Во тьме моих снов

Из дневника Альбуса Дамблдора: Всё идёт совсем не по плану. Я не понимаю. Что происходит? Мой план был так скрупулёзно выстроен; я продумал всё до мельчайших деталей. Остаётся пять крестражей. Гарри уничтожил дневник, как я и думал, а я сумел уничтожить кольцо, что, однако, стоило мне руки. Гарри должен уничтожить медальон Слизерина и две реликвии, принадлежащие Пенелопе Пуффендуй и Кандиде Когтевран. Он очень смелый молодой человек, к тому же, рядом с ним будут верный Рон и необычайно умная Гермиона, так что он, конечно, уничтожит оставшиеся крестражи. Я чувствую, как жизнь покидает меня, ведь я попал под проклятие, лежащее на кольце. Однако Северус убьёт меня, тем самым заработав доверие Пожирателей Смерти, оградив Драко от необходимости стать убийцей и одновременно избавив меня от боли. Это, по моему скромному мнению, весьма гениально. А потом Гарри и его друзья убьют Нагайну. К тому времени Гарри поймёт, что он сам является последним крестражем, и пожертвует собой ради уничтожения Волдеморта. Несомненно, сделать такой выбор будет невероятно сложно для него — добровольно пойти на смерть, но я знаю Гарри. Он сделает это; он пожертвует собой, чтобы спасти других. И тогда гнёт Волдеморта наконец придёт к концу. Во всяком случае, так я видел грядущие события. Но я чувствую, что весь мой план разваливается на куски. Северус предал меня, Гарри слишком рано узнал правду, весьма странные изменения происходят с Роном, а Гермиона… Что же, она намного менее рациональна, чем я надеялся. И Гарри… Моё храброе дитя, Избранный, тот, кому было суждено изменить этот мир к лучшему… Избранный сам избрал себе путь, странный, ужасный путь, который мне не дано понять. Мой план был безупречен. Но у людей, которых я в него внёс, было неожиданно много недостатков, а их сердца оказались слишком непредсказуемы. Я собрал необычайно много знаний за все эти годы. Я знаю о магии и науке, искусстве и книгах больше, чем любой другой ныне живущий. Но в последнее время я начал понимать, что я знаю слишком, невероятно мало о человеческих сердцах и их странных желаниях… … Говорят, что Мерлин был величайшим магом всех времён, что его сила, интеллект и знания были непревзойдённы. Он был мастером всей магии, как он думал. Но к концу своей жизни ему встретилась магия такой силы, что даже его силы оказались ничем перед ней. Мерлин был советником королей; он мог управлять армиями. Он мог принять любую форму, какую только пожелает. Он летал по небесам, словно орёл, и покорял морские глубины, словно рыба. Демоны и духи исполняли его волю; он знал о магии больше, чем любой, когда-либо живущий на земле. Но даже так нашлась сила, способная поставить его на колени, сделать из него разбитого старика, просящего милостыню у ног той, что владела магией гораздо могущественнее, чем сам Мерлин мог себе вообразить. Он встретил девушку. Её называют Нимуэ или же Вивьен, Леди Озера. Некоторые говорят, что она была феей или же ведьмой, но вполне возможно, что она была обычной девушкой. Она была молода, а он был стар, и никто не владеет такой силой над старческим сердцем, как юная девушка, говорящая, что любит его. Говорят, что Мерлин сошёл с ума, что он преследовал её, словно безумец. Его магия была бессильна, ибо не было для него больше магии в мире, кроме чар её алебастровой кожи и света её глаз. Говорят, что она заключила его в дерево, словно в тюрьму, и что великий маг всё ещё живёт в своей зелёной клетке. Но иногда ею завладевает жалость, и она дарит ему поцелуй, прежде чем вернуть его в его вечную тюрьму. Меня раньше поражала эта история, это сумасшествие великого мага, настолько одержимого юной девушкой. Но сегодня, впервые в жизни, я понял, как такое может случиться. Ибо