разводы красок.

      Куроо был художником. Тем самым, который с головой падал в свою работу, сутками не вылазил из своей мастерской, пачкал окружающую его мебель красками с пальцев, тащил за собою шлейф запахов с ликеро-водочного завода и курил. Очень много курил. По его отсутствующему взгляду можно было подумать, что Тетсуро пребывает не в этом мире. Лишь иногда его глаза окрашивались в цвет заинтересованности и восхищения, когда он видел что-то такое, что можно было считать достойным внимания художника. Такими глазами он всегда смотрел на Акааши.       Акааши — само совершенство, без каких-либо изъянов, и, казалось, вдохновлял Тетсуро одним лишь своим существованием. Кейджи, который уже как год является соседом художника и снимает с ним квартиру напополам, сразу же стал его личной музой. Куроо смотрел на него с нежностью, любовью, трепетом. Но отражения своих чувств, художник, к сожалению, в Акааши не видел. Кейджи всегда. Абсолютно всегда. Смотрел на него с безразличием. И толикой жалости. Для Тетсуро он был словно недосягаемой звездой, до которой ему никогда не долететь. — Снова не спите, Куроо-сан, — с констатацией факта заходит Кейджи в квартиру и, кашляя, сразу же бросается открывать окно. — Проветривайте хоть иногда.       За этот последний год новый сосед очень сильно повлиял на восприятие мира и картины Тетсуро. В каждой работе ощущалось присутствие другого человека. Без разницы, будь то пейзаж, или же, вовсе натюрморт. Отпечатки и черты Акааши с картин наседали на плечи и давили своей необъятной тяжестью. Бокуто чувствовал это. Бокуто невероятно хорошо чувствовал это. Котаро словно сотню лет знает Тетсуро. Год назад все, что изображал художник, не было таким живым. Котаро мог бы даже без зазрений совести употребить слово «безжизненные». Как бы хорошо ни рисовал друг — отрицать не стал бы никто. Котаро всегда говорил ему, что тот рисует полнейший мрак. Сейчас Куроо продолжает рисовать этот самый полнейший мрак, но появилось что-то такое в этом мраке, что прочно оседало на сознании. От соседа Тетсуро исходила точно такая же аура, как от новых картин художника.       Котаро часто бывал дома у Куроо. — Скажи же, бро, влюбился, да? — сильно потыкал его пальцами под ребра совень. —Не-а, — красиво затянулся сигаретой Тетсуро. — У меня появилась муза.       А может, и вправду, влюбился. Раздался шумный хлопок двери. Кейджи всегда ходил с видом призрака. Бокуто глядел в его бездонные затравленные глаза и невероятно болезненно-бледную кожу. Сосед Куроо был словно не из этого мира. Где бы он ни находился — окружающая обстановка вовсе не шла ему. Будто бы он вылез из картин художника. И точно, только там ему было место. Котаро, хоть и был дурачком, но не был конкретным дураком, чтобы не сложить дважды два. Ему кристаллически ясно, отчего друг так смотрел на Кейджи. Кейджи очень. Очень вписывался в этот полнейший мрак картин Тетсуро. — Я, наверное, пойду, — решил ретироваться из этой творческой обстановки Бокуто. — Но знаешь, Куроо, близится пятница…       Совень многозначительно поиграл бровями, а Акааши что-то пробубнил про и так излишний алкоголь в организме горе-художника. Котаро часто бывал у Куроо дома. Но даже все года их дружбы никогда не перекроют того, что Кейджи знал о жизни Тетсуро сейчас. — Хэй-хэй-хэй, Акааши, — тот резко повернулся в его сторону, что-то вопросительно промычав. — Одна из картин Тетсу висит у меня дома. Он мне ее недавно подарил. Так вот, там была девушка в чадре изображена. Точнее, я сначала думал, что девушка. А как в глаза твои посмотрел, так сразу понял. А запястья-то худющие какие! — договорил Котаро уже на выходе.       Дверь захлопнулась. Кейджи судорожно выдохнул и посмотрел на Куроо. — Я все понять не могу, и чем он понравился тебе тогда при первой вашей встрече, — Тетсуро достал из-за шторы бутылку вина и привычно хрипло рассмеялся. — Картина, кстати, у него над кроватью висит. — Смотрит и дрочит, наверное, — зачем-то добавил художник.       Почти каждый вечер Кейджи вытаскивал Куроо из заполненной ванны, уводил с крыши, отталкивал от окна и прятал кухонные ножи. Почти каждое утро приходилось уводить Куроо поспать хотя бы на три часа. Тетсуро пачкал кожу Акааши масляными красками со своих рук и смеялся. Кейджи не совсем понимал, чего добивается Куроо. Часто у художника случаются сдвиги и он начинает нести и творить полнейшую хрень. Лишь бы снова не пришлось хлеб в закрытой комнате нарезать, чтоб нож не выхватил.       Тетсуро любил обводить своими пальцами его тонкие бледные руки и целовать их. Художник называл его самым великолепным и невероятным произведением искусства. Но на лице этого самого произведения искусства отображалось полное безразличие. Кейджи полу-лежа разместился на дивание и смотрел куда-то вперед, пока Тетсуро гладил его запястья и переплетал пальцы со своими, оставляя следы красками со своих рук. Тетсуро вглядывался в его безразличное лицо и пытался отыскать хоть что-то, но так и не смог. Уткнувшись носом в его грудь, он зарыдал. Кейджи, скорее механически, запустил пальцы в его волосы и погладил по затылку. Прокуренная комната, так и не проветрившись, пахла маслом, вином и табаком, пока они оба, причудливо измазанные, пропитывались солеными слезами художника.       Бокуто был живым, вокруг него даже бездушные предметы приобретали новые оттенки. Бокуто притягивал, как магнит, к себе. К нему тянуло так, будто ты был безумно оголодавшим энергетическим вампиром. Эмоций в Котаро было чересчур много, рядом с ним можно было ощутить его необычайно огромный спектр чувств. Переливаясь яркими звонкими голосами, аура его громко шумела. Котаро заполнял собой всю пустоту этой квартиры, когда появлялся. Акааши не любил Куроо, не мог дать ему ответные чувства взамен, для него музой был другой человек. Акааши был полностью безразличен к Куроо, и лучше бы художник действительно утопился в этой чертовой ванной. Но все равно, каждый раз Акааши зачем-то вытаскивал его из толщи воды.       Когда Тетсуро снова переклинило и он начал измываться над Кейджи по поводу своего же собственного друга, Кейджи просто резко встал и ушел в комнату, демонстративно хлопнув дверью. Зачем заботиться об этом невозможном грубияне? Для чего Акааши снес все замки и прячет ключи от крыши вместе с острыми кухонными ножами? Для чего отбирает бутылки с алкоголем у художника, когда тот в очередной раз упивается приходами вдохновения? Кейджи уткнулся носом в колени. Он не понимает.       В комнату по-кошачьи заскребся Куроо. Он плавно вошел внутрь, заводя за собой винно-сигаретные запахи. Художник со вздохом лег на кровать рядом с Акааши, закинув испачканные в красках руки за голову, и начал задумчиво рассматривать потолок. — Уходите, — пробурчал Кейджи, не поднимая лица с колен. — Зачем вы пришли, Куроо-сан? — Помолчать с тобой хочу.       Сосед посмотрел на Тетсуро. Акааши было глубоко плевать на все чувства художника к нему. Он ведь не виноват, что не может ответить взаимностью? Он ведь не виноват, что друг Куроо, его самый близкий друг, прочно засел в сердце раньше самого Куроо. Акааши не виноват. Не виноват. Не виноват. — Кейджи. Ты плачешь.       Акааши лихорадочно начал утирать слезы. — Ну, вот, раньше от истерик спасал меня ты, теперь спасаю тебя я, ну разве ж не иронично?       Куроо постоянно говорил, что вдохновился им сразу же, как только увидел руки кейджи. Сам кейджи, откровенно говоря, не понимал, что же впечатлило художника в его руках. Самые… — Необыкновенные руки. Пойдем, я порисую тебя, — Тетсуро вытер мокрые дорожки слез большими пальцами и оставил мягкий поцелуй на лбу. — Прямо как покойника, — грустно усмехнулся Акааши, пока, нежно и практически невесомо держа за запястья, уводили в прокуренную мастерскую. — Дак, ты и похож на покойника.

