Планктон, кофе, и прочее, прочее

–Будешь? – Чимин аккуратно отодвигает от себя тарелку с нетронутыми макаронами. Он сидит в столовой, хотя есть не хочется совершенно, даже взял себе порцию, и здесь душно невыносимо – от этого немного кружится голова. Чанёль кивает утвердительно и уже с набитым ртом замечает: –Какой-то ты никакой в последнее время. Сухо дергает бровями выразительно: –Девчонка отшила, а? Признавайся, – и подмигивает настолько пошло, что аж смешно. Но Чимину совсем не смешно. Чимин ударил бы его. Несильно, но ударил. Ведь прекрасно знает же, что не девчонка и что не отшила – так, просто не замечает, просто похуй. Вернее, сначала и невдомек, что какой-то там Пак Чимин вообще существует, потом надежда – о боже, все-таки не похуй? – и в тот же вечер смотрит абсолютно так же, как до этого – на фонарный столб. Чимину от этого хочется разреветься ужасно некрасиво, с соплями и долгими всхлипами, или выйти в стену. Можно все сразу, дайте два, сдачи не надо. – Да иди ты. Чанёль ржёт одобрительно. Его недевчонка любит кофе, черные шмотки и имеет охрененные руки – вот честно, Чимин ни у кого больше таких не видел. Как у греческих богов – смотрел бы вечно на то, как эти руки перелистывают страницы книг, или печатают на клавиатуре, или.... Да что угодно. Это было полгода назад. Четверг. Шел дождь. У Чимина эта картинка как будто отпечаталась под закрытыми веками. Стоит зажмурить глаза – и вот его недевчонка стоит в архиве с двумя парнями довольно ботанского вида и что-то им объясняет, тыча пальцем в схемы, судя по тону – не в первый раз. Те кивают, как болванчики, изо всех сил, – стажёры, думает Чимин совсем растерянно, – и у всех троих лица такие сосредоточенные и очень серьёзные, – а у Чимина в этот момент совершенно придурошное – не то удивление, не то страх, черт знает что. И щеки красные почти наверняка. У его недевчонки голос бархатный, приятный, успокаивающий. Всмысле, Чимина он не успокаивает от слова совсем, скорее наоборот, но в теории – да. Он обрывками слышит «поняли?» и «в смысле не поняли, блять», скользит взглядом по ключицам в вороте темно-синей толстовки, острым коленкам в дырявых джинсах. Кажется, Чимин пропадает где-то на этом моменте, прямо с места и в карьер; он бы даже отметил этот день праздничным красным маркером в календаре, хотя может лучше – траурным чёрным? Как бы там ни было, календаря у Чимина нет, да и маркеров тоже. У его недевчонки кожа бледная, почти белоснежная. В других обстоятельствах Чимин бы сказал, что как у мумии, и синяки под глазами вон какие; но нет – как фарфор. Тонкий хрупкий фарфор, который мягко подсвечивается, если смотреть на него против солнца, и ломается, стоит только сжать чуть сильнее. Чимину совсем плохо. Чимин чувствует себя конченным сталкером, когда приходит за час до начала работы и сидит на скамейке в холле, поглядывая на двери – вроде как отдыхает (это вечно опаздывающий Чимин-то). Или когда почти ссорится с коллегой за стол у окна – вернее, за вид из него - и нисколько не жалеет об этом. Теперь вместо скучных графиков можно смотреть на то как его недевчонка быстро щелкает мышкой, пьет кофе, иногда смахивает с лица прядки волос – , некрашеные скорее всего. Чимину так отчаянно хочется проверить, убедиться на практике – что да, мягкие, не выженные обесцвечиватилем, как у него, и пахнут, наверное, травяным шампунем. Он совершенно неприкрыто залипает и почти не удивляется, когда неделю спустя тот самый коллега, которого Чимин буквально выгнал со своего места (стыдно, но не сильно), невзначай кидает за обедом – как бы никому и в никуда: –Мин Юнги. И подмигивает. Вот скотина, спасибо большое. Какао негромко квакает в кармане брюк, и в Чимина прилетает «суббота, брать по одной или по две?» от Тэхёна. Если честно, в свете последних событий хотелось бы чего-нибудь покрепче пары банок пива – Чимин помнит, как в детстве мама обрабатывала разбитые коленки спиртом, тогда ведь помогало на ура – но и так сойдёт. Он набирает в ответ «две» и нажимает на самолётик – сообщение доставлено, сообщение прочитано. Чимин просыпается в обнимку с ноутбуком от будильника на семь тридцать, Тэхён – от Чимина на пороге своей квартиры в восемь десять. Он сонно трёт глаза, но внутрь пускает, дверь за Чимином закрывает и глупых вопросов не задаёт. Вообще-то у Чимина и ключ от квартиры имеется, но лучше постучать. Вежливее, что ли. Они сидят на кухне, завтракают яичницей – просто, но как вкусно, или же это просто Чимин сильно голодный. Тэхён рассказывает про их общих школьных знакомых, про курсовую, которую он должен был сдать ещё на прошлой неделе, но две подработки, новый компьютерный зал и та девчонка, «ну, я говорил тебе!». Чимин кладёт голову прямо на стол, цепляя волосами весь мусор, оставшийся со вчерашнего ужина. И с этого ракурса, в завитках пара от горячего чая Тэхён кажется ему невыносимо красивым с этой его родинкой на носу, глупой квадратной улыбкой. То есть он и раньше знал, что Тэхён красивый, но таким – статичным фактом, одним из тысячи про него, а в этот момент ощутил всей кожей, холодком по позвоночнику. Чимин бы, наверное, влюбился в него, если бы это был кто-то другой, не Тэхён. Тэхён – это другое, он кажется Чимину родным, как будто бы знакомым с самого рождения. Как будто родители ещё до их появления на свет договорились – вырастут – поженим, а если не поженим, то... Это было, конечно, не так: они познакомились в средней школе, в первый день учёбы. Солнечные лучи играли на старом линолеуме в классе, в открытое окно задувал тёплый сентябрьский и трепал прозрачный тюль. Прозвенел звонок на перемену, все засобирались в столовую, а Тэхён крутанулся на своём стуле, – сидел на одну парту впереди Чимина, – и дружелюбно протянул руку: — Ким Тэхён. Чимин смутился немного, но на рукопожатие ответил: — Пак Чимин. Он ещё подумал, что у этого Тэхёна зубов не хватает, и вообще он на дурачка похож, но вслух не сказал, конечно. На следующем уроке Чимин уже сидел за одной партой со своим новым (и пока что единственным) знакомым. А потом оказалось, что живут они на одной улице, так что домой – тоже вместе. По дороге Тэхён болтал, не переставая, о том, что переехал сюда недавно, и какой у него противный младший брат, и всякое-всякое, а потом вдруг остановился, будто вспомнил что-то, и, глядя хитрыми глазами на Чимина, спросил: — Хочешь, собаку покажу? У меня дома огромная есть, золотистый ретивер называется. У Чимина дома – строгий отец и мама с аллергией на животных, так что: — Конечно, хочу. Чимин с удовольствием гладил бархатную шерсть, чесал собаку за ухом – действительно огромная – Чимину почти по грудь. Он, конечно, не самый высокий мальчик, но все же. Тэхён торжественно представлял их друг другу, со всякими поклонами и реверансами, корчил из себя придворного министра «императора Ёнтана», и оба они смеялись страшно и до слез. Чимин опять подумал, что Тэхён – дурак совершенный, и так и сказал ему, на что Тэхён отвечал в стиле чья бы корова мычала. Они немного подрались в тот вечер, а потом Чимин возвращался домой абсолютно счастливый – после драки они мирились на мизинчиках и клялись, что навсегда, несмотря ни на что. Чимин улыбался звездному небу и думал, что, кажется, у него теперь появился лучший друг. — Ты чего подвис? Совсем не слушаешь. Чимин немного щурит глаза и пытается запомнить этот момент, щелкнуть, как фотоаппаратом: тёплый запах маленькой кухоньки, Тэхёна с этим обиженно-насмешливым