Тараканы

Теплая кровь лижет ему пальцы. Боль отрезвляет. Еще скрипучий, но чистый воздух вокруг внушает ему немного спокойствия. Ровный и темный асфальт под ногами дает стимул двигаться дальше. К какой-никакой, но стабильности. Черт, стабильность. Он не слышал об этом со времен старшей школы. Они все не слышали. «Райончик» погряз в проблемах и долгах, и это не было чем-то новым. Так… Иногда происходит в жизни. Все меняется, люди трансформируются и отращивают себе дополнительные крылья, потому что мечтают летать, а кто-то выблевывает новую пару ног, чтобы легче было сваливать от дерьма. Джордж всегда считал себя человеком, но это не значит, что ему не хотелось бы иметь такого преимущества. Недюжинная сила, способность плести паутины или рыть норы в земле, словно трудолюбивые шмели. Фигурально, конечно. Фигурально осознавать, что он не так слаб, как ему кажется. Что есть что-то, есть в нем что-то такое особенное, что могло бы отличить его от серой массы насекомых вокруг. Доказало бы существу внутри: ты больше, чем таракан. Больше, чем просто членистоногое, которое жрет, чтобы жить. И живет, чтобы жрать. Проживает свою тараканью жизнь, вертит усами-антеннами в разные стороны и бежит от яркого света. А потом принимает это со всеми условностями и перестает скрываться от неизбежности. Наверное, они даже об этом не задумываются. Но Джордж думает. Не постоянно, конечно, но иногда накатывает что-то такое немного нервное. Мысль, что он никогда не сможет выбраться из этой липкой квартиры, которая намертво прилипла к его жизни. Будет центром всего. Не он, не человек, а раздобренная квартира, которая вполне может оказаться центром, смыслом, ключевым местом в его существовании. Домом, ради которого он старается, который он слабо поддерживает, который принимает со всеми его недостатками. И тараканы принимают его тоже. Будто бы видят что-то… Что-то такое, о чем ему хочется думать, как о чем-то особенном. Крылья, чтобы летать. Может, суперспособность сплетать судьбы людей вместе, словно искусную паутину. А может, еще одну пару лап. Которая совершенно не тонко на что-то намекает. Больно. Мизинец пульсирует. Это ничего. Это ничего; Джордж оборачивается и смотрит наверх. Туда, в сторону распахнутого окна и кирпичной стены. Отвесных выступов, по которым он так искусно карабкался. Свежих капель его собственной крови на внешнем подоконнике и пустоту. С этого ракурса ни черта не видно, и ему не стоит пытаться что-то разглядеть. Только убираться отсюда подальше, пока еще есть время и силы. Не смотреть. Не открывать глаза. И даже не подглядывать. Он всегда старается абстрагироваться от физических ощущений. Это перестало иметь значение еще много лет назад, и не должно волновать сейчас, но- Как. Же. Дерет. Чувство, будто бы каждую секунду его ноготь вырывают снова и снова. Снова и снова, поэтапно, что-то соскабливает ороговевшую кожу с нежного мяса и добавочно цепляет острым крюком сверху. Проводит и отпускает. И еще раз. И еще раз, чтобы губы скривились. И еще. Джордж отворачивается. Наверху что-то гремит. В спешке семенит по направлению к ливневой трубе, это всего четыре шага. Раз, два, дальше можно не считать. Присаживается на корточки возле, привычными движениями обхватывает ровные и слегка острые границы трубы, стараясь ухватиться покрепче. Теперь один шаг гуськом до отвесного края подъезда. В целом, все еще можно спрыгнуть, но на сегодня ему геройств хватит. Так можно и руку сломать, и все на свете вообще. — Джордж! Он замирает. По той же привычке, что и манипуляции с трубой, парень медленно вжимает голову в плечи и всем телом сжимается. Зажимается, и только после этого осознает, что вообще боится. Ничего не щелкает. — Джордж, детка. Обернуться страшно. Инстинктивно, когда звучит его имя, ему хочется отреагировать и повернуть голову по направлению к голосу, но Джордж сдерживается. Потому что он не милая. Не малышка, не зайка. И уж точно не детка. Презренная, обезличенная д-е-т-к-а. Этот его тихий, сочувствующий тембр. Одолжение, которое просачивается сквозь буквы. Снова тягучие гласные, резкие согласные. Мурашки бегут по коже. Мизинец все еще ноет. — Никуда не уходи, я сейчас спущусь. Как хорошо, что эти тараканы не летают. Как хорошо, что он научился выходить из оцепенения и на автомате повторять выученные действия. Обхватить покрепче, медленно сползая пальцами чуть ниже. Встать на край, так, чтобы труба находилась между обеих ног и повернуться на 180°. Опустить одну ногу. Ухватиться. Затем вторую, и схватиться так же. Руки можно оставить так, с растопыренными пальцами, тут не слишком высоко. Обхватить, прижавшись всем корпусом и сползти вниз, медленно расслабляя ноги, чтобы увеличить скорость. Соскочить