blood for blood

Датчик с мигающей красной лампочкой в руках следователя неистово, трепещуще пищал, оповещая о том, что в квартире есть движение. Движение кого-то одного, осторожное, мягкое, как у хищного зверя. Зверь прячется от охотников, но кто именно в этой ситуации жертва — непонятно. Чонгук кивнул, отдавая согласие на начало операции. Грубый лом тут же схватился стальными зубами за щель двери и без особых проблем с громким хрустом взломал её. Чон оказался в квартире первым, и в его нос тут же ударило зловонное дыхание смерти. Некоторые из новоотобранных следователей, что почти никогда не сталкивались с серьёзными делами, уткнулись носами в сгиб локтя, чтобы не чувствовать удушающий запах, который, как нечто неотъемлемое, шлейфом прицеплялся к следователям, однажды искупавшим свои руки в грязной гульей крови. Чонгуку этот запах был знаком с самого детства, ещё до того, как он принял решение связать свою жизнь с очищением мира от «монстров». Чуткий, натасканный слух улавливал малейшее движение. Следователь знал — он здесь, ждёт, играется, балуется, специально не сбегает, хотя мог бы сделать это в мгновение ока. Все семь следователей, включая Чонгука, сжали руки на куинке крепче. Гуль S+ ранга — способен противостоять следователю особого класса. Опасен, но не настолько, чтобы угрожать безопасности целого общества, значительно слабее гулей SS и SSS рангов. Его способности достаточно хорошо изучены, и несколько хороших следователей могут справиться с ним без труда. Только Чонгук никого, кроме молодых следователей, к его поимке и убийству не привлекает. У него с Чумой свои собственные счета. А молодые следователи должны видеть, на какие поступки способен изголодавшийся по свежей человеческой плоти гуль, и проникнуться ненавистью к бездушным человекоподобным созданиям. Без этого на такой работе долго не продержаться. Чонгук уже больше десяти лет только этой ненавистью и живёт, только ею и питается, убивая гулей почти ежедневно, но желая окропить свои руки кровью только одного. Юркая тень промелькнула в дверном проёме в гостиную. Чон, почти рыча, крикнул: — Огонь! Снаряды укаку-куинке огненно-стальным дождём полетели в сторону комнаты. Прогремел полубезумный смех, скользящий по сердцу Чона, как звериные когти по стеклу. Ни один выстрел не коснулся тела гуля. Чонгук вбежал, не оглядываясь на лужи крови и обглоданные кости, и раз за разом замахивался щупальцевидным пульсирующим шипованным ринкаку-куинке в попытке достать до гуля. Тот смеялся, перепрыгивая из одного угла в другой с ловкостью мартышки, цепляясь кагунэ за всё, что попадётся под руку. Полетели полки с вазами и фотографиями, упал на пол монитор компьютера, подушки с дивана. Чума не атаковал — он брал измором, кружа вокруг, как бушующий смерч, а на его лице издевательски красовалась маска чумного доктора с длинным окровавленным клювом и глазами-пуговицами. — Да остановись же ты, блядь! — заорал Чонгук. Чума громко рассмеялся, уворачиваясь от выстрелов и от чужого куинке, стремящегося схватить его за любую часть тела. Чон остановился, переводя дыхание, готовый, как лев, зареветь, оглушая своим рёвом следователей и тварь в маске, сожравшую его родителей. На миг остановился и гуль, запрыгнув на стол, чтобы выпрыгнуть в окно и в очередной раз удрать от рук своего палача. Чонгук не мог позволить. Оторвавшись от поверхности, Чума схватился кагунэ за карниз, оборвав тот, и ощутил, как что-то зацепилось за его толстовку, не позволяя сдвинуться с места. Чонгук играл желваками, сжав челюсти и притягивая к себе куинке, схватившийся за чужую одежду, вместе с гулем. Хищник улыбался — следователь чувствовал это — и Чон, всё больше раздражаясь, с силой дёрнул. Чума упал на пол рядом с карнизом, и кусок его чёрной толстовки остался в зубьях куинке. Чонгук стоял над гулем, за которым охотился уже не первый год. Каждый раз он сбегал, оставляя после себя оторванные головы и жалкие кучки костей. И сейчас, находясь в непозволительно уязвимом положении, Чума вёл себя так, будто именно он владел ситуацией. Улыбался сквозь маску, за которой Чон видел черты лица, высеченные на внутренней стороне своего черепа воспоминаниями детства, уложив вытянутые руки на согнутые в коленях ноги. Самодовольно, издевательски, уверенно. Чонгук мечтает вырезать чужую улыбку и повесить в рамку с своём офисе, как главный трофей всей жизни. Он готов сделать это прямо сейчас. — Я скучал, — ухмыльнулся гуль, громко и глубоко дыша сквозь маску. — Ты совсем не изменился с детства, Куки. — Стал