку на «НТВ». Может быть, думает Олег, возвращая парню зажигалку, тот и сам в это верит — по молодости и наивности. Верит, что если приложить достаточно усилий, то все дела будут раскрыты, все преступники — наказаны, а незаконно осужденные — освобождены. Хотелось бы и ему в это верить. — Да, паршивый, — глухо отвечает Олег. — Тебе сигарету стрельнуть что-ли? — Нет, не нужно, — парень отступает к стене, под навес. Складывает руки в карманы и наконец перестает пилить Волкова сочувственно-осуждающим взглядом. — Я, вообще-то, не курю. — Но зажигалку носишь, — без особого ехидства отмечает Олег. — А это не мне, это Федор Иванович свои постоянно теряет. Я — Игорь, кстати. Игорь Гром, младший лейтенант. — Федор Иванович? — тупо переспрашивает Олег. Разговор клеится какой-то несодержательный, но уехать домой к ничего не подозревающему Серёже он сейчас физически не может. — Капитан Прокопенко, — добавляет Игорь. — Если уж совсем честно, то он их не теряет, зажигалки свои. Он жене обещал курить бросить, поэтому зажигалок и не носит, но сижки тайком все равно стреляет у коллег. — Так тебя капитан подослал? — устало вздыхает Волков. — Меня разговорить? Мы с ним вроде все уже обсудили. — Нет, с чего это? — обижается младший лейтенант. — Чуть что, сразу шпионы, а я, может быть, искренне интересуюсь. С таким лицом, как у тебя сейчас, либо с крыши прыгают, либо как в той песне Порнофильмов: «пойти купить ружье и…», ну, ты понял. — У меня всегда такое лицо. А вам, что, можно Порнофильмы слушать? — Олег кривит губы в улыбке, скалится, но искренне. — По корпоративной-то этике? Игорь хмыкает и неловко пожимает плечами. — На вписке какой-то играли, в голове застряло. А что мне, по корпоративной этике, одних Любэ слушать и Газманова? Так и коньки можно отбросить раньше повышения. Олег делает затяжку и смотрит на пелену дождя. Даже не напрягаясь, он может в деталях представить, что сейчас делает Серёжа: при всей его нелюбви к порядку и готовке, в комнате у них всегда проветрено, особенно в дождь — ему нравится этот запах. И сейчас, без сомнений, Серёжа пишет свои коды, скрючившись на стуле, как птица на веточке. Не обедал, не отдыхал, не выспался за неделю. Как Олег может его оставить? Как сможет не видеть его каждый день, не чувствовать, не слышать его? — Я подвел одного человека, — Олег, неожиданно для себя, начинает говорить. Слова идут тяжело, как комки сырого теста — ни прожевать, ни проглотить, — Самого дорогого человека в мире. И как-то глупо все получилось. Игорь понимающе кивает. — Я тоже вот поссорился с человеком одним… Я бы сказал, с любовью всей своей жизни, если бы был романтиком. Олег, видя его немного грустный искренний взгляд, думает о Серёже. — Как зовут твоего человека? Нехарактерное для Олега любопытство, он и сам не знает, зачем спросил, но вдруг понимает, что спросил правильно, когда Игорь тянет трагически-влюбленным шепотом: «Саша». Олег успевает подумать, что этот лейтенантик, должно быть, бессмертный, если пошел работать в милицию… — Однокурсница моя, мы расстались сразу после выпуска, а все потому, что я идиот, — договаривает Игорь, и Олег, понимая, что тот говорил не о парне, а о девушке Александре, чувствует себя вдвойне идиотом. Следующие полторы сигареты он честно слушает о том, какая Саша Филипенко смешная, умная и замечательная, и как сильно младший лейтенант Гром перед ней виноват. — А я в армию ухожу, — бросает Олег, когда Игорь замолкает, чтобы набрать воздуха. — Боишься, не дождется? — Игорь склоняет голову, подмоченные дождем волосы падают на лоб, и он сдувает их нетерпеливым выдохом. — Дождется, в этом-то и проблема. Я и раньше планировал уйти в армию, отчислился, думал, если не в этот призыв, то в следующий точно придется… Теперь и выбора нету, а как об этом сказать — не знаю. — Скажи сначала семье, — предлагает Гром. Он вертит в руках многострадальную зажигалку, а смотрит все туда же, на дождь. — Он — и есть моя