***

      Акааши срывался в истерики, долбился головой об кафельные стены в ванной, дрожащими руками поджигал оставшиеся от Куроо сигареты и орал во весь голос в его мастерской. Вещи были разбросаны по квартире, царил сущий бардак, никто не спешил его убирать. Да и не кому. Спустя неделю Кейджи собрал все по местам. Нетронутой оставил только мастерскую. Он ничего не ел, травился лишь сигаретно-винными запасами Тетсуро. Акааши глубоко вдыхал запахи его красок, заполняя ароматами все свои легкие, и измазанными в масле пальцами задумчиво водил по холстам. Он пытался понять, что именно испытывал Куроо в моменты увлечения процессом рисования, но даже часами глядя на себя в зеркало не мог добиться того самого упоения, в которое окунался с головой художник.        Он пытался понять зачем Куроо наглотался таблеток. В последние дни Кейджи часто стал позировать для картин Тетсуро. В квартире появилось около двадцати холстов с рисунками Акааши, который выглядел на них совсем живым. Кейджи проводил много времени с Куроо. Он втянулся в его ритм жизни. Но в воспоминаниях Акааши так и не уловил этого переломного момента, не смог ухватить своими цепкими пальцами картинку в голове. Не заметил странного поведения Тетсуро перед смертью. Да и замечать было нечего, глаза Куроо буквально сияли эти две недели.        Соседи ночами могли слышать громкие крики и рыдания. Кейджи снёс все картины в квартире. Он видел в каждой свою тень и отпечатки художника, который приложил руку к этому. Он больше не мог тут спокойно жить, существовать. Ну почему. Почему Акааши ничего не понял. Почему Куроо оставил его. И почему стало так тяжело жить без Тетсуро.