blood for blood

Тяжёлые капли разбивались о стекло автомобиля, стекая вниз, будто слёзы по щекам. Широкой ладонью дворники стирали их, оставляя лишь ровные полукруглые разводы. Погода, немного печальная, в целом, благоприятствовала. Из колонок машины звучала нейтрально-расслабляющая попсовая музыка, никак особенно не раня чувство прекрасного у Чонгука. Он, крепко сжимая в жилистых руках руль, направлялся в торговый центр, где его, вероятнее всего, ожидал тот, кого следователь намеревался убить. Что-то не складывалось, но что именно — человек понять не мог. Раз за разом в течение всех двадцати часов с тех пор, как Чоном получены были сообщения с незнакомого номера, в его голове всплывал фантомом образ встреченного в обыкновенном продуктовом магазине гуля. Тонкие и изящные пальцы рук, в кожу которых в представлении Чона кровь должна была впитаться, как в кусок белой ткани, с виду совершенно не говорили о том, что их обладатель — убийца. На таких нежных, правильных руках с чистыми розовыми ногтями крови быть просто не может, как не могут и большие кофейные глаза, полные искреннего смущения и удивления, смотреть так, как запомнил Чонгук и как всегда смотрели на людей гули: хищно, голодно, надменно. Черты лица, фигура, рост — всё совпадало один-в-один, ровно так, как запомнил Чон и как говорили немногочисленные фотографии, запечатлевшие гуля во всей его смертоносной красоте. Различие крылось глубже, в корне: в энергии, намерениях, характере. Многие гули ведут двойственный образ жизни: утром — примерный семьянин, любящий муж и отец, честный сотрудник, вечером — Джек, прозванный так в честь немалоизвестного лондонского маньяка, до неузнаваемости уродующего своих жертв, чаще всего являющихся девушками, продающими мужчинам своё тело. Чонгук подозревал, что то же можно допустить и с Чумой, однако маска чумного доктора на чужом лице, чистом, мягком и несколько даже невинном, смотрелась просто чуждо. Следователь тряхнул головой, отгоняя лишние мысли. Это — его личная миссия, цель, являющаяся частью его работы, жизненного предназначения. Работа требует хладнокровия, и сегодня Чонгук должен быть таковым. Невдалеке, сквозь искажающие вид капли дождя, запестрело желтым яркое название торгового центра. Мерседес продвигался в пробке крайне медленно, заставляя Чона нервничать. Оправдывает себя Чонгук тем, что нервничать перед операцией, даже опытному следователю — нормально. Цветастые, яркие ряды магазинов против воли притягивают внимание даже к тем вещам, которыми Чонгук никогда не интересовался: косметике, подаркам, дорогой и пафосной технике, стильной одежде. Среди всего изобилия яркого и красивого Чон выцепляет то, что ему необходимо — магазин названием «Butterfly», насыщенно-розовым и написанным каллиграфическим почерком. Рядом с названием красуется большой двухмерный флакончик с духами и под ним пояснение — «парфюмерный магазин». Чонгук готов ударить себя по лбу за неясность собственной памяти. Взгляд его застывает, а шаги замедляются, когда за витринным стеклом и полочками с духами возникает стройная, подтянутая фигура в бледно-розовой рубашке, чёрном галстуке и идеально выглаженных серых брюках. На ногах сияют натёртые до блеска туфли, на лице — доброжелательная улыбка, на рубашке — бейджик с аккуратным: «Ким Тэхён. Продавец-консультант». Ким Тэхён. Чонгук перекатывает это имя на языке. Звучное, сладкое и в то же время такое простое, оно идеально подходит тому человеку, которого следователь увидел в продуктовом магазине и которого видел сейчас. Блестящие, пышущие здоровьем волосы аккуратно причёсаны, взгляд участливый, внимательный и, когда из уст покупательницы рядом вырываются какие-то слова, этот взгляд становится более серьёзным, чуть обеспокоенным, а между ровных бровей залегает складка. Консультант протягивает девушке запястье венами вверх, та разок пшикает духам и гуль притягивает