на скамейку, при необходимости отряхнуться, и можно идти дальше. В критических ситуациях выполнять в три раза быстрее. Джордж делает кривой шаг к краю, продолжая сидеть на корточках. Пальцы сильнее хватают трубу и фиксируют равновесие. — Стой. Пожалуйста. Он останавливается. Медленно, следуя собственной инструкции и избегая последнего правила про скорость, он разворачивается, резко поднимая взгляд. Мажет по кирпичам, по асфальту на крыше подъезда, по серому подоконнику и смешивая все это в одну большую цветастую кашу, он попадает по чужим рукам. Две большие и загорелые ладони сжимают серый край. Веснушчатые и грязные, они неестественно выгибаются и раскрывают внутреннюю, чуть более светлую сторону предплечья. Дальше — плечи, выше — шея, выступающий дрожащий кадык. Он сглатывает. Джордж сглатывает тоже, когда с прежней скоростью переводит взгляд на его лицо. Мутное и нечеткое, оно выглядит обеспокоенным даже с такого расстояния. Темные глаза сверлят его сверху-вниз, прежде чем тонкая полоска губ не скривится еще больше. Широкие брови медленно приподнимаются, грудь делает глубокий вдох, еще крепче сжимая шершавый край. Его пальцы… Джордж дергается. Мизинец продолжает ныть. — Ты не можешь уйти вот так. И он обводит этими руками пространство вокруг себя. Распахнутое окно. Раму. Подоконник. Кажется, что заключает в это движение весь мир вокруг. Кажется, что скрывает в нем и себя тоже. Сглатывает. Резко, он сглатывает снова. Еще раз. Нервно дергает плечом, отводит взгляд вниз, куда-то в пустоту, а после возвращается к нему. И смотрит этими темными. Зачем-то пожимает плечами. В Джордже что-то толкается. Такое громкое, оно начинает биться быстрее каждый раз, стоит ему отпустить щелчки в голове. Стоит ему закрыть глаза и откинуться на подушку. Стоит ему нажать на тормоз и остановиться. И задуматься. И задуматься о том, что происходит в его жизни столько лет. Включить жалость к себе, жалость к тараканам и свежему номеру газеты в руке. Почувствовать страх и это странное присутствие чего-то особенного внутри. Чего-то больного и неосязаемого. Он никогда не сможет это потрогать. Вспороть себе брюхо, залезть по локти, вот как в клей, и порыться внутри. Копать, кромсать, и добраться до болезни. До этого дерганого страха и нерешительности, что заставляет глотать скрипучий воздух и дышать тараканами. Джордж моргает. Дважды. — Я могу. Шепчет он, глядя глаза в глаза. Боже, он может хотя бы попытаться. Хотя бы, господи, схватиться за очередную возможность сбежать отсюда на день. Один день. Ему больше ничего не надо. Когда-то были амбиции. Были планы, была- Его бьет мелкая дрожь. Была мечта. Когда-то он мог позволить себе знать, а не кидать пустые надежды из окна, в надежде улететь вместе с ними. Отрастить себе крылья, вернуть себе крылья, и испариться в один миг. Искать в себе что-то особенное и эту неповторимость видеть. Находить красоту в других. Поливать монстеру в углу комнаты. Это страшно. Это все; он поджимает губы; это все осознавать. Как постепенно, не за один день, его жизнь покатилась в полный артхаус. Хаотичный мрак, в котором Джордж опускается все ниже и ниже под гнетом тараканов. Падает на колени и снова поднимается, прежде чем свалиться с ног еще раз. — Ты не можешь. — Детка. Бросает снисходительно. Настолько снисходительно, что даже не тянет гласные. Встает чуть свободнее и убирает ладони с края. Отодвигает назад, облокачивается на внешний край подоконника, почти подтягиваясь на этих руках. Мизинец ноет. Джордж опускает плечи, продолжая смотреть в эти темные. И упорно ничего в них не замечая. Темнота. Размытые черты. Поджатые губы. Общие признаки. Пустота. Глаза бегают по тупиковому маршруту. Туда-сюда, вверх-вниз. Губы-руки, глаза-пальцы, нос-скулы. Эти руки. Эти глаза. Эти губы; его инстинктивно передергивает. Джордж не должен искать. Не сейчас. И никогда снова. Это было. Еще когда не существовало этого напряжения. Паники, что сковывает его в липкой комнате, заставляя дергаться от каждого писка. От каждого таракана, что пролез под дверь. Было, когда жили мечты и особенности. Бесконечные возможности, не ограниченные совсем ничем. Было. Закончилось. Иногда жаль. Не сейчас. Джордж поджимает губы. Медленно. Медленно, глядя в эти глаза, цепляясь за эти руки, дрожа от этих пальцев, он резко отворачивается. Пытаясь скрыть что-то внутри себя, для чего у него никогда не хватало смелости. И мельком, ненавязчиво, отвратительно-трусливо выставляет вперед средний палец окровавленной руки, прежде чем послать всю осторожность к черту и спрыгнуть с крыши подъезда на землю. Это все… Глухо шлепает его отдачей по ладоням. Грубое и жесткое приземление, сопровождаемое гулким стуком сердца в груди. Неровный