семья, — тихо говорит Олег. Прогоревшая до фильтра сигарета жжется в руке, но Волков, уже начав, не может замолчать. Он закрывает глаза, легкие горят — от дыма, конечно, от дыма. — Мы сильнее друг друга делаем. Мы с самого детства одни друг у друга, только мы, блять, и больше никого! — Хорошо-хорошо, не кричи только. — Игорь вздыхает. — Это же на год всего, и письма можно писать. — Не на год, — мрачно замечает Олег. — Мне ваш Прокопенко сказал там потеряться на пару лет. Ему можно верить? — Да, конечно! — с жаром кивает Гром. — Только ему и можно, он херни не скажет. Если что-то говорит, так и делай, ставить идиотов на путь истинный — его вторая профессия, по себе знаю. Олег кивает и тушит окурок двумя пальцами. Ему до тошноты, до темных кругов перед глазами необходимо увидеть Серёжу, ему нужно спрятать лицо в его пахнущих мятным шампунем волосах и хотя бы немного, минутку-другую побыть менее сильным, чем обычно. — Слушай, — вдруг говорит Игорь. — Ты, если домой идти не хочешь, подожди тут еще минут сорок, смена закончится, и я поеду к другу на день рождения, тут недалеко. Ничего особенного, человек десять будет, но душевно. Народ там тихий, половина — из шахматного клуба, так что Порнофильмы петь не будем, а вот Высоцкого — вполне. Как твое имя, кстати? — Олег Волков. И я лучше домой, спасибо. Игорь не настаивает. Он улыбается, трясет кудрявой головой и уходит в участок — к своей новенькой гитаре, к своим нераскрытым преступлениям и юношеским идеалам. Олег домой не едет. Он добирается до автобусной остановки, когда дождь прекращается, а на улице зажигаются фонари. Аккумулятор телефона вот-вот падет смертью храбрых, о чем предупреждает владельца недовольным писком, но на один звонок должно хватить. Серёжа поднимает трубку после первого же гудка, и связь, как назло, хорошая — Олегу слышно каждый его нервный вздох, каждую нотку паники, дрожь в голосе — Олег смотрит в лицо собственным ошибкам. «Да, родной, все в порядке. Я только задержусь еще на денек, хорошо? Отгул на работе взял, да.» «Нет, не в больнице.» «Нет, стрелка точно прошла спокойно, нет, точно не ранен.» «Нет, Серёж, не вру.» «Откладывай лучше книжки свои и спать ложись, а?» «Приеду в субботу утренним автобусом, привезти тебе что-нибудь?» «Безумно скучаю, ты не представляешь, как.» «Один день, хорошо? Люблю, целую, удачи на экзамене.» К концу разговора Волков ненавидит себя еще сильнее, чем обычно, но зато в его голове рождается идея. Автобус к славкиному общежитию он, конечно, пропустит, но там можно и пешком дойти, главное, что развод мостов не помешает, все его знакомые по удачному стечению обстоятельств живут по одной стороне. Телефон, в подтверждение его мысленных вычислений, разряжается в ноль и отключается с нежным самсунговским вздохом. Предатель. Знакомая пятиэтажка вырастает из темноты, и у подъезда, как два глаза, на него пялятся оранжевые фонари. Олег находит камешек поменьше и кидает в окно второго этажа. Нет реакции. Форточка открыта, и он решает попытать судьбу. — Лера! — он складывает руки рупором и кричит, пародируя детскую манеру разговора. — Выходи гулять, у меня машинка новая! Мячик возьми! Лераааа! В окне появляется вихрастая светлая голова. — Волче, ты что ли? — голос девушки доносится до него через влажный ночной воздух, фонари светят как-то злобно: сверху и отражением из луж. — Позвонить не мог? Поднимайся давай! — Лучше ты сюда! Поговорить надо, ну Лер! За спиной Макаровой вырастают фигуры ее отца и брата. Их голоса тоже доносятся до него, только тише, и Волков хмыкает, прислушиваясь. — Какой невоспитанный мальчик! Он бы еще посвистел тебе! — Почему ты про него не рассказывала? — Пап, это Олег, ты что, не помнишь его? Из секции. Олег Волков, ну! — Сколько ему лет? Вам, мадам, напомню, до восемнадцати — полгода! — Пап, это мой друг! Через окно его осматривают две пары глаз. Кирилл, младший брат Леры, узнает и машет ему. — Пап, не волнуйся, пусть