запястье к себе, сосредоточенно ведя вдоль него носом. О, обоняние у гулей более чем превосходное. За сотню метров они могут почуять человека, из тысячи похожих запахом выделить чуть ото всех отличный, по запаху сказать, что человек ел сегодня, какая у него группа крови, какой шампунь и гель для душа он использует, как давно был сексуальный контакт и многое-многое другое. Тэхён выбрал идеальную работу для себя. Ненатянутая улыбка вновь расцвела на его красивом лице, и с губ донеслось, услышанное Чоном: — Вам прекрасно подходит, не сомневайтесь. Даже с вашим цветом глаз этот аромат превосходно сочетается. Ким перевёл взгляд на следователя. Девушка, искренне поблагодарив, пошла на кассу, а гуль слегка растерянно замер, не отрывая глаз от Чонгука. Сердце заливалось трепетной трелью, волновалось, предупреждало: «Беги, беги, не оглядываясь!» — но никто из них не был способен сдвинуться с места. Бежать не хотелось, приближаться — тоже. Дистанция казалась идеальной, безопасная и позволяющая видеть друг друга до того отчётливо, что Чонгук подметил на чудом носу крупную бледноватую родинку, а Тэхён — едва заметный шрам на щеке. Шрам на той самой щеке, куда Ким, убив родителей Чона, его поцеловал. Гуль немного дёргано подорвался с места первый, сказав что-то девушке, одетой по такому же дресс-коду, что и он, и вышел из магазина, останавливаясь в паре метров от Чонгука. Повисла недолгая некомфортная пауза, разорвать которую решился следователь. — Ну здравствуй, — чуть более пренебрежительно, чем хотелось бы, произнёс он и, хотя сомнений в этом не было, на всякий случай уточнил: — Чума? Несколько смущённый Тэхён кивнул и сложил руки на животе в замок, перекатываясь с пятки на носок. Быть гением или следователем, превосходно разбирающимся в языке телодвижений, не нужно, чтобы понять, что руки в замкé — закрытость, стеснение, а перекат с пятки на носок — нервозность. — Слушай, Чонгуки, — глубоким бархатистым голосом произнёс Ким. Так близко и чётко его голос следователь слышал впервые. По спине пронеслись мурашки. — Я через пятнадцать минут уже заканчиваю. Подожди немного, а потом мы тут же неподалёку выпьем кофе в одной кофейне. Хорошо? «Даже сейчас называет меня Чонгуки» — усмехнулся про себя Чон, не придав большого значения второй части сказанного гулем, сдержанно кивнув. Тэхён тут же унёсся назад на рабочее место, а Чонгук сел на скамейку напротив магазина и достал смартфон для игры в карты, но мысли его витали далеко-далеко от крестовых валетов, червоных королей и пиковых дам. В мыслях раз за разом оживала улыбка в форме прямоугольника на поцелованном солнцем лице. Вскоре, чуть раньше намеченного времени, из магазина вышел Ким. На его ногах теперь красовались красные аккуратно зашнурованные кроссовки и рваные джинсы, на груди — зелёная клетчатая рубашка, а в руках — тёмно-синяя куртка. Гуль виновато улыбался. — Извини, что заставил ждать. Идём, я покажу, где готовят вкусный кофе. Тэхён без малейшего страха (и уважения) взял Чона за руку и почти насильно потащил в сторону фудкорта. Чонгук, кажется, даже едва заметно покраснел. С виду заведение действительно казалось уютным. Вокруг деревянных столиков на одной ножке стояли по два плетёных кресла, на сидениях которых были положены мягкие плоские подушки пастельных расцветок. Ким сел за столик у так называемой террасы, ограниченной невысоким плетёным заборчиком с цветочными горшками вдоль него, с соломенной крышей, под которой подведены были стройным рядом декоративные масляные фонарики. Все посетители торгового центра, проходящие мимо, прекрасно могли видеть всё, что происходило внутри. Чонгук предположил, что такой выбор места не был случайным. Следователь сел напротив, и с интересом наблюдал за гулем, водящим пальцем вдоль строчек меню. Чонгук тихо усмехнулся, увидев, как Ким обошёл все первые, вторые блюда и десерты, сразу же приступив к выбору