Пинг-понг (Занимательные игры для взрослых мальчиков и девочек)

— Женечка, позвольте представить вам самого крутого компьютерного гения современности, моего большого друга и просто классного парня Глеба Артемьева. Ничего, что я без отчеств? Глеб сначала кивнул, потом отрицательно качнул головой, едва ли поняв, о чем его спрашивают. В ушах шумело, в голове проносились десятки, нет, скорее сотни мыслей. Что она здесь делает? Как она нашла его? И искала ли? Что у нее с Бардиным? Она его любовница?! И среди массы этих вопросов помимо его воли, не подчиняясь ему совершенно, росло ошеломляющее восхищение. Господи, какая же она красивая! Она была другая, совсем другая. Волосы убраны в гладкую прическу и свернуты тяжелым узлом на затылке, что только подчеркнуло нежный овал лица и еле заметную ямочку на подбородке, и удлинило шею. В элегантном светлом брючном костюме с треугольником бирюзового топа в вырезе легкого пиджачка с короткими рукавами, с подкрашенными глазами и губами нежно-персикового оттенка, с порозовевшими скулами, она была так хороша, просто невероятно, фантастически, ошеломительно хороша, у него даже дыхание сбилось. Бардин что-то говорил, но Глеб ничего не воспринимал, просто не слышал. Женя отвела взгляд и освободила его от гипноза своих крыжовниковых глаз, по которым он так скучал, черт возьми, все это время! Он резко втянул воздух, приходя в себя, и наткнулся на недоумевающий взгляд Бардина, который в гордом одиночестве продолжал вещать что-то там про спортсменку, комсомолку и просто красавицу, пытаясь заполнить странную затянувшуюся паузу. Женя тоже помалкивала, все еще не глядя на него, и эти ее опущенные глаза и алеющие щеки, — явное признание ее вины, — его вдруг разозлили так, что дышать снова стало трудно. — … и все это — Евгения Васнецова, — закончил тут свою короткую и емкую речь Бардин, и настала очередь вступить Глебу, что он и сделал с ехидной ухмылкой: — Ну, как же! Кто же не знает Евгению Васнецову! — при этих его словах Женя вздрогнула и уставилась на него, а он продолжал, — мастера спорта международного класса по прыжкам в сторону и игре в прятки! Бардин открыл рот и нахмурился: — Не понял! Ты чего это…? Э… Вы что, знакомы? Он еще что-то хотел сказать, но его перебила Женя, разозленная язвительным замечанием Глеба: — Нет, мы совершенно не знакомы. Хотя могло показаться… Глеб взмахнул рукой: — Ну, естественно! Как же можно узнать человека, если он все время врет и исчезает! Женя гневно сверкнула глазами: — Уж кто бы говорил о вранье! А вы у нас, оказывается, примерный и верный семьянин! — Кто семьянин? Он — семьянин? — встрял тут Бардин. — Не-ет, Женечка, сведения неверные. Холост, как есть холост. Я ж вас потому и… — А ты не удивляйся, Игорь Иваныч. У Евгении Васнецовой очень богатая фантазия! — поморщившись, заметил Глеб. — Это ее хобби — выдумывать то, чего нет, а потом заставлять всех в это верить. По вранью и лицемерию Евгении Васнецовой равных нет. Женя вздернула подбородок и ледяными глазами смерила его с ног до головы, потом, повернувшись к Бардину, едва сдерживаясь, выговорила: — Прошу прощения, Игорь Иванович, мне пора. Галина Павловна просила передать, что перезвонит вам позже. После этого она развернулась к дверям, но Глеб сделал шаг, перегородив ей дорогу, и, прищурившись, спросил: — Не надоело? — Что? — сжав зубы, процедила она. — Бегать, спрашиваю, не надоело? — Пусти меня! — Еще чего! Женя оторопела от такой наглости и вытаращилась на него так, словно дырку хотела продырявить в его голове. Только дырка все не дырявилась. Он тоже смотрел на нее, хмуря брови, словно играл в игру, кто кого переглядит. И тут вдруг неожиданно захохотал Бардин и, махнув рукой, стремительно пошел к дверям со словами: «Ладно, я в сметном. Глеб, звони», и они не успели ничего сказать, как остались наедине. Глеб мрачно проводил его взглядом, потом подошел к Жене ближе и опять сердито уставился на нее: — Ну, так что? Прежде чем удерешь, может, пояснишь, что это за бред про семьянина? Женя после ухода Бардина вдруг перестала злиться и устало качнула головой: — Не надо, Глеб. Здесь никого нет, а мне врать не нужно. Ты же