поопытнее в убийствах тварей вроде тебя, — прорычал сквозь зубы Чон и без прелюдий напролом кинулся с тяжёлым мачете-коукаку. Хищник рассмеялся и, когда мачете следователя был в полуметре от его горла, подпрыгнул, оттолкнувшись от пола при помощи извилистых кагунэ и коснулся ногами тяжёлой люстры под потолком, широко качнувшейся и громко упавшей, искря выдернутыми проводами. Раздался звук разбитого стекла, и внезапно повисла гробовая тишина. — Нет, нет, нет, нет, нет! — протараторил Чонгук и выглянул на улицу через разбитое окно, окрашивая руки кровью в множественных осколках стекла. — Нет, блядь, только не снова! — прокричал Чон и со злостью кинул кейс с кагунэ на пол. Вновь прозвенело стекло. — Следователь Чон, вы в порядке? — обеспокоенно спросил молодой следователь. За ним выглянуло из другой комнаты ещё несколько человек. При взгляде на то, что осталось от жителей квартиры, одного из них вывернуло всем за сегодня съеденным прямо на месте. Чонгук пригладил ладонью совершенно растрепавшиеся волосы, покрасневший от злости и стыда. Он знатно пролетел, надеясь в этот раз, поймав прямо на месте преступления, прикончить гуля. Однако даже запертый со следователем в одной комнате, Чума сумел сбежать. Чонгуку давно уже пора запомнить, чтобы не наступать на одни и те же грабли — с этим гулем нельзя грубой силой. Ему она не страшна, как не страшны и ножи, пули, кастеты. Если и играть, то только по его правилам — хитростью, ловкостью, скоростью. На столе аккуратно были разложены отрезанные головы с опустошёнными глазницами женщины лет тридцати и двух детей: мальчика лет шести и девочки лет четырнадцати. Кожа и мясо на шеях и лицах детей практически отсутствовали. Остались только оголённые розоватые кости. Кости, педантично обглоданные и вылизанные, были сложены на диване в три горки, среди которых не было ни одного позвонка. Давно знакомый с почерком гуля, Чонгук быстро нашёл некоторые не самые приятные внутренние органы, не съеденные Чумой, разложенные по непрозрачным пакетам и выкинутые в мусорный контейнер за домом. Это убийство практически не отличалось от всех остальных. Убитая семья минимум из трёх человек (самым масштабным пиром для гуля были восемь членов семьи), отрезанные головы, сложенные рядом кости и привередливо отобранные и выкинутые внутренности, нелюбимые хищником. — Почему именно Чума? — спросил девятнадцатилетний Чон, едва прошедший вступительный экзамен в Управление по борьбе с гулями. Юнги — следователь, назначенный присматривать за ним и имеющий опыт работы в полтора года, что весьма и весьма неплохо в такой профессии — ухмыльнулся, ступая вдоль серых рядов рабочих мест «планктона». Мину поручено было показать новобранцу все корпуса Управления. — Чума, потому что приходит тихо, незаметно, уносит океан жизней и уходит, будто бы никогда и не появлялся. Появляется так же редко из ниоткуда, в никуда и уходит. Твои родители ведь тоже были убиты, так? Чонгук, помрачнев, опустил голову и кивнул: — Так. — Пусть тогда месть этой твари станет целью твоей службы здесь, — следователь обернулся и положил руку на плечо совсем ещё мальчишки, ободряюще сжимая и улыбаясь так жизнеутверждающе, уверенно, что Чонгук почувствовал, как чужая энергия наполняет его тело жизненными силами. — Мы сражаемся за святое дело. Каждый гуль — это десятки спасённых людей, подобных тебе и мне, сотни подаренных жизней. Не опускай голову, малец. Живи не для себя, а для других. С тех пор Юнги стал для Чона всем: учителем, наставником, другом. В Управление по борьбе с гулями он пришёл таким же, как и Чонгук — зелёным, но уже иссохшим, не желающим жить и жаждущим только прикончить гуля, расправившегося с его семьёй. Цель, внезапно возникшая на горизонте, вдалеке от него, как спасительный глоток свежей воды для путника в пустыне, стала для него новым стимулом жить. До тех пор, пока новым стимулом, сильнее в сто крат, не стало одно маленькое беспомощное создание. Кто был матерью, Юнги никогда не рассказывал, хотя Чон знает, что старший уже однажды вступал в брак и был разведён. От этого же первого брака, как считали все, у Мина и осталась дочурка, в которой следователь души не чаял. — Ох, староват я уже, ничего не помню, — хрипло рассмеялся Юнги. Дочка Юми, сидящая на его коленях, широко улыбнулась. Один из клычков в её улыбке был чуть-чуть кривоват, и только папа замечал это, каждый раз умиляясь. — Чонгук-а, сколько будет восемь на четыре? Следователь, стёкший с кресла так, что держался в нём только усилием спины и локтей, отвлёкся