горячего напитка. — Можно, пожалуйста, один карамельный латте… — сказал Тэхён подошедшему официанту, записывающему заказ в блокнот, и выжидающе поднял взгляд тёмно-кофейных глаз на следователя. Если бы можно было попробовать кофе со вкусом мягкого взгляда Кима, Чонгук бы таким предложением заинтересовался. — И второй карамельный латте, — не особенно задумываясь, бросил Чон. Официант кивнул и скрылся в дверях кухни. — Достань телефон и положи его на край стола, — почти в приказном тоне попросил следователь. Тэхён, немного удивлённый, выполнил просьбу. Там же, на краю стола, оказался и телефон Чонгука. — Это для того, чтобы между нами не было дополнительных барьеров. А теперь я бы хотел выслушать причину моего приглашения тобой сюда и также, возможно, другие моменты, которые могли бы помочь делу. Гуль чуть улыбнулся уголком губ, достав из кармана куртки бейдж с собственным именем и положив его перед человеком. — Тебе известно моё имя, тебе известно моё место работы. Я открыт перед тобой настолько, насколько это возможно. Хоть сейчас ты можешь уйти и дать всю информацию следствию, — гуль склонил голову вбок. В его взгляде мелькнуло лукавство. — Но ты не делаешь этого, потому что моя поимка — это не всё, что тебе нужно. Чонгук согласно кивнул, не смея не согласиться с приведёнными доводами. Он и сам не полностью понимал, что желал знать. Ему хотелось лицом к лицу, без масок — материальных и нематериальных — встретиться с гулем, чьи убийства многочисленны и весьма интересны. С тем, из-за кого вся его жизнь, начиная со смерти родителей, полетела к чертям. — Верно, — Чонгук сглотнул, но не из-за волнения — из-за страха перед тем, как образ Тэхёна сольётся воедино с уродливым ликом Чумы. — Итак… Почему убийства, совершаемые тобой, носят именно такой характер? Почему в твоём случае под удар попадают именно семьи? — А было бы лучше, если бы я оставлял в трауре детей, потерявших мать, или семью, потерявшую отца? — приподнял бровь гуль. — Мне кажется, если смотреть с этой стороны, то я поступаю достаточно гуманно. — У тебя специфичные представления о гуманности, — усмехнулся Чонгук. — Ты мог бы, как и многие гули, убивать допустимое количество людей, а не устраивать себе кровавый пир, и тогда бы к тебе у меня не было вопросов. Почему ты не поступаешь так? — Ты сам ответил на свой вопрос, — ухмыльнулся гуль. Официант принёс кофе и Тэхён, благодарственно кивнув, сделал глоток горячего напитка. Сладость обожгла язык. — Кровавый пир. Мне нравится это. Может быть, в этом есть капля мазохизма и присущего гулям садизма, но мне нравится выжидать долгие месяцы, голодая и тщательно выбирая жертв. Можно сказать, как люди живут от зарплаты до зарплаты, так и я — от ужина до ужина. — Здесь есть здравомыслие, — спокойно заметил Чонгук. Разговор с Чумой — уже не с Тэхёном, а именно с ним — следователя ничуть не пугал, но очень увлекал. За годы работы Чон увидел и услышал достаточно, чтобы в будничном настроении выслушивать подобное. Он также взял чашку и сделал глоток. — Хорошо, в таком случае, я думаю, мы можем перейти к более личным моментам, — от волнения руки слегка дрожали, поэтому Чонгук спрятал их под столом. От глаз Тэхёна это не укрылось. — Почему, убив моих родителей, меня ты оставил в живых? Ким пожал плечами, улыбнувшись совершенно обыкновенно. — Ты просто мне понравился. Ничего сверхъестественного. Я хотел тебя съесть, как только увидел, потому что пах ты прекрасно, но ты сумел даже немного вызвать у меня жалость. — То есть единственной причиной, почему я сейчас сижу здесь и разговариваю с тобой, является то, что когда-то тебе просто стало меня немного жалко? — скептично изогнул бровь следователь. После секундной паузы гуль неожиданно громко рассмеялся. Чужой смех против воли отозвался в сердце Чонгука яркими переливами колокольчиков. — Получается, что так, — утирая ладонью чуть выступившие