идет, Лерунчик — не его типаж! Вот же маленькая заноза в заднице. Когда Олег видел Макарова-младшего последний раз, тот был еще в младшей школе — умный, не по годам, и такой же несносный как сестра. — Из двора не уходите, темень какая! — в окне появляется мама Леры, Татьяна Сергеевна. — И куртку надень, там холодно! Когда Валерия Макарова выходит из подъезда, на ней безразмерный бежевый свитер, дачного вида ветровка и выражение лица давно смирившегося с таким положением вещей человека. Обнимаются долго — жесткие пшеничного цвета волосы непривычно тычутся в щеку — у серёжиных структура более шелковистая, мягкая. Лера фырчит что-то о том, что в куртке жарко, и что выглядит она, как капуста, Олег смеется. Они размыкают объятия, когда Кирилл свистит им из окна, и Лера показывает ему средний палец. Друзья проходят на площадку и садятся на качели. — Что случилось, Волче? Я думала, вы, как обычно, после сессии приедете, с Серёжей. — Смена планов, — мрачнея, отвечает Волков. — Долго рассказывать. Лера, раскусывающая ложь, как орешки, смотрит на его разбитый нос и выразительно поднимает бровь. — Снова подрался с половиной района? И почему приехал без Серёжи? Вы же не поссорились? Не заставляй меня разочаровываться в мужчинах еще больше. — Нет, я просто долбоеб, — честно признается Олег. — И другие сенсации к этому часу, — бесцветным голосом комментирует Лера. — Пришла повестка, но ее я как раз ждал, это не новость. Макарова кивает, враз посерьезнев. — Хочешь, буду звонить твоему благоверному, проверять, не загнулся ли он на курином дошираке и энергетиках? Мне не сложно. Волче, я понимаю, неприятно, конечно, но ты парень крепкий, и это всего на год? — А это второе. Не на год, а года на три-четыре. Так надо, — прерывает он подругу, набравшую воздух для ответа, — Я влез в историю, нужно залечь на дно. При самом плохом раскладе, меня могут искать, не дай бог, через него, а при самом хорошем — это пятно на биографии, а Серёжа… А Серёжа, при любом удобном и не очень случае, говорит о своем проекте. О свободном интернете, об изменениях в лучшую сторону, о благотворительности. Возможно, его рассуждения о реставрации их детского дома и спасении исторических зданий Петербурга звучали бы убедительнее, не грызи он в этот момент сухой кирпич быстрорастворимых макарон, но Волков вспоминает именно этот момент, вспоминает, как сияли тогда у Серёжи глаза. Нести добро, изменить мир… В глазах — чистый синий свет, и от этого света у Волкова все внутри сжимается. — Ладно, — медленно проговаривает Лера, ковыряя мыском кроссовки мокрый от дождя песок. Качели скрипят, пахнет железом и сырой землей. — Ладно. — И потом, мой отец, — Олег замолкает. — Служил, да? — подсказывает Лера. Тема болезненная, но он своих, в отличие от Серёжи, хотя бы помнит. Мама транслировала любовь через еду, по-другому не умела. Олег потом пытался повторить некоторые ее рецепты для Серёжи, но получалось все равно не то. Отец носил красивую форму, как в фильмах, и пахло от него табаком и крепким одеколоном. — Служил. — Ты давай только в омон потом не уходи, окей? А то будешь нас с Серёжей по площадям гонять — кому такое понравится? Волков хмыкает, благодарный за разряжение обстановки. Без Леры он бы точно сейчас пошел напиваться, а с ней — еще держится. Напряжение отступает, словно отваливается кусками, как засохшая грязь с ботинок. Лера отталкивается от земли ногами и раскачивается сильнее, приглаживает непослушные короткие волосы. Они познакомились на секции кэндо, куда Олегу повезло записаться по бесплатной квоте для их детдома, а Лера пришла, чтобы научиться давать сдачи задиравшим ее одноклассникам. Тот, кто додумался записать двенадцатилетнюю Леру в группу к пятнадцатилетним лбам, к тому же, не новичкам в единоборствах, по праву заслуживал звание «осел года», но она справилась. Маленькая и храбрая, она напоминала ему младшую сестру, которой у Олега никогда не было. Тренер, невзлюбивший