от смартфона, вопрошающе изогнув бровь. — Ты как школу-то закончил? — спросил Чон. — Ну, с серебряной медалью, — задумчиво произнёс Мин. — Это было больше десяти лет назад! Я что ли должен что-то помнить? — Тридцать два, — нехотя ответил Чонгук и вернулся к смартфону, старательно игнорируя сюсюкающегося с девочкой десяти лет следователя особого класса. Ему было невдомёк, как с такой любовью к какому-то живому созданию можно каждый день повисать на волоске от смерти, буквально чувствовать её холодное дыхание ушными раковинами, своими собственными руками вырывать сердца тем, у кого, скорее всего, есть и любимые люди, и друзья, и многие года жизни впереди. Чонгук предпочитал не думать о последнем, как и большинство подобных ему следователей, оставляя для себя оголённой только ту часть существования гулей, где те, подобно диким зверям, безжалостно убивают и поедают людей. — Как там с анализом крови? — не отрывая взгляда от фото фигуристых полуобнажённых красавиц в Инстаграме, поинтересовался Чон. Он почувствовал, как член в брюках предвкушающе дёрнулся и вздохнул, зная, что снова придётся снимать стресс после работы в одинокой душевой кабине. Юнги вздохнул, пока Юми увлечённо складывала в столбик цифры в тетради. — Ни одного хотя бы восьмидесятипроцентного попадания в цель, — серо сказал Мин. — На днях нашли только Вдову. Остальные подозреваемые вне претендентов. Их уже отправили в Кокурию. Чонгук кивнул, вернувшись к бесполезному занятию. По городу бродит множество опасных гулей, тех, что превышают допустимый для них лимит убийств — один человек в два месяца. В случае, если этот лимит не превышается, гуль не считается опасным и не подлежит поимке. Большинство семей гулей ведут подобный законопослушный образ жизни. Однако в случае, если выявляется малейшее отклонение от нормы, гуль без объяснений записывается в разряд «чудовищ» и становится целью следователей. Следить за всеми гулями не просто, но развитая система видеонаблюдения, различных чипов и детекторов позволяет делать это постоянно и круглосуточно. У каждого убийцы, будь то человек, гуль или кто-либо ещё, есть свой индивидуальный почерк. Кто-то съедает лишь внутренние органы, не трогая кожу и мясо, кто-то охотится исключительно на людей определённой национальности или только на детей. Кто-то сворачивает голову, убивая, кто-то вырывает сердца, кто-то долго и мучительно позволяет жертве умирать от кровопотери. Всё это — почерк, позволяющий загнать идентичные преступления под одного убийцу. Почерк Чумы весьма интересен и уникален, и всего интереснее то, с какой частотой происходят убийства. Среднестатистический гуль может обходиться без человеческого мяса около трех месяцев, после чего наступает жестокая ломка, делающая из гуля неподконтрольного зверя, готового разорвать на куски даже подобного себе. Чума же совершает убийства раз в четыре—семь месяцев, всё остальное время не подавая ни звука, как будто и не существуя вовсе. Для гуля продержаться в таком состоянии долгое время практически невозможно, а, учитывая не особенную масштабность убийств — некоторые гули за один «ужин» способны подчистую сожрать жителей небольшого городка, — Чума и вовсе рассматривается в отдельном порядке. Душный офис почти опустел, и Чонгук, собрав вещи в небольшой портфель, покинул место работы вслед за последними уходящими трудоголиками. На асфальте, как зеркало, отражающее чёрное небо, после продолжительного дождя была разлита вода. В воздухе стояла тяжёлая сырость, а город, будто тысячами свечей, на каждом метре был освещён фонарями. Подземная парковка почти опустела. Чонгук щёлкнул ключами, и его Мерседес приветливо моргнул в ответ. Чон ухмыльнулся. Автомобиль — единственный, кто ждёт его всегда и всегда дожидается. На любимой радиостанции Чонгука по вечерам всегда шла программа, где бурно обсуждались отношения и проблемы в них. Чон, хоть и давно не был в серьёзных отношениях, всегда с интересом слушал об историях других людей, и так мог хоть на некоторое время почувствовать себя в приятной компании друзей. С его работой ни о каких друзьях или отношениях речи быть не могло. К слову, официально иметь семью следователям запрещалось из риска подвергнуть опасности других людей, так что большинство охотников на гулей были холостыми, либо же поддерживали неофициальные отношения. Иметь детей запрещалось категорически, но Юнги обходил этот запрет очень ловко — Юми носила фамилию матери и не была записана в паспорте Мина как его дочь, так что фактически была просто