слёзы, произнёс гуль. — Забавно. — Да, очень, — без намёка на веселье сказал следователь. — Ты долго думал перед тем, как оставить осиротевшего по твоей вине ребёнка на произвол судьбы и попечение строгих законов детского приюта? Улыбка сползла с лица Тэхёна, оставив лишь холодную рассудительность. Он сделал ещё один глоток кофе, с негромким стуком поставив чашку на блюдце. — Я не думал. Я просто хотел сбежать и не встретить свою смерть так рано и так по-скотски. Мы все живые существа, и гулям тоже не чуждо желание жить. В конце концов, я и подобные мне появились вследствие игр с природой твоих собратьев. Мы — человеческая кара за любопытство, поэтому не обвиняй меня в том, что я делал то, для чего создан. Чонгук не нашёл, что ответить. В повседневной жизни и на работе он старался не задумываться о том, для чего делает то, что делает, в чём состоят мотивы гулей и что следует за их смертью. Чон ненавидел, когда его вытаскивали из неведения, и это именно то, что сейчас делал Тэхён. Гораздо проще убивать на автомате, не задумываясь о последствиях, чем каждый раз душить свою совесть, кричащую о том, что где-то недалеко оплакивает погибшего монстра его семья — такие же монстры, но не по собственной воле, с такими же чувствами и эмоциями, как и у простых людей. Погружаясь в подобные раздумья, вскоре Чонгук сам начинал приближать себя к монстру. Телефоны на краю оставались нетронутыми, молчание напрягало, но никто не думал разряжать его непринуждённой беседой. У Чонгука значительно подпортилось настроение. Тэхён же, казалось, не сильно тревожился своих слов и в целом не чувствовал ни опасности, ни неловкости. Или, во всяком случае, мастерски делал вид, что не тревожился. — Мы можем продолжить этот разговор у меня дома, — неожиданно предложил гуль. Чонгук поднял на него удивлённый взгляд угольно-чёрных глаз. — Я живу один, поэтому мы никого не потревожим. Следователь усмехнулся. — Это звучит, как попытка избавиться от свидетеля своих преступлений. Ким закатил глаза, не сдержав уголок улыбки. — Во-первых, по классике, если бы я хотел убить тебя, я бы это уже сделал; во-вторых, мне слишком жаль паркет в моей квартире, чтобы пачкать его твоей кровью. Ему всего полгода. Удовлетворительные аргументы? — Вполне, — кивнул Чон и поднялся с кресла. Вслед за ним поднялся и пошёл Тэхён. Опустошённые чашки латте остались на столе. В машине Чона не было произнесено ни слова, но молчание не утяжеляло атмосферу. Тэхён листал ленту соцсетей на переднем пассажирском сидении, а Чонгук внимательно следил за дорогой, забитой машинами в час-пик. Жилой комплекс, где находилась квартира Тэхёна, разительно отличался от места, где проживал следователь. Дома имели яркие расцветки и огромные мозаичные рисунки на стенах — звёздное небо, пламя, зелёный лес, снежный пейзаж и многое-многое другое. Квартира Тэхёна находилась в белом доме, половина которого, окрашенная красным, будто бы горела огнём. Во дворе находились милые детские площадки, от вида которых Чонгук успел отвыкнуть, потому что в его районе, где за рабочие заслуги квартиры выдавались следователям, такой опции не предусматривалось (из-за уже описанного запрета для следователей иметь семью). Гуль приложил ключ-карту к считывающему устройству, и дверь в квартиру автоматически открылась. Вслед за ним в квартиру вошёл Чонгук, нащупав за шкафчиком с одеждой выключатель и включив свет. — Располагайся, чувствуй себя как дома, — вешая на крючок куртку, спокойно произнёс Ким. Чон хотел прокомментировать эту фразу, но тактично промолчал, лишь кивнув. Выполненная в минимализме, преимущественно в белых тонах, квартира гуля выглядела весьма просто и уютно, полная жизни несмотря на то, что обитателем её было только одно живое существо. Чонгук вновь противопоставил её своему жилищу, лишённому уюта потому, что туда следователь заваливался лишь для того, чтобы отоспать заслуженные