взрослый человек, не опускайся до этого… — Что значит — врать? Пока что врала всегда только ты! Почему ты не приехала тогда ко мне? — Я приехала, — ее глаза были холодны и несчастны. Глеб недоверчиво откинул голову: — Что это значит? Я ждал тебя до поздней ночи. — Один? — А с кем еще? — А жену куда дел? Выгнал на мороз? — Что ты выдумываешь? Какая жена, какой мороз? Нет у меня никакой жены! Ты что, с ума сошла?! Ну, что ты смотришь на меня?! Ты понимаешь, что ты несешь какой-то бред! Женя, опустив глаза и морщась, как от боли, скручивала в пальцах ремешок сумочки и раскручивала, и опять скручивала. А он все говорил какие-то злые и обидные слова. Она подняла на него глаза, и он тут же умолк, а она раздельно произнесла: — Не надо на меня орать. Я была у тебя. Сразу, как только позвонила. Я сидела в сквере напротив твоего дома. Потом поднялась к тебе, а там … — она вздохнула, слова выходили из нее с трудом и болью. — Там тебе принесли телеграмму, и получала ее девушка. Она сказала, что она… — Зоя! — выдохнул Глеб. Все кусочки паззла встали вдруг, куда им полагалось. — Черт! Как я сам не догадался! Женя… — Тихо, — подбородок ее дрожал. — Тихо, — снова сказала она, справившись со слезами. — Не надо кричать на меня. И ругаться не надо. — Женя, я все могу объяснить! Женя протестующе подняла руку: — Еще минуту. Не надо объяснять. Мне было так… больно. Невыносимо прямо. Но сейчас все уже… уже проходит, уже прошло. Почти. И я не хотела лезть в твою жизнь. Потому что это ужасно, когда… другая. Это… нельзя. Я справлюсь… сама. Глеб подался к ней и, взяв за запястья, притянул к себе. В глазах ее дрожали непролитые слезы, она отворачивала лицо, не желая плакать при нем. Бедная девочка! От жалости к ней вдруг зашлось сердце, и он потянулся к ее губам. Но она увернулась, и он скользнул губами по ее щеке. О, Господи, она приезжала тогда! И если бы не эта Зоя, которая так некстати заявилась к нему, и если бы не эта дурацкая телеграмма, и если бы не… Сколько же этих «если»! Они потеряли столько времени! Теперь она рядом. Это чудо, что они встретились! Неимоверное облегчение затопило его, и он с нежностью и сочувствием прижал ее к себе, поглаживая нежно и успокаивающее по плечам и спине. Но эта его ласка подействовала с точностью до наоборот. Она судорожно всхлипнула и вывернулась из его объятий: — Глеб, я… Но он снова поймал ее и властно прижал к себе, глядя прямо в глаза: — Спокойно, тихо, — он вовсе не собирался давать ей опять что-то там выдумывать и строить в голове, потому что ни к чему хорошему эти ее умопостроения не приводили. — Женя, а теперь давай, послушай меня. Всего лишь минуту постой спокойно, — он поймал ее взгляд и, пристально глядя прямо в глаза, раздельно произнес: — У меня никого нет, кроме тебя. Если бы ты сказала мне сразу, я бы все тебе объяснил. — Но… — Нет никаких «но». Зоя — моя бывшая жена. Я ничего не говорил тебе о своей прошлой жизни, но ты ведь никогда и ничего не спрашивала. Ты же знать ничего обо мне не желала. Да и о себе тоже не слишком-то распространялась. Ты постоянно от меня пряталась. Только я не понял, почему? Почему ты мне так и не стала доверять? Разве я обманул тебя хоть когда-нибудь? Женя ничего не отвечала, только смотрела и смотрела на него своими глазищами. Ему показалось, что она начинает оттаивать, недоверчивость ее, похоже, уползала в темные углы. Воодушевленный этим наблюдением, Глеб продолжал: — Я едва не сдох, когда ты не приехала в тот вечер. Я звонил и звонил тебе, но все без толку! Чего ты телефон-то выключила? Ну, позвонила и сказала бы: Артемьев, ты — сволочь и подлец! — Я не могла слышать, как ты будешь мне врать. И не могла слышать, если ты просто признаешься… — Женя, да сколько же можно? Ну, что за детские игры? — он даже выпустил ее из объятий. — Ты разве не знаешь, что люди должны разговаривать! Если что-то непонятно, нужно просто спросить, понимаешь? Женя склонила голову на бок и тихо ответила, страдальчески скривившись: — Ну да, спросить. И тебе ответят: прости, так вышло. Черт возьми, она снова прячется в свою скорлупу, снова начинает что-то там себе воображать в голове! Глеб нежно взял ее