асфальт мажет по коже острыми камнями. Нервы грохочут в щелкающей голове — сознание вернулось в полном составе, не забыв в тараканьем логове ничего важного. Может быть, это место уже давно застолбило себе самые худшие его качества. Зависть, неуверенность, лень и брезгливость: берлога отказалась только от трусости. И поэтому ему страшно. Поэтому его сразу же, тут же, резко охватывает дребезжащий ужас, заслоняющий своим скрежетом все мысли — где-то наверху хлопает окно. Где-то наверху спускается таймер, заводится двигатель, начинается отсчет, который ему необходимо прервать. Время, которое он бросил считать, никогда не прекращало своего движения. Своего грубого, хлесткого, отвратного движения на встречу к тому, чего он так сильно боится. Джордж приподнимается. Нервное напряжение прокатывается волной мурашек по его позвоночнику, когда он второпях пытается расправить скованные конечности и поочередно щелкает пальцами. Он словно навсегда застрял в одной и той же временной петле. Заперся в комнате, толкает комод. Толкает комод, заперся в комнате. Заперся в фигуральной комнате и толкает фигуральный комод. Всю свою перепуганную жизнь. Влип в очередную липкую ситуацию, увязает почти полностью, выполняя заранее выученную последовательность действий. Джордж встает в полный рост. Воровато оглядывается на подъездную дверь, еще раз потягивает напряженные плечи, и делает первый шаг вперед. Туда, по кривой тропинке, мимо обрубленного дерева и к оживленному проспекту. Раз, два, три, раз, два, три, раз, два, три — постепенно переходя на бег. Живо, чувственно, с каждым рывком туда, к свободе, все больше и больше чувствуя собственные отбитые к чертям ноги. Она щелкает. Его голова с беззвучным визгом болезненно щелкает. Дважды. Что-то похожее на упрощенную и глухую версию мелодии из какого-то кинофильма начинает медленно проясняться с каждым новым шагом. Кажется, он разучивал ее в старших классах. Сесть на краешек стула и выпрямить затекшие мышцы спины. Закрыть глаза. Протянуть правую руку, плавно нажимая на клавиши по порядку. Безымянный — си бемоль, дальше средний — ля, указательный — соль, чуть-чуть потянуть влево — пауза, ре. Си бемоль, ля, соль. Пауза; щелчок; ре. Пауза, в уголке перемешанных строчек и кривого нацарапанного скрипичного ключа — with expression. Темп 90. Си бемоль, ля, соль, пауза, ре. Потом он замирал. Безымянный палец мешался с мизинцем, перемещение на октаву выше, он резко тянется к следующей ноте. До. До, си бемоль, ля, си бемоль, си бемоль, ля, соль. Пауза. Ре. И еще раз. Еще раз, он врастает в этот единственный зацементированный застывший отрывок музыки в своей голове, и она щелкает снова. Джордж так и не выучил партию левой руки. Наверное, там было что-то вроде ре диез из двух октав сразу. Зажать, дождаться ля на правой и снизойти до следующей ноты. Замереть. Выпрямить спину, снова сползти на краешек стула и блаженно закрыть глаза, чтобы пальцы сами находили клавиши фортепьяно. Дважды. Трижды, проигрывая одну и ту же строчку наскоро нацарапанных нот. А потом в голове что-то щелкнет. Ненавязчиво, затем чуть более ярко, его тараканы осторожно полезут по ушным раковинам, чтобы напрочь лишить слуха. Закрыть доступ к музыке, исчезающей под его дрожащими и нервными пальцами. Не сейчас. Не сегодня. Си бемоль. Ля. Соль. Пауза. Ре. With expression. В музыке есть одна прекрасная вещь — когда она проникает в него, Джордж не чувствует боли. Джордж не чувствует ноющего мизинца, подгрызающего страха на пояснице, тараканов под ногтями. Только размеренные, без тени фальши, щелчки в голове. Клавиши, мягко опускающиеся и поднимающиеся под давлением пальцев. Мелодия, звук, нота — все это смешивается с его мыслями и тянет-тянет-тянет. И щелкает-щелкает-щелкает. Скрипит недоученным этюдом, до которого так и не добралась его правая рука. С экспрессией и без крыльев. — Что ты там видишь? Джордж аккуратно прислоняет мятый тетрадный лист к клавишам «новенького» пианино. Между покупкой дешевого стола и безделушек он выбрал инструмент. Поддержанный и компактный, он неплохо вписался в эту кривую и маленькую комнату. За спиной дефилирует знакомый голос. Равномерные шаги, скрип старых половиц и непрекращающееся фырканье. Левая рука нервно сжимает ручку. — Что-то. Неопределенно отвечает Джордж, мягко улыбаясь и бросая взгляд на бумагу. Пять строк, черные точки вразброс. Темп 90 в левом верхнем углу, четвертная пауза перед нотой. Это, кажется, ничего не значит сейчас. Нотная грамота, которую поймет лишь он сам, обозначения сведенные к минимальной узнаваемости. Мелодия, что звучит только в его голове и открытая лишь его тонким пальцам. Закрыть глаза. Сесть на краешек стула. Протянуть ладони, наощупь найти