четыре часа сна. Из прихожей через гостиную Чон прошёл на кухню, где застал Кима, шуршащего пакетом с покупками и выкладывающего на стол еду. Увидев упакованное мясо, Чонгук немного напрягся. Тэхён, заметив постороннее присутствие и недоверительный взгляд на мясо, улыбнулся странной прямоугольной улыбкой. — Не волнуйся, это свинина, — пояснил он и принюхался к холодной, чуть влажной упаковке. — Но она, кстати, на человечину довольно похожа. Как альтернатива не пойдёт, но по цвету и запаху очень близко. — Спасибо, эта информация очень меня успокоила, — безропотно ответил Чонгук, а Тэхён негромко засмеялся. Чон тоже не сдержал кусочка улыбки, хотя напряжение по-прежнему его сковывало. — Я никогда не готовил человеческую еду, — начал гуль. Открывая упаковку с мясом на разделочной доске и положив рядом большой нож, — но я очень часто видел, как это делается. Не хочу, чтобы ты сегодня был голодным. — Я мог бы заказать еду на дом, — возразил Чон. Гуль посмотрел на него выразительным взглядом, который на устную речь можно было бы перевести как: «Ты совсем дурак?». — Ну уж нет, я не просто так деньги потратил, — с толикой раздражения произнёс гуль, нарезая сочащееся мясо тонкими продолговатыми ломтиками. — Плюс к этому, я знаю, что для вас любая еда на заказ не очень полезна. А ты следователь, поэтому к тебе это относится в два раза серьёзней. Чонгук усмехнулся, но никак не съёрничал, хотя очень хотелось. Он не понимал, почему гуль был настроен его накормить, хотя съедать вроде бы не собирался. Да даже если бы и попытался, с физической подготовкой Чона это было бы проблематично. — Хорошо, я помогу, — согласился следователь и достал из пакета упаковку купленного риса со специями. Вода в кастрюле уже разогревалась, хотя всё так же оставалось загадкой, откуда у гуля взялась вся хозяйственная утварь. Через пятнадцать минут рис, разбухший от воды, был готов и следователь принялся нарезать овощи для салата, иногда обращая внимание на Тэхёна и давая рекомендации. Гуль справлялся на удивление хорошо. — Перевернуть не забудь, а то пережарится, — напомнил Чон. Ким кивнул, чуть приподняв сковороду и вилкой перековырнув аккуратные кусочки мяса. — Тебе самому как на запах и вид? — кажется, Чонгук впервые делал такой странный и широкий шаг к сближению. Сердце волнительно стучало. Тэхён беззлобно ухмыльнулся. — Не могу избавиться от ощущения, будто жарю человечину. Я знаю, что свиные органы иногда используют для трансплантации людям. Может быть, этим всё объясняется? — Правда? — искренне удивился Чонгук. — Я не знал. — Правда. Будешь знать. Готово! — гордо сложил руки на груди Тэхён, высоко подняв подбородок. Погас огонёк плиты, мясо перестало шкворчать. — Попробуем, — улыбнулся Чонгук. Кажется, за время совместной готовки невидимая стена между ними стала значительно тоньше. Следователь самостоятельно аккуратно выложил еду на тарелку, чувствуя, как во рту от вида и запаха скапливается слюна. В последние несколько недель ничего, кроме полуфабрикатов, чипсов и другой дряни он не ел, и обыкновенная домашняя еда вызывала у него небывалый аппетит. Из шкафа кухонного гарнитура, по большей части пустующего, Тэхён достал, совершенно неожиданно для Чонгука, пачку мармеладных мишек. Под вопрошающим взглядом Ким пояснил, сев на один из стульев у стола и закинув в рот мармеладку: — Обожаю мармелад. Химическая дрянь, которая для людского организма тоже чужда, но он её не отвергает. Так и с нами. Неполезно, неестественно, но вкусно. — Я во второй раз с тобой чувствую, будто первый день на земле живу. Чего ещё я не знаю? — Ну, наверное, много чего, — засмеялся Ким и кивнул на пышущую жаром тарелку, закинув в рот вторую мармеладку и торопливо жуя. — Кушай, остынет. Чонгук нацепил на вилку мясо и положил в рот, едва не простонав от удовольствия. По выражению лица Тэхён всё понял и радостно улыбнулся. Через несколько