Валерию с первого же урока, ничего не добился — Волков учил ее боевым приемам сам, после занятий, и к концу года она дралась если не на равных, то очень достойно. Они дружили до самого выпуска, пока Олег вслед за Серёжей не уехал поступать в Москву, а теперь виделись нечасто, но охотно. Волков вздыхает и борется с желанием закурить. Лучше потерпеть — родители Леры, без сомнений подглядывающие через окно, не оценят. — Извини, что приехал и проблемами нагрузил, у тебя же поступление на носу. Решила, куда? — Медицинский. А там — может, кардиология, офтальмология, а может патанатомия… Я больше за последнее, но мама все время повторяет, что там профдеформация большая, трупы вскрывать, ну ты понимаешь. На взгляд Олега, ей это пойдет в самый раз. Рука у Макаровой твердая, социальные навыки — лучше, чем у Серёжи, конечно, но все-таки весьма скромные. Она дотошная, честная, с тягой к справедливости. Уже не маленькая, но такая же храбрая. — Хочешь, мороженого поедим? Олег качает головой. Вина перед Серёжей давит на грудь и на горло, он смахивает несуществующую пыль с кожанки и разглядывает собственные ботинки очень внимательно, словно бы в них скрыт ответ на все мучающие его вопросы. Лера пихает его локтем и без слов протягивает наушник, колдует над маленьким, повидавшим виды плеером. «А дальше — это главное — похоже на тебя В долгом пути я заплету в волосы ленты. И не способный на покой я знак подам тебе рукой Прощаясь с тобой, как будто с легендой. Прольются все слова как дождь И там, где ты меня не ждёшь Ночные ветры принесут тебе прохладу.» Би-2 — Мой рок-н-ролл ©

***

Олег думает о том, как сообщить Серёже об армии, в течение всей поездки, пока автобус трясет на крошащихся дорогах. Уже попав в свой район, он заходит в круглосуточный за замороженной пиццей и пивом. Дома наверняка нет нормальной еды, но большие закупки подождут до завтра. Дверь открывает сам, и первой его появление замечает Марго: ворона, неплохо откормленная за тот год, что живет у них, приземляется ему на плечо со всей своей птичьей силы, больно впиваясь когтями в плечо. Щелкает клювом прямо у него над ухом, словно жалуется. — Полностью согласен, — отстраненно отвечает ей Олег и складывает поклажу на пол, слышит, как в комнате что-то падает, кто-то вскрикивает, затем слышит знакомые шаги. Секунда — и его сносит к двери, вспугнутая ворона возмущенно каркает, а Серёжа, повисший на нем, как шкодливый кот на новогодней елке, жмётся носом ему в шею, почти всхлипывая. — Ну чего ты, Серёж, все хорошо, — Олег подхватывает его и обнимает, отрывая от пола, делает глубокий вдох. Мятный шампунь, стиральный порошок, Серёжа. В книжках выражение «дышать другим человеком» звучало пошло и надуманно, но вот он, Олег Волков, поглядите, ровно это и делает. Серёжа отстраняется первый, лезет холодными пальцами к синяку на лице Олега, трогает самыми кончиками, невесомо, потом гладит костяшки. Это — ритуал, зародившийся еще в детстве, задолго до их первого поцелуя. Серёжа прикасается к нему, как к искусству, и Олег не перестает этому удивляться, ведь искусство всё — в Разумовском. Тот подносит руку Олега к губам, не целует, а только оглаживает дыханием. Заговаривает, шаманит, и — может бред, а может, магия — но болит и правда меньше. Закончив с ритуалом, Серёжа тянется к его губам и наконец-то целует, горячо и напористо — вся неловкость выжжена общим жаром, общими ночами, расплавлена в румянец, в возбуждение, в спокойную уверенность, что именно так и именно с ним — правильно, безопасно и необходимо, так сильно необходимо. Под футболку лезут холодные ладони, и по всему телу Волкова проходит волна сродни электрической. В глубине квартиры каркает Марго, и Олег вспоминает о повестке, вспоминает, что должен Серёже горькую правду и разрушенные на годы вперед планы. Так легко сейчас отключить эту мерзкую, скользкую мысль, сгрести Разумовского в охапку и утянуть в спальню, оставив все проблемы на