девочкой, проживающей вместе со взрослым мужчиной. Зайдя в свою квартиру, Чонгук повесил на вешалку в прихожей пальто и, не снимая туфель и не забирая из портфель, поплёлся к кровати. Он ужасно хотел есть, но так же ужасно не хотел что-либо готовить. Мясо всегда получалось пере- или недожаренным, омлет пересоленным, рис — несварившимся или переваренным. По этой причине Чон предпочитал убивать свой желудок полуфабрикатами и блюдами быстрого приготовления, не тратя время и деньги на здоровую еду, но сегодняшний день решил добить его окончательно: в холодильнике, на полках, в ящиках — мышь повесилась. Обречённо простонав, Чон, не меняя одежды на домашнюю, взял деньги и покинул квартиру, направляясь в круглосуточный магазинчик на первом этаже здания. Автоматические двери, привычно чуть тормозящие, встретили его обилием яркого, слепящего глаза света и красочных упаковок. Скучающая продавщица продолжила сидеть, уткнувшись в телефон, даже не обратив внимания на посетителя. Чонгуку было плевать: он хотел только скорее лечь спать, и желательно не на голодный желудок. Мужчина кинул в корзину несколько упаковок с рамёном, пачку растворимого кофе, замороженные наггетсы и задержался лишь у стенда с чипсами, затрудняясь с выбором самых дешёвых и самых вкусных. Несколько человек за это время вошли и вышли из магазина, но Чонгук другие лица настойчиво игнорировал. Когда в его руках, наконец, оказалась небольшая пачка чипсов, он поспешно направился к кассе, но так не дошёл, замерев, как как каменная статуя. Непримечательный парень, быть может, молодой мужчина, стоял у полки с чаем, держа в руках упаковку зелёного с мелиссой и придирчиво её рассматривая. На голову человека был натянут капюшон тёмно-фиолетовой толстовки, прячущей его фигуру, а одна из рук пряталась в широком смежном кармане на животе. Пачка чипсов выпала у Чонгука из рук. Ему не нужно напрягаться, чтобы воскресить в своих воспоминаниях этот профиль, когда по подбородку гуля стекала кровь родителей Чона. Чонгук помнит отчётливо фигуру в дверях: высокую, стройную и ужасающе красивую в своей близости к Смерти. Чонгук помнит свою Смерть, которая оставила шрам-поцелуй на его щеке, не тронув, и ушла с восходом, как ночной кошмар. Ощутив на себе пристальный взгляд, посетитель посмотрел на Чона в ответ, и на лице гуля тотчас отразился совсем чужой спектр чувств, Чонгуку не знакомый, не складывающийся в единый пазл с прошлым: удивление, осознание, смущение и даже страх. Он Чонгука узнал. Знакомый как никто незнакомец опустил глаза и последовал к кассе, быстро расплачиваясь с единственной покупкой и покидая пределы магазина. Только когда автоматические двери сомкнулись за чужой спиной, следовать отмер и, подняв чипсы, так же быстро расплатился и спешно вышел из магазина. Фиолетовая толстовка скрылась за поворотом. Чонгук побежал за ней. Однако в промежутке между домами не было ничего, кроме тупика, мусора и надписей граффити на стенах. Гуль просто испарился. Второй раз за день Чонгук упускает его, когда хищник почти у него в руках. Мужчина раздражённо проматерился сквозь зубы и развернулся, направляясь назад в свою квартиру. Стоя у своей двери перекапывая карманы в поисках ключей от квартиры, Чонгук ощутил вибрацию в кармане брюк. На телефон пришло сообщение с неизвестного, очень странного номера: здравствуй, чонгуки. давно не виделись. Чон нахмурился, предполагая, кому принадлежит неопознанный номер. Откинувшись на стену спиной, он напечатал ответ:

Кто это?

Кажется, сквозь экран телефона следователь услышал чужую ухмылку. ты знаешь, чонгуки. я хочу встретиться с тобой на нейтральной территории. придёшь ко мне на работу? Чонгук усмехнулся, едва не рассмеялся в голос. Его поведение гуля отчего-то забавляло.

Я не горю желанием тащиться на скотобойню. Зачем тебе вообще меня видеть?

у нас с тобой много неразрешенных вопросов. я отправлю адрес, а ты решай, приходить или нет. Следующим сообщением был отправлен довольно знакомый Чонгуку адрес, среди которого выделялись торговый центр «Бёль» в десяти минутах езды на метро от дома Чона и сеть магазинов «Butterfly». Следователь решительно не помнил, что именно продавалось в этих магазинах, но название казалось ему до боли знакомым. Всё это выглядело чертовски подозрительно. Для чего гулю понадобилось встречаться с ним где-то, где он не сможет убить Чонгука? Что ещё хуже, этого не сможет сделать и Чонгук. Нехотя он напечатал новое сообщение, наконец-то найдя в карманах ключи от квартиры.

Хорошо. Я буду там завтра в шесть вечера.