рембо убил любовь, а мы

любовь — сизокрылая голубка — воркует и трепещет за пазухой, позволяя смущённой нежности осторожно выглядывать из-за шёлкового платка в нагрудном кармане пиджака с протёртыми локтями, бывшего когда-то учительским. треск камина, убеждённого в невежестве других, разносится по гостиной разбалтываемыми без зазрения совести тайнами мироздания, которые всё равно никто не поймёт. хрупкая идиллия, рай для двоих (если не считать уединившуюся в соседней комнате парочку), но лишь на первый взгляд. набитая оскомина, дистиллированная скука. какая банальность. нервные завывания чередуются с рваными стонами. за закрытыми дверьми то ли занимаются сексом, то ли долбятся головой о столешницу в навязчивых самоповреждающих актах, проверяя на прочность антикварную мебель. люсьену тоже хочется. непонятно только, чего сильнее: потрахаться или пораниться. или? приросшие к дивану, они связаны по рукам и ногам уважительным до обоюдного унижения молчанием. и. зажатый в кулаке скаутский ножичек дёргается, оставляя вторящий линии жизни след на свободной ладони. кровь каплями собирается на выходе из туннелей разорванных капилляров, но дэвид, размякший после проведённой им лекции и разомлевший от тепла, не замечает разыгрывающейся на глазах трагедии. или делает вид. полистывает что-то до безобразия умное и настолько же бестолковое. убери книгу, подумай о поцелуях, ну. чего ты застыл? крики, вопли — лишь напускное, самообман. разве может кому-то быть так хорошо и так плохо одновременно? в изгибах белеющих пальцев, заламываемых назад, люсьен не находит ответа на риторический вопрос. расхождение краёв свежей раны мешает тромбоцитам выполнять работу: склеиваться и чинить то, что он намеренно поломал. дэвид сильно расстроится, обнаружив в своём бедре нож? наверное, устроит сцену (хотя сцены — прерогатива люсьена, но теперь не разберёшь, где начало одного и конец другого), может, даже погонит прочь. руки чешутся. безымянно-обезличенной — ничего из названного люсьен даже не пытался запомнить — девушке нужно отдать должное: с ролью актрисы та справляется на ура, судя по довольному кряхтению её спутника, наверняка такого же несчастного, но везучего. и не только руки. отбросив не менее привлекательные варианты развития событий, люсьен таки слизывает кровь с ладони — горло обволакивает металлическая муть — и тянется к чужим губам с требованием поцелуя.

///

аллен невразумительный. несуразный. недоделанный. потенциально качественный (не исключено, что великий). и очень заместительный. стоит ли пытаться заткнуть пробоину в трюме, если кораблю суждено уйти на дно? разве под силу чему-то залатать дыру размером с человека? не проверишь — не узнаешь. приглаживая волосы, поправляя неизменный шарф, прихорашиваясь перед зеркалом, краем глаза люсьен замечает очертания нимба, вырисовывающегося над собственной головой. аллен, аллен, недоучка с разинутым ртом (надо же, кто-то заговорил словами дэвида), что же ты творишь, что же ты наделал? чувствовать власть над кем-то приятно до поры до времени. но упустишь момент — и сделаешься подвластным, а заигравшись, неизбежно допустишь смешение идентичностей и ролей. невыносимо равноценная честность — обвязаться общими кандалами. да что ты вообще понимаешь? не смотри на меня так. для едва оперившегося писаки не осталось ни грамма незащищённости, ни единой крохи, только маски, маски, маски, в одну из которых аллен влюбится. или подумает, что влюбится. но это потом. люсьен стряхивает божественное наваждение рукой с затянувшимся шрамом, с ужасом узнавая в покорности аллена своего ангела-хранителя. с ужасом узнавая в покорности аллена себя.

///

быть всем для кого-то и знать, что кто-то для тебя — проклятое, вездесущее всё. не отыщется ноши тяжелее, участи печальнее. поранить и пораниться — не хочется ничего кроме. люсьен глотает пойло, продолжая ощущать фантомное присутствие втоптанного в грязь смысла бытия, приравненного к нулю. подобно мечущему молнии зевсу, разбивает опустевший стакан вдребезги ударом о стол, но осколки стекла не задевают хохочущую интеллигенцию, подзаборную шваль, прогнавшую дэвида. не задевают его самого. внутри люсьена осколок пострашнее — объятиям аллена не под силу растопить раздирающий душу лёд, — и скоро он дойдёт до сердца. а что потом? плохо, что дэвид ушёл. фальшь растягивает губы в задорной улыбке морального уродца, и те трескаются, не выдержав напора. хорошо, что билл ушёл следом. тяжело держать марку перед тем, кто хоть и не видел тебя нагим, но знает достаточно о твоей наготе.

///

поранить или пораниться? — теперь я знаю, что ты чувствовал. — когда? — когда хотел умереть. заляпанное кровью лезвие сверкает в ночи на бис, ловя отражение почитателей-фонарей. корабль идёт на дно, но люсьен выходит из воды сухим, ведь где заканчивается один, там начинается другой.