минут тарелка была пуста, а у Чона, впервые за долгое время так вкусно и сытно поевшего, поднялось настроение. Тэхён первым вышел из-за стола и, пройдя мимо следователя, прихватил пустую тарелку из-под его носа. — Я помою, — улыбнулся гуль, включив воду. Чонгук понятия не имеет, что двигало им, когда, поднявшись следом, он прижался грудью к чужой спине и положил руки на острые тазобедренные косточки. Складный, красивый, мягкий, Тэхён вызывал восхищение и трепет в груди. Чонгук испытывал необъяснимое и неконтролируемое желание быть ближе к нему настолько, насколько возможно, касаться, чувствовать, дышать его запахом и наслаждаться сладким, густым, как карамель, голосом. Посвятившему всю жизнь единственному делу, Чону незнакомо было чувство любви и тем более влюблённости — уважение, признательность, восхищение и ничего более. Человек, в котором Чонгук не мог видеть убийцу, монстра, объект ненависти, вызывал коктейль странных, несовместимых друг с другом эмоций и ощущений: от желания обнять и больше никогда не отпускать до жажды вцепиться в сахарные губы и разорвать их, напившись, как вампир, чужой крови. Тэхён расслабился в объятьях, отдавая себя человеку на одном лишь хрупком доверии. Чон зарылся носом в волосы на его затылке, вдыхая аромат шампуня и парфюма, смешанный с естественным запахом, бабочками-поцелуями спускаясь ниже, к вороту рубашки. С бёдер руки переползли к ключицам, находя верхние пуговицы рубашки и одну за другой расстёгивая их. Тэхён, прикрыв глаза, склонил голову набок, чувствуя, как по линии челюсти поцелуи понемногу спускаются вниз, к шее и крупным кровеносным путям. Там Чон оставил неглубокий укус, от чего гуль вздрогнул и судорожно вздохнул, будто от удовольствия. В брюках неимоверно тянуло и требовало внимания, и, когда изящная ладонь легла на чувствительную выпуклость, настойчиво поглаживая сквозь ткань брюк, Чонгук по-звериному прорычал, матерясь под нос. Он грубо схватил Тэхёна за плечи и, развернув на сто восемьдесят градусов, впечатал спиной в столешницу, стягивая со стройного тела клетчатую рубашку. Покрасневший, тяжело дышащий от возбуждения, гуль встретился с ним демоническим взглядом почерневших глаз с багровыми зрачками и радужкой, от которых к вискам спускались витиеватые веточки красных капилляров. В этом пугающем, хищном взгляде Чонгук слышал: «Я здесь, перед тобой, твой ночной Кошмар. Поймай же меня» С ним без единого слова говорил Чума. Чон готов был принять вызов. Он вгрызся в призывно раскрытые губы жадным поцелуем, терзая их, будто бы вымещая всю многолетнюю ненависть, а гуль позволял это делать. Он стонал в поцелуй почти жалобно, заломив брови, обнажённой грудью прижимаясь к чужой, скрытой под слоями одежды. Юркие пальчики расстегнули пару крупных пуговиц пиджака, скинув его с широких сильных плеч на пол, и коснулись проглядывающих сквозь белую ткань рубашки бусинок сосков, потирая один между умелыми подушечками. Чонгук подхватил Тэхёна под бёдрами, заставив оплести ногами свою талию, и усадил на стол. Гуль широко развёл согнутые в коленях ноги в рваных джинсах, потираясь зудящим возбуждением о недоступный глазу крепкий пресс. Чон наклонился над партнёром, чтобы вновь слиться губами в грязном, влажном танце. Ким торопливо расстёгивал пуговицы на рубашке и, обнажив крепкую, обласканную солнцем грудь, восхищённо вздохнул. — Не думал, что когда-нибудь увижу что-то красивее твоего лица, — улыбнулся гуль и коснулся влажными губами возбуждённого соска, всасывая его в рот и слегка прикусывая. Чонгук, не знавший о чувствительности этой своей части тела, сжал челюсти и прикусил нижнюю губу. Тэхён отстранился, ухмыляясь. Он придвинулся к краю стола и сомкнул ноги за широкой спиной, прижав человека к себе. — Трахни меня, инквизитор, — прошептал в самое ухо гуль, тут же размашисто лизнув хрящик по кругу. Чон вцепился руками в кромку рваных джинсов на