Олега-из-будущего… Очень легко. Слишком легко, но нет. Так еще хуже. Олег отстраняет его, несильно потянув за волосы, и Серёжа стонет в пространство между их лицами. — Ты обедал? — Серьезно? — Разумовский выразительно приподнимает бровь. — Тебя это сейчас интересует? — Всегда интересует. Как экзамен? — Лучше всех, как обычно, — Серёжа тянется за новым поцелуем, но потом останавливается и быстро чмокает его в нос. — Ты плохо спал, да? И бледный какой-то… — Я поставлю пиццу в духовку и пойду в душ, хорошо? Серёжа кивает и, не удержавшись, целует его еще раз. Олег чувствует себя идиотом и кайфоломом одновременно, но, по крайней мере, не обманщиком, сообщающим плохие новости уже после секса. Когда он выходит из душа и переодевается в домашнее, Серёжа снова воюет с кодами. Длинная рыжая челка скрывает от него пол экрана, не меньше, и он отбрасывает волосы с лица нетерпеливым жестом. Услышав шаги, Разумовский моментально отвлекается и прикрывает ноутбук — значит, и правда сильно соскучился. Они ужинают, обсуждая своих жильцов, питерскую погоду, Славку, Леру и ее брата. — Серёж, — зовет Олег, когда их напитки пустеют более чем на половину, а от пиццы остаются только черные кружочки маслин, которые Разумовский с завидным упорством выковыривает что в десять лет, что в двадцать. — Да? — Ты же знаешь, что я тебя очень люблю? Очень сильно люблю, знаешь? Серёжа оглядывается по сторонам, потом поворачивается к Олегу, улыбаясь. — Ну, у меня были на этот счет кое-какие догадки, — заявляет в своей саркастичной манере, и Олегу хочется одновременно кинуть в него подушку и поцеловать. — Серёж, мне повестка пришла. По месту прописки, нашел, когда на квартиры ездил. Подожди, не говори ничего. Олег набирает воздух в легкие и выкладывает всё: ходил в военкомат, годен, до ближайшей отправки — пять дней, а дольше ждать нельзя из-за той истории со славкиной стрелкой. Врет, что там все спокойно, но, если не уехать вовремя, позовут как свидетеля. Разумовский слушает, непривычно молчаливый, потерянный. Олег продолжает: пять дней, но один уже прошел, и один на дорогу до Питера, поскольку отправка тоже по месту прописки, так что только три. Серёжа откладывает салфетку, смотрит на нее, как на своего личного врага. Хорошо, потому что такой взгляд в свою сторону Олег бы не выдержал. Волков делает вдох, в его голове уже звучит крик Серёжи, обвинения, ультиматумы — как тогда, год назад, когда, отчислившись с экономического, Олег почти месяц участвовал в подпольных боях. Их первая крупная ссора. Он бросил, конечно, потому что в ужасе, плескавшемся в глазах Разумовского после каждого его боя, можно было захлебнуться, и никакие деньги таких жертв не стоили. — Олеж, зачем? — зовет Серёжа. Его пальцы комкают салфетку так сильно, что белеют костяшки. — Есть же варианты, альтернативная служба, можно что-то придумать… — Да, или я просто приду в военкомат и скажу: «извините, граждане, мой парень против, чтобы я в армию уходил». От его слов Серёжа пугается еще больше, бледнеет, в глазах стоят слезы. — Господи, так это… мне и писать нельзя, и звонить, потому что не дай бог кто-то услышит, ты… — Все будет нормально, Серёж. Ты мне веришь? — Почему ты мне сразу не сказал? Почему ты всегда все решаешь один?! — Лучше, если бы я сказал в ночь перед отъездом? Это не значит, что я люблю тебя меньше, или чем-то недоволен, или что ты еще там надумаешь. Это просто случилось. Олег сжимает челюсти, чтобы не завыть самому. Только бы Серёжа не подумал, что повестка так удобно подвернулась именно после их разговора об общей квартире, только бы не решил, что Олег сбегает от него и от их будущего. — Серёж, это… — он не может заставить себя сказать «ненадолго», потому что помнит слова Прокопенко, — Мы справимся, — говорит он вместо этого, встает из-за стола и опускается перед Серёжей на колени. Скомканная салфетка летит ему в грудь, а Олег перехватывает его руки — бледные, тонкие, созданные для картин