за руки и поднес их к своим губам. Он помнил, как она таяла и смущалась от этих его поцелуев. Потом он поднял на нее глаза и сказал: — Я никогда тебе такого не говорил. Я никогда не обижал тебя. По-твоему, мне совсем нельзя доверять, что ли? Ну, что ж ты так меня…? Женя потянула пальцы из его рук: — Я не знаю. Все эти дни я так боролась с тобой. Но все зря. Ты… ты сидишь во мне, и никак тебя оттуда не…, — тут она осеклась и вдруг, густо покраснев, отшатнулась от него назад. Но он уже не мог ее отпустить после этих слов. Он хотел снова притянуть ее к себе, ощутить такой милый аромат ее волос, ее гибкое тело в своих объятиях, но тут за его спиной стукнула дверь, и в кабинет ворвался Лидочкин голос: — Игорь Иванович, я все… Ой! Глеб обернулся и с досадой заметил: — Лидочка, твой шеф в сметном. Увидишь, передавай привет и скажи, что Глеб Андреевич и Евгения… — он вопросительно повернулся к Жене. — Дмитриевна, — машинально ответила та. — …и Евгения Дмитриевна закончили переговоры и передают ему наилучшие пожелания. Запомнила? — Ага! — испуганно пискнула Лидочка, пятясь к выходу. Глеб повернулся к Жене и протянул руку: — Идем, Женя. Нам пора. Он не спрашивал. Он звал, обещая все на свете, если она будет с ним. Наверное, Женя почувствовала это, потому что, не отводя от него глаз, доверчиво вложила свои пальчики в его руку. И это была его победа. Первая на этой дороге. Но уж точно не последняя. Все только начиналось! ************************ Он крепко держал меня за руку и шел так быстро, что я едва не бежала за ним. Бодрым галопом мы пронеслись через Бардинский офис. Глеб раскланивался со знакомыми и не выпускал моей руки. Потом мы проскакали вниз по лестнице, и только на крыльце он резко развернулся ко мне, а я с разгона воткнулась ему в грудь. Он, усмехнувшись, поддержал меня за талию и самоуверенно заявил: — Ну, вот что, если ты думаешь, что я тебя так просто сейчас отпущу, то ошибаешься. Мы сейчас едем ко мне. — Но я не могу сейчас, — пискнула я в ответ. — Мне нужно на работу. Он приподнял бровь и с нажимом повторил: — Мы едем ко мне. С работой твоей я потом разберусь. — Глеб… — Женя, — он взял в ладони мое лицо и сосредоточенно вгляделся в каждую мою веснушку, родинку и морщинку, словно впервые в жизни видел. — Жень, — повторил он, — ты хотя бы имеешь представление, что со мной было, когда тебя не было? — Ну, — промямлила я, — наверное, то же, что и со мной. — Вот и помалкивай, — потом он снова ухватил меня за щеки. — А что было с тобой? — Ну, то же, что и с тобой, — повторила я, пряча усмешку. — Женька, мы с тобой стоим уже сто лет на этом крыльце и несем всякую чушь вместо того, чтобы поцеловаться. И вообще. Я должен сказать тебе, — торжественно заявил он. — Ты очень красивая. Просто что-то… э-мм… из ряда вон… Я, когда увидел тебя, просто… просто обалдел, честное слово! Ну, и о чем тут можно было говорить? Я просто опять превратилась в горячую лужицу в его руках и ни на какую работу не поехала. Мы поцеловались на крыльце, так легко и воздушно. Потом он усадил меня в мою машину и поцеловал всерьез, так что я едва пришла в себя и на его просьбу, звучавшую как требование, чтобы я ехала за ним, просто кивнула загипнотизировано. Потом я в самом деле ехала за ним по проспекту, просто глядя на номер его машины «Е 900 ВА», в котором я, внутренне воспарив от восторга, увидела кусочек своего имени: Е-вгения ВА-снецова, — и приняла это за некий знак. Но когда мы вышли из лифта и подошли к его квартире, я внутренне немного съежилась, и Глеб тут же почувствовал это и внимательно взглянул на меня: — Женя. Не делай такие глаза. Я один живу. — Я не делаю… — Нет, делаешь. Не надо, — он улыбнулся уголками губ и тихо сказал. — Мне нет нужды обманывать тебя, слышишь? Я слишком дорожу тем, что ты у меня есть. Ты у меня есть? — требовательно спросил он меня. — Я есть. Я очень есть. Я не могу… — …не есть, — фыркнул Глеб, звякнув ключами, открыл дверь, тут же в коридоре, шарахнув эту самую дверь, выдрал у меня из рук сумочку, закинув ее куда-то, потом вздрагивающими пальцами стал расстегивать на мне жакет, и эти подрагивающие пальцы (я почему-то очень