я околдован, как Мерлин, и я бы всё отдал, чтобы моё сердце никогда не было освобождено от этих чар… С самых ранних лет я думал, что знаю, что такое любовь. Я любил девочку с изумрудными глазами, которая меня никогда не любила. Моя любовь к ней была чиста, нежна и полна боли и желания. Но сегодня, впервые в жизни, я понял, что моя любовь к Лили была ненастоящей, словно сон… Это была любовь из фантазий, из теней, будто меланхолия, желающая того, чего никогда не было. Я мечтал о Лили всю свою жизнь, но она никогда не была в моих объятиях; я никогда не чувствовал её губы на своих или тепло её тела. Я хотел умереть, когда Лили умерла. Но сегодня я хочу жить. Сегодня после обеда в мою дверь постучали. Я не ожидал, что кто-то придёт; никто никогда не приходит. Всю жизнь я был одинок, наедине со своим сердцем, полным тяжёлых воспоминаний. Но сегодня она постучалась в мою дверь. Она зашла, смущённо остановившись в дверях. Сначала я не мог понять, что ей нужно. Я пригласил её войти, предложил сесть и удивился румянцу на её щеках. Она сидела тихо некоторое время, и я заметил, что её руки, сложенные на коленях, дрожат. Я понял, что она пришла не затем, чтобы просто обсудить какое-то задание, как мне показалось сначала. Понял ли я в тот момент, что она собиралась сказать? У меня нет ответа на этот вопрос, но моё сердце вдруг забилось в груди быстрее, когда я посмотрел на девушку напротив, чей взгляд избегал моего. Почему она не смотрела на меня? Её взгляд всегда встречался с моим, в то время как другие предпочитали не смотреть мне в глаза. Мне это нравилось. Меня все боятся; взгляды учеников никогда не направлены на меня, когда я оглядываю класс, ища того, кто ответит на мой вопрос. Но не Гермиона. Она всегда смотрела мне прямо в глаза и отвечала на любой вопрос, что я ей задавал. Я восхищался ею за это. Конечно, я не собирался ей этого говорить… Она была единственной, кого действительно стоило учить. И даже когда мои слова были саркастичными и жестокими, а они часто такие, она всё равно не отворачивалась. Даже когда то, что я говорил, было бессердечным, она не отрывала от меня своих красивых карих глаз, будто знала, что мои слова — стена, которую я построил, чтобы отдалиться от других… Я посмотрел на неё, сидящую на стуле в моём кабинете, и мне стало интересно, что же заставило её опустить взгляд, а её милое личико — покраснеть… — Гермиона? Она поражённо подняла голову. Слишком поздно я понял, что назвал её по имени. Я не хотел этого делать. — Чем могу помочь, мисс Грейнджер? — исправился я. — Я… я хочу… — казалось, что ей очень трудно говорить. Она вновь опустила взгляд. — Есть кое-что, что я хочу сказать вам, профессор Снейп. Я думаю об этом уже достаточно долго… — И что же это? — я был так удивлён тем, насколько ранимой она выглядела, что мой голос прозвучал мягче, чем мне бы хотелось. Я сначала хотел повторить свой вопрос более строго, но решил, что это прозвучит глупо. — Я… — её глаза встретились с моими на мгновение, прежде чем она снова отвернулась. Её голос дрожал. — Я не знаю, как вам это сказать… Почему моё сердце вдруг забилось так сильно, будто в абсурдном предвкушении? Нет, этого же не могло быть… правда? — Я… О боже. Она не могла сказать и слова. Но румянец на её щеках всё сказал за неё. О, что же это за чудо? Я понял, что тянусь к её руке своей, и она резко вдохнула. Она не подняла взгляд, но её рука лежала в моей, будто там всегда и было её место. Её ладошка была такой маленькой, такой нежной в сравнении с моей грубой кожей! А затем она двинула рукой, и я подумал, что она хочет убрать её, но это было не так. Вместо этого, её пальцы начали гладить мою шероховатую, мозолистую ладонь. Кажется, я забыл, как дышать. — Северус, — её