и скульптур — подносит к губам. — Мы справимся, всегда справлялись, Серёж, ну скажи что-нибудь? — Не трогай меня, — глухо приказывает Разумовский, зажмуриваясь. Волосы падают ему на мокрые щеки огненным водопадом, липнут к лицу, и в Олеге просыпается иррациональная ярость на того, кто сделал ему так больно, и… ах, да, точно. — Руки убери, — повторяет Разумовский, хочет сказать что-то еще, но голос его подводит. Олег отступает. — Я просто хочу объяснить, что это никак не связано с нашими планами на Питер и квартиру, ты понимаешь? — Я все прекрасно понимаю, — холодно отвечает Серёжа и встает. — Иди спать, ты с ног валишься. — А ты? — А у меня проект и дедлайн скоро, — чеканит Разумовский, тщательно проговаривая каждое слово. — Спокойной ночи. Серёжа игнорирует его ровно три дня. Он не заговаривает первый, отвечает односложно на прямые вопросы, перемещается по квартире, завернутый в одеяло и три свитера, с видом очень несчастного замерзшего привидения. Разговаривает только с Марго, со злостью клацает по своим клавишам, так, словно корень всемирного зла заключается именно в них. Спит на диване, если спит вообще — его проект сдан в рекордные сроки, а синяки под глазами приобрели модный в этом сезоне фиалковый оттенок, совсем как его детский свитер с рисунком совы. Он питается исключительно бутербродами с сыром из микроволновки, которые как будто бы назло делает сам, пока рядом стоит суп и жаркое, приготовленные Волковым. — Я купил корма Марго, — осторожно пробует Олег за день до отъезда, заглядывая в дверной проем. — И на упаковке написал адрес зоомагазина, на случай, когда кончится. Тишина. Серёжа сидит в кресле, поджав под себя ноги и нахохлившись, словно большая и очень рыжая копия Марго, и на его слова не реагирует. Олег думает, что, может быть, Серёжа начал отвыкать от него сразу, чтобы настоящий отъезд не стал потрясением? Тело фантомно болит в тех местах, где Серёжи не хватает больше всего — в ямочке у ключицы, куда Разумовский тыкался вечно холодным носом. Руки, ноющие после тренажерки — тоже, потому что одно дело тягать железные блины и совсем другое — поглаживать и сжимать пальцами горячую бледную кожу, залитую румянцем. Последнее ощущение такое реальное, что Олег трясет головой и идет в ванную смыть с ладоней фантомный жар серёжиного тела. Последний вечер на гражданке он проводит дома, на балконе, с большим черным магнитофоном и кассетами Сплин. Все вещи в дорогу собраны, морозилка набита замороженными котлетами и пельменями, квартира оплачена, коммуналка — тоже: со своей стороны он сделал все, что мог. Олег заставляет себя не думать о том, как хотел бы провести последний вечер с Серёжей — если ему так легче, хорошо. Он выносит на балкон сигареты, последнюю баночку пива и расстилает старое одеяло, пыльное, но теплое. Ночь душная, во дворе лают собаки, в окнах ругаются соседи, и пахнет жареным луком. Ровный оранжевый свет фонаря делает все мягким и ненастоящим, линии расплываются, тени становятся темнее. Магнитофон — одна из первых осознанных покупок после переезда из общаги МГУ — работает все так же хорошо, поблескивает антенной, смотрит двумя фасеточными глазами-колонками. «Где-то мы расстались, не помню, в каких городах, Словно это было в похмелье. Через мои песни идут и идут поезда, Исчезая в темном тоннеле. Лишь бы мы проснулись в одной постели…» Сплин — Выхода нет © Олег докуривает третью сигарету, покачивая головой в такт, когда музыка прекращается. Он оборачивается — узнать, не сломался ли проигрыватель, и видит в дверном проеме Серёжу с шнуром, выдернутым из розетки. — Тебе музыка мешала? Разумовский молчит. Он нездорово-белый в оранжевом свете двора, смотрит потерянно, но не зло. Проходит на балкон и падает на одеяло рядом, не говоря не слова. Марго в глубине квартиры клокочет о чем-то своем, вороньем. Они молчат. Через открытые окна до них доносятся звуки чужой ссоры, где-то с верхних этажей плачет ребенок. — Можешь