длинных стройных ногах и, звонко расстегнув молнию с пуговицей, стянул их вместе с чёрными боксёрами, освободив напряжённый член. Тэхён глубоко выдохнул от холода, облизавшего тело. Пока Чон возился со своими брюками, Ким дотянулся до одного из кухонных ящиков и достал оттуда тюбик смазки, безжалостно выдавив на ладонь едва ли не половину. Он уже сталкивался с недостатком смазки в сексе, и повторять прошлые ошибки желания не было. Испачкав два пальца в субстанции, Ким опустил руку ниже члена, осторожно принимаясь себя растягивать. Чонгук, уже успевший откинуть брюки в сторону как совершенно ненужную сейчас вещь, наблюдал за этим бесстыдно и заворожённо, следя даже не за юркими движениями пальцев, а за сменой палитры эмоций на лице Кима, которое следовало бы возвести в число нерукотворных произведений искусства. Гуль напряжённо прикусил губу, терпя дискомфорт, но, когда наконец подцепил ногтем заветную точку и нажал, его лицо вытянулось, губы образовали идеальную «о», и с них сорвался прерывистый сладкий стон. Туманный взгляд из-под густых опущенных ресниц заставил Чонгука, не в силах терпеть, небрежно растереть оставшуюся смазку по своему члену и опрокинуть Кима на спину, приподняв над столешницей его таз и разведя в стороны ноги. Пара рваных толчков заставила Тэхёна, запрокинувшего голову, прикусить ребро ладони, чтобы не вызывать вопросов у соседей. Чонгук, грубо убрав его руку, вновь притянул к себе, чтобы заглушить взаимное удовольствие в поцелуе. Смешивая пылкое желание, глубокую многолетнюю ненависть и субтильную нежность, Тэхён ласково, контрастно поглаживал бархатистые скулы Чона большими пальцами, пока жесткие движения бёдер следователя заставляли давиться слюной и выстанывать звучное имя. Завтра они вновь столкнутся на новом месте убийства, снова будут пускать друг другу кровь во имя собственной жизни, а сейчас Чон, толкаясь в жаркое нутро глубже и резче, записывая на диктофон в памяти карамельный голос, в то же время жмётся ближе, кожа к коже, словно ища заботы и защиты. Защиты от кровожадных монстров, от страшной жизни за пределами дома, от холодной одинокой квартиры, Смерти, снующей по пятам и дышащей в затылок каждое мгновение, от смертоносной болезни, осевшей в лёгких невесомым ядом, отравившей кровь лаской голоса, сломавшей рассудок самым человеческим, ребяческим блеском в глазах, нелепой улыбкой, нежностью прикосновений. Неправильно. Недопустимо. Прекрасно. Чонгук не хочет убивать Тэхёна. Будто в последний раз он берёт ангельское лицо в ладони и целует, желая напиться до конца дней, уверенный, что больше никогда вкуса малиновых губ не ощутит. Даже если и нет, то так не будет уже никогда и ни с кем. Чонгук не замечает, как по его щеке скатывается единственная скупая слеза. Тэхён тоже чувствует и, отстранившись лишь на миг, сцеловывает горькую предвещательницу, не нарушая момент единения. Гуль хочет высечь эти минуты на подкорке головы, чтобы, лишившись памяти и не помня даже собственного имени, суметь воскресить в своей голове образ мальчишки, заключённого в непробиваемом стальном теле взрослого мужчины. Мальчишки, чью улыбку Тэхён видит, созерцая улыбающегося через решётку собственных страхов Чонгука. Ким кончает долго и восхитительно, содрогаясь, с именем следователя на устах. Чон достигает оргазма следом, изливаясь в размякшее и всё так же красивейшее в мире тело. Тэхён глубоко дышит улыбаясь, а после наклоняется и запечатляет соитие печатью на письме, разделяя свои губы с чужими. Уставший, вымотанный, счастливый, Чонгук подхватывает гуля на руки и несёт в спальню, бережно укладывая на кровать и укрывая одеялом, ложась рядом. Ему абсолютно плевать, кто рядом с ним и сколько оборванных, изуродованных человеческих жизней стоит за ним. Тэхён отобрал у него всё, и сейчас подарил столько же. Лишил крыльев, чтобы позволить несчастному воспарить над миром. Кровь за кровь.