голос, произносящий моё имя, послал такой приятный импульс по моему телу. А затем она сказала невозможное. — Северус, я люблю тебя. А затем она подняла голову, и её взгляд встретился с моим. Она смотрела на меня так, как это делала Лили в моих отчаянных мечтах. Но любовь Лили была всего лишь фантазией. Но это… это было реальным, гораздо более прекрасным, чем все мои мечты. Она встала и крепко обняла меня, и я почувствовал, как её сердце быстро бьётся рядом с моей грудью. Я осторожно обнял её, всё ещё не веря, и поцеловал её в макушку. — Гермиона, — тихо сказал я. — Если это сон, не буди меня. Она посмотрела на меня, и её глаза сверкали. Я всё ещё не мог поверить и поэтому крепко обнимал её, боясь, что это всего лишь иллюзия. Но она стояла передо мной, тёплая и живая в моих объятиях. Я погладил её лицо в изумлении. Как же она была прекрасна! Как такое вообще могло произойти?.. — Гермиона, ты ведь не пила никакого зелья? — внезапная ужасающая мысль пронзила меня. — Нет, Северус, — она засмеялась и покачала головой. — Это не любовное зелье. Это просто ты. Я люблю тебя уже очень долго. — Но… — мой разум всё ещё не мог принять этого. — Но почему? Ты так красива, так мила, так невозможно юна… — Мне семнадцать, — она недовольно посмотрела на меня. Как будто это уже не юна для неё! — А я стар, уродлив, неприятен… Она заставила меня замолчать жарким поцелуем. О, какими же мягкими были её губы! Моё тело наконец поверило в её любовь, хотя мой разум и не мог понять её. — Ты прекрасен, Северус, — её рука нежно погладила моё лицо. — Ты невозможная… — мой голос был хриплым. Я поцеловал её в ответ, грубее, чем хотел, со всей страстью, что накопилась за мою долгую и несчастливую жизнь. И боже, как она отвечала! Она простонала мне в рот, а её руки рвали мою рубашку. Это действительно происходит со мной? — Дверь… запри дверь, Северус. Я замер на мгновение, когда до меня дошёл весь смысл того, что она хотела от меня. Она хочет, чтобы я?.. Я? Я поражённо посмотрел на её прекрасное лицо, раскрасневшееся от желания… меня? Я подчинился её просьбе, прошептав заклинание, и позволил ей сорвать с меня рубашку, прежде чем опустил её на ковёр дрожащими руками. Я чувствовал себя крайне неловко; мой опыт в любви заканчивался на том, что можно купить за деньги. Но её пылкие поцелуи быстро заставили меня забыть о своей неопытности и неловкости. Какой же мягкой была её кожа под одеждой! Я провёл немного дрожащей рукой по её груди и бёдрам. Я ожидал, что она застесняется от моих прикосновений, но ошибся. Вместо этого она нежно обняла меня. Сначала мне не хотелось смотреть на её мягкую кожу рядом со своим покрытым шрамами телом; мне казалось, что я монстр, развращающий ангела. Но мой ангел жарко целовал мои шрамы, и она шептала, что я прекрасен, пока я не почувствовал, что становлюсь таковым. Она сама расстегнула мои штаны и освободила мой выпирающий орган. Её мягкие губы коснулись моего набухшего члена, и её игривый язычок дал мне понять, что она не настолько невинна, насколько я боялся. Я прижал её ближе к себе и нежно дотронулся до неё между ног. Как же там было влажно — я был уже готов сделать это в тот момент, но кое-что удержало меня. — Гермиона, ты когда-нибудь… Она кивнула, и я почувствовал необъяснимую ревность к тому, кто овладел ею. — Рон? Или Гарри? — Нет, Виктор. Виктор Крам. Но между нами всё кончено. — Хорошо… — я был рад, что это был кто-то, кто находился далеко от нас, в другой стране. Я навис над ней и потёрся о неё. О боже, как я нуждался в ней! Я никогда и никого так не хотел… — Северус! — её желание было таким же отчаянным, как и моё. Её тело прижалось к моему, а руки дёрнули мои бёдра на себя. Я хотел войти в неё нежно, но она так пылко подалась