внимательно следила за ними) привели меня в такой неописуемый восторг, словно я опять вернулась в ту давнюю беседку, «увитую плющом и виноградом»! В животе стали подпрыгивать какие-то самонадувающиеся шарики, которые подлетали к самому горлу, и дышать становилось трудно, просто невозможно. Потом он пробрался своими жадными руками под все оставшиеся на мне тряпочки, в самый последний момент немного притормозив и заглянув на донышко глаз. Что-то он там эдакое разглядел, потому что вытащил руки, ухватил меня в охапку, развернул, обхватив со спины, и, подталкивая перед собой, повлек в глубь квартиры. Там он толкнул дверь, и мы оказались в какой-то большой уютной комнате с воздушными весенне-зелеными занавесями на окнах и диких размеров кроватью. При виде этой кровати у меня вдруг что-то щелкнуло в голове, и я, повернув к нему лицо, сказала: — Глеб, мне нужно тебе кое-что… — Жень, — страдальчески поморщился он. — Я прошу тебя, мы поговорим потом, я обещаю, что мы будем очень долго разговаривать, но не сейчас. Иначе я просто с ума сойду, ты что, не видишь, что ты творишь со мной? И на меня обрушился такой шквал объятий, поцелуев, бесстыдных ласк, нежного, безумного шепота, от которого хотелось восторженно орать, и не буду утверждать, что я не орала, поскольку слабо помню, что со мной происходило. Он был одновременно нежным и трепетным, а в следующую секунду становился неукротимым и требовательным, он сводил меня с ума, и я, кажется, забыла, на каком свете я нахожусь. Он гладил и трогал, и целовал все и везде, куда доставали его губы, он так измучил меня, что из души вымылись все остатки горечи, которая накопилась за все эти дни. Я смеялась и плакала, я любила его до самозабвения и потери пульса. Причем когда я заплакала, он страшно перепугался и стал выспрашивать, что он сделал не так, но я только шепнула, что это выливается из меня счастье, его слишком много внутри, и держать его в себе я уже не в силах. От моих слов Глеб немедленно впал в совершенно немыслимый восторг и набросился на меня с удесятеренной силой. Ну, а я… Я в самом деле забыла все на свете. Вся моя жизнь, все бытие и сознание сконцентрировались в этих серых потемневших от страсти глазах, которые он ни на минуту не закрывал, шепча: «Господи, я хочу видеть тебя всю! Как я скучал по тебе! Как же долго я ждал тебя!» От его слов в глазах вспыхивали зарницы, а в голове лопались те самые воздушные шары, прилетевшие из живота. Мне казалось, что этот марафон длился и длился, и, в конце концов, мы вдруг оказались в этом мире, который вовсе никуда не исчез, а тихо и мирно ждал, когда нас выбросит на берег бушующий шторм. Я не сразу поняла, где мои руки и ноги, настолько мы перепутали их во взъерошенной и взбитой постели. Тут Глеб тихонько усмехнулся где-то возле моей макушки и спросил хриплым голосом: — Надеюсь, тебе здесь гораздо лучше, чем на работе? Я дернулась в его объятиях, но он только крепче прижал меня к себе. — Глеб, мне вправду надо было вернуться в офис… — Тише. На самом деле все, что тебе надо было сделать, так это еще две недели назад затащить меня в постель и как следует использовать в качестве твоего возлюбленного, вот как сегодня. — Что ты сказал? Так это я тебя притащила в свою квартиру, я тебя заманила в спальню и сорвала с тебя всё до самой кожи? Это все сделала с тобой я? — А кто? Ты здесь видишь кого-то еще? — Ах, так? Ну, ладно! — я, как-то извернувшись, все же выползла из-под его руки и взобралась к нему на живот. Он раскинул руки и ноги и с неописуемым ехидством заулыбался: — Интересно, ты имеешь хоть какое-то представление о том, что ты хочешь со мной сделать? — А тебе кажется, что нет? Глеб вдруг резко стал серьезным и заявил: — Я знаю одно: я-то уж точно имею представление, что я сделаю с тобой. Он сделал какое-то неуловимое движение, и я вдруг опять оказалась под ним, и он низким до хрипоты голосом выговорил: — Ты — мое счастье, душа моя. Ты… не уходи уже от меня, пожалуйста. …Мы снова нырнули в бурное море, и еще дважды нас выбрасывало на берег прибоем, и мы снова бесстрашно прыгали обратно. Не знаю, чем бы все это могло кончиться, если бы нас не сморил сон…