взглядом. Под потолком, в углу, немного отклеились обои – от сырости. Заклеить бы. Чимин качает головой: — Не слушаю. Пойдём спать, а? Тэхён невозмутимо пожимает плечами, мол, спать так спать и тащится в кладовку разыскивать ещё одну подушку. Они просыпаются ближе к трём. Вернее, первым просыпается Чимин, – от тяжести чужого тела, – а потом расталкивает Тэхёна, потому что «убери, блин, с меня ноги!». Тэхён улыбается спросонья сладко-сладко, закидывает руку ему на шею, оказываясь нарачно слишком близко, и выдыхает прямо в лицо. Пахнет, конечно, не розами, поэтому сразу получает больный тычок под ребро и «ты что, совсем офигел?». Тэхён в ответ несильно кусает Чимина за ухо, Чимин – пинает под коленку. Кровать, которая вообще-то полуторка, под ними скрипит нещадно – они катаются по ней, смеются, и, наверное, со стороны должны выглядеть дофига гомогейски, но нет – скорее похожи на маленьких щенят. В итоге Тэхён подминает Чимина под себя, садится сверху, и тот на правах проигравшего обязан заказать самую большую пиццу. — Эй, мы вообще-то на такое не договаривались! Тэхён лыбится ужасно довольно. — Договаривались, просто тебе не сказали. Чимин и вправду заказывает огромную пиццу, Тэхён радуется совершенно искренне, – ещё бы, деньги-то Чимина, – лезет за пивом в холодильник, потом в шкаф – за дисками. Сегодня очередное артхаусное кино, Чимину не то чтобы очень интересно, но кто в доме хозяин, как говорится. Они сидят, привалившись друг к другу, жуют пиццу. Чимин – аккуратно, потому что больше следит не за происходящим на экране, а за тем, как бы не испачкать уличную футболку, а у Тэхёна майка домашняя и все лицо в кисло-сладком соусе. Он кладёт голову Чимину на колени и тут же тянет самого Чимина вниз: — У этого мужика лицо такое ржачное, если отсюда смотреть, ну, давай!» — Я так не согнусь, — пищит Чимин и отбрыкивается от цепких рук Тэхёна, а потом гладит того по выжженным рыжим волосам, пропуская сквозь пальцы отдельные прядки. Тэхён лежит совершенно спокойно и почти не дышит. Чимин почему-то чувствует себя удивительно дома. Из дальней комнаты выползает Чонгук, – на звуки еды, вероятно, – как диковинное животное из своей пещеры – только на зов желудка и откликается. У него жуткие тени под глазами и в целом вид хиккующего подростка, хотя вообще-то он учится на третьем курсе – как, впрочем, и Тэхён, решивший вдруг бросить театральный факультет на втором и поступить на изобразительное искусство. Чимин тогда пытался отговорить его, главный аргумент: и то, и то – абсолютно бесполезное образование, нафига вообще метаться, но Тэхён его советы в гробу видал. Чонгук даже не здоровается, сразу тянет руку с криво накрашеными ногтями к коробке с пиццей, берет за раз два куска и молча удаляется обратно в свою пещеру, к видеоиграм и аниме-постерам на стенах. — Он же всю ночь задротил, норм вообще? Чимин помнит Чонгука ещё девятилетним малышом с огромными любопытными глазами и смешной кроличьей улыбкой. Тэхён глаза закатывает: — Пф, да что с ним случится, — Чимину, — быстро спать ложись! — Чонгуку вдогонку. Получается немного на всю квартиру. Артхаусная дрянь наконец-то заканчивается спустя три часа, пицца, к сожалению, тоже. Тэхён потягивается - всё затекло от долгого сидения на одном месте - , стряхивает с себя и Чимина крошки и как бы спрашивает, но таким утверждением, не терпящим пререканий: — Поехали в клуб. Чимин, в общем-то, и не против. У него после утренних посиделок на кухне настроение вроде поднялось, от стрёмных актеров на экране – упало, а сейчас вообще какое-то непонятное: не то целоваться хочется, не то плакать. Тэхён уматывает в душ, и Чимин собирается примерно за полчаса. Они идут в клуб без официального названия, в простонародье – «на Хондэ», потому что он самый близкий от дома. Тэхёна сразу на входе цепляет под локоть какой-то парень, вроде один из его многочисленных знакомых, поэтому к барной стойке Чимин подходит в гордом одиночестве. Шумно, людей очень много, а музыка здесь совсем сумасшедшая: биты фигачат со всей дури по мозгу, вышибая из него все что только можно, как выбивают пыль из старого ковра. Крики, дым от сигарет. Классно. Ему правда здесь нравится. Полчаса и две текилы спустя Чимин смотрит на представление андеграундных танцоров из первых рядов, кричит им какие-то слова поддержки – сам не может разобрать, какие именно. Они все в довольно комичных прикидах, двигаются ничего так , но один - интересно, у него вообще кости есть? Тощий, гнётся во все стороны и улыбается так солнечно, как будто бы с детства мечтал вытирать собой пол в дешевых клубах. Нормальные люди в такие места ходят топить печаль в рюмке-другой, – Тэхёну, например, девушка отказала, он, конечно, виду не подаёт, но переживает страшно, Чимину... У Чимина просто злокачественный неизлечимый Юнги, вот и все. А этот ужасно счастливый танцор откровенно диссонирует и выделяется на их фоне. Чимину он не очень нравится, он хочет отследить его взгляд, немного повыше и вдаль, и... У Чимина сердце пропускает удара, и ещё один, и наверное он сейчас вообще умрёт, – не от остановки сердца, так от удушения, – воздуха тоже катастрофически не хватает. Там, в самом дальнем углу, сидит Юнги, один на один с бутылкой коньяка, потерянный весь какой-то, и сверлит Чимина пьяным немигающим взглядом (Чимину хочется думать, что именно его). Чимин нервно сглатывает; в нем алкоголя не меньше, а ещё глаза подведены и майка не закрывает почти ничего. И Юнги сидит совсем по-неправильному один. Поэтому: — Пак Чимин, – он улыбается одними глазами, обаятельно и ужасно пьяно. — Мин Юнги. Чимин давится своим «я знаю». Наверняка сейчас он совершенно нескромно пялится на Юнги: на то, как он резким, странным движением сначала подливает себе, потом, подумав с полсекунды, Чимину. Но ему так похуй на это. Так заебало не спать ночами и просто думать думать, думать о том, что могло бы быть, если... Представлять горячую кожу Юнги, его руки на своих бёдрах, и как он может стонать, выгибаясь под ним. Какого это – вдыхать запах Юнги, слышать его жаркий шёпот над своим ухом? Правда, Чимин отсюда чувствует только запах перегара и сигаретного дыма, но если подойти ближе, почти вплотную, коснуться носом макушки... — Ты что делаешь? – у Юнги голос хриплый совсем, и с дикцией проблемы, поэтому Чимин просто притворяется, будто не услышал и продолжает с наслаждением перебирать его волосы, перегнувшись через низенький столик. Действительно мягкие, надо же. А у Юнги лицо такое: вроде покерфэйс, но трескается стремительно, и что-то такое в этих трещинах есть – как светится все. Самые яркие звёзды – это те, что уже бьются в агонии, смертники, которые вот-вот разорвутся на части. Чимин понять его хочет, но не может, мыслительную деятельность отшибло напрочь вместе с инстинктом самосохранения, кажется. Он смотрит, вглядывается – лицо у Юнги непонятное, хрен с ним, но красивое – невыносимо, словами не передать. Чимин проваливается в стойкое чувство дежавю, – в своих мечтах он уже тысячу раз смотрел на Юнги с такого непростительно близкого расстояния, потом проводил рукой по щеке, очерчивал губы большим пальцем. Живой Юнги смотрит куда-то мимо Чимина, но руку его от себя не убирает, и, кажется, не дышит. У Чимина совсем сердце сбоит и крыша едет от осознания того, насколько сейчас Юнги и близкий, и далёкий, и глаза у него чёрные, завораживающие, и что можно просто взять и поцеловать его – легко, почти касаясь, со всей своей нерастраченной любовью. В его фантазиях у Юнги в такие моменты взгляд был бесконечно влюблённым, бесконечно на Чимина. В реальности же Юнги резко подскакивает, и, не смотря на Чимина, говорит что ему надо выйти, случайно опрокидывает стакан с недопитым коньяком. У Чимина в голове пустота, он послушно плетётся за Юнги, больно сжимающим его руку, и думает, слабо так, отголоском сознания, что его сейчас будут бить, наверное. И совсем не ожидает, что Юнги вдруг поцелует его в ответ, как только захлопнется дверца кабинки. Так отчаянно и зло, закусывая нежные губы почти до крови и одновременно запуская холодные руки под майку, что Чимин совсем растекается, – ноги ватные и не слушаются, – а Юнги с восхищением, на грани слышимости выдыхает: — Красиво. У Чимина мурашки вдоль позвоночника бегать начинают – кажется, он мог бы кончить от одних только звуков его голоса. Воздух между ними превращается в сладкую патоку, вязкую, раскалённую – дышать становится просто нечем. Юнги гладит плечи, очерчивает рельеф мышц, обводит уже теплой ладонью, – и у Чимина крутит морским узлом внизу живота и почти физически больно. Чимин цепляется за Юнги чем придётся , скулит жалко и просто «трахни меня уже». Кажется, последнее Чимин говорит вслух, потому что Юнги смотрит на него так, что Чимина током насквозь прошибает, а потом дрожащими руками начинает расстегивать ширинку слишком тесных джинс. Его джинс. Чимина ведёт куда-то вбок от всего происходящего. В кабинке места не хватает катастрофически, они постоянно стукаются локтями, Чимин хнычет, что «больно, блин», – и его тут же затыкают долгим мокрым поцелуем, чтобы не дергался. Юнги хрипит, срываясь на глухое рычание, а Чимин – полная противоположность, – стонет громко, высоко, как в плохих порнофильмах, зажмурив глаза и заглушая собой все остальные звуки, и плевать, что кто-то услышит. Потому что боится до чёртиков, что вот он откроет глаза, а это все сон, наваждение, время три ночи и срочно нужно в ванную – хорошо хоть, что живет один. Но. Юнги все ещё здесь, прижимает Чимина к холодной стенке, а сверху сам приваливается, так что ни миллиметра пространства между ними. Слизывает, как бы извиняясь, капельки крови с его губ и дышит надсадно. И у Чимина от этого как ломается что-то в груди, с хрустом – рёбра? И хочется вцепиться в Юнги, и на коленях умолять, да хоть на этом грязном полу в туалете, что «не уходи пожалуйста, я же сдохну здесь без тебя». И нет у Чимина больше никакой гордости, была когда-то, давным-давно. Наверное. Чимин плохо помнит свою жизнь до того, как впервые увидел Юнги. — Да я только руки помыть – Юнги ерошит его волосы чистой рукой, — вставай, тут же заразы всякой полно. Чимин сразу же поднимается – ему до лампочки и микробы, и заляпанные джинсы, мокрые на коленках, но так сказал Юнги, поэтому. Дофига нездоровая фигня, если честно. Чимин невольно думает, – а что если Юнги скажет ему спрыгнуть с крыши, или убить кого-то, или... И сам ёжится от своих мыслей, потому что – да. А Юнги просто улыбается, по-детски так, показывая дёсны, и спрашивает: — Поедем ко мне? — Зачем? – Чимин моргает отупело; все же понятно, зачем спросил, неловко как-то. Он опускает взгляд на носок своего замызганного кроссовка. Юнги выдавливает жидкое мыло на ладони, пенит в руках – его слова слегка приглушаются шумом плещущейся воды. — Тогда давай встречаться? Он предлагает это таким тоном, как будто просит купить картошку вечером после работы, и Чимин понимает, что это не выпендрёж, не наигранное равнодушие и по другому просто быть не может – так все подходит одно к другому. Это же Юнги. Чимину хочется срочно набрать Сухо и просто «выкуси, сучка!». Чимин улыбается совсем по-идиотски.