взять вот эту, — тихо произносит Разумовский, протягивая ему на открытой ладони что-то маленькое и плоское. — Там ракурс такой, что не видно… — он делает резкий вдох и замолкает. Олег узнает подарок с первого взгляда. Это фотография, маленькая, глянцевая, какие делают в фотобудках. У них с Серёжей таких снимков много, самых разных: с дурацкими рожицами, с улыбками и разнообразными поцелуями — смешливыми и серьезными. Фотография на ладони Серёжи, снята так, что Олег виден полностью, а Серёжа, прижавшийся к нему щекой, только в профиль. Рыжие волосы, еще длиннее, чем сейчас, скрывают часть его лица, оставляя тонкую полоску бледной кожи у ворота, острый лисий нос и уголок улыбки. Со стороны фотография выглядит… как то, что можно взять с собой, ничем не рискуя. — Спасибо, — шепотом отвечает Олег, осторожно откладывая фотографию под пепельницу, чтобы не сдуло ветром. «Но это не обязательно. С фотографией или без, твое лицо будет передо мной все время, пока я не вернусь.» Олег вздыхает и протягивает руку, смотрит вопросительно. Три дня ледяных взглядов и пассивной агрессии в каждом слове — на что он вообще надеется? Может быть, фотография — это прощальный подарок? Серёжа смотрит на его ладонь так же вопросительно, словно что-то решает. Решив, вцепляется в безрукавку Волкова, тянется к лицу и целует так, словно и не было этих трех дней мороза, словно это не он, Серёжа, дергался от каждого случайного касания коленями под столом, как от ожога. Плотину прорывает. Серёжа стонет в поцелуй и шарит руками по телу, пытается залезть на Волкова сверху, но мешает одеяло. — Ты прощаешь меня? — спрашивает Олег, быстро выбрасывая окурок в пепельницу и притягивая Разумовского к себе. — Помолчи минутку, будь добр. Я тут, знаешь ли, немного занят. — Ладно. Олег начинает долгий процесс распаковки своего любимого светила информационных технологий из одеяла и свитеров. Серёжа вертится, неспособный сидеть спокойно даже ради такой благой цели, прикусывает его мочку уха, спускается на шею и оставляет внушительных размеров засос, а потом извиняющеся целует и гладит покрасневшую кожу. Вся эта мышиная возня прекращается, когда Олег переворачивает их, меняя местами. В темноте глаза у притихшего Разумовского почти черные — радужка затопила зрачок, а внутри — отчаяние и страх перед разлукой. Олег пытается найти слова, чтобы успокоить его, пообещать, что все останется по прежнему, даже еще лучше, но не может. Слова не идут. — Я всегда буду с тобой, — хрипит, голос какой-то ломаный, как будто Олег кричал несколько часов. — Даже если мы далеко, понимаешь? В ответ Серёжа кивает, завороженный, и с новой силой тянется за поцелуем, плавится, дышит громко прямо ему в губы. Все замедляется, сглаживается по краям. Оба понимают, что спешить уже некуда — эту ночь у них никто не отнимет, а завтра в любом случае наступит. Серёжа, очевидно поставив перед собой цель измотать его так, чтобы Волков не попал на утренний автобус, отрубается только около трех. Олег не спит, смотрит на торчащие из-под одеяла огненные прядки, нос и порозовевшие от кислорода щеки. Летом у Серёжи обычно проявляются веснушки — мелкие и светлые, но бесконечно драгоценные — он пересчитал бы каждую, с логарифмами и интегралами, если бы не бросил вовремя экономический. Олег ведет большим пальцем от щеки Серёжи к виску, прослеживает линию шрамика над бровью — в темноте его не видно, но он помнит, откуда тот взялся — в одной из драк в старшей школе, пока Волков ездил на соревнования. Разумовский, не просыпаясь, жмется ближе; их тела узнают друг друга на подсознательном уровне, как магнитные стрелки тянутся к общему полюсу. Рассвет заползает на их балкон сырой серостью и гудками первых машин — нет, серьезно, в этом городе вообще умеют спать? Когда в комнате звенит будильник, Олег осторожно выпутывается из осьминожьих серёжиных объятий, выключает его и выглядывает из окна. Выкуривает сигарету — последнюю из пачки.