навстречу, что я наконец потерял всякий контроль и отдался желанию, грозящему разорвать меня. Мы занимались любовью страстно, и я чувствовал, как она отвечает на мои быстрые движения, стараясь как можно больше отдалить конечный момент. Но как только её тело изогнулось подо мной, я больше не смог сдерживаться. Я кончил глубоко в неё, стараясь заглушить свой крик в её плече. Всё же была середина дня, а мимо моего кабинета ходят люди. Но после я подумал, что был бы совсем не против, если бы кто-то узнал, что милая замечательная девушка влюбилась в меня. Позже я зарылся лицом в её мягкие каштановые волосы, боясь посмотреть на неё. Возможно, утолив своё любопытство, она больше не захочет меня? Но она поцеловала меня, и её поцелуи были слаще, чем когда-либо. — Пожалуйста, Гермиона, — я обнял её так крепко, что она чуть застонала. — Не уходи. Она улыбнулась мне. Как же красиво было её лицо, покрытое румянцем! — Я никуда не уйду, Северус. Теперь я твоя. И я прошептал ей слова, которые никогда раньше не произносил. Они были странными, незнакомыми, но такими правильными: — Я люблю тебя. … Как странно всё поменялось! Как может измениться душа за один день? Я больше никогда не буду прежним, тем, кем я был, прежде чем она постучалась в мою дверь. Я жил среди призраков прошлого, в воспоминаниях об умерших… Но сейчас я вернулся в мир живых. Память о Лили… Я был наконец от неё свободен. Меня больше не держало воспоминание о её изумрудных глазах. Всё стало другим… даже мои чувства к Гарри. Я уже давно понял, что Дамблдор использовал мою любовь к Лили в своих целях, хотя раньше мне было всё равно. Он хотел, чтобы я защищал Гарри от опасностей, пока не придёт момент, когда Гарри нужно будет умереть. И Дамблдор знал меня достаточно хорошо, чтобы понять, что моя любовь к Лили и моё горе после её смерти заставят меня защищать жизнь её сына, а моя ненависть к Джеймсу позволит мне принести его в жертву в конце. Особенно когда я узнал, что душа убийцы Лили живёт в её сыне… Я не знал, любить ли мне Гарри или же ненавидеть, странного ребёнка, который выжил, красивого мальчика с глазами Лили, лицом её возлюбленного и частью души её убийцы, заключённой внутри. Дамблдор знал, что моя любовь и моя ненависть к нему были в идеальном равновесии, что в конце я соглашусь дать мальчику пожертвовать собой, чтобы уничтожить последнее воспоминание о душе Волдеморта. Но сейчас… Как странно, сейчас я понял, что никогда не видел самого Гарри. Я никогда не видел только мальчика, я видел воспоминание о Лили и о её смерти. Но неожиданная любовь Гермионы прогнала зеленоглазого призрака из моей души. И сейчас, когда я смотрю на мир уже не через преследующее меня воспоминание о Лили, я с ужасом понимаю, что должен был видеть всё это время — Гарри не Джеймс и не Волдеморт; он просто мальчик, а Дамблдор хочет пожертвовать им ради Великого добра. Нет, даже хуже — он хочет сделать так, чтобы мальчик сам пожертвовал собой. Гарри не знает, что он крестраж. Дамблдор считает, что он должен сам узнать правду, уничтожив все остальные крестражи, чтобы быть готовым принести последнюю жертву. Какой великолепный и безжалостный план, директор! Я вынужденно играл свою роль, но сейчас… Теперь всё иначе. Я понимаю, что чувствую к Гарри не только любовь и ненависть; я жалею его. Директор собирается принести в жертву невинного ребёнка. Может, Гарри стоит знать, что его дорогой Дамблдор планирует на его счёт… Может, это он должен сделать выбор, пока не стало слишком поздно. Я больше не слепая пешка в великой игре Дамблдора; может, Гарри тоже не должен ею быть. Вы всегда думали, что можете доверять мне, директор. Ваша вера в меня была незыблема. Однако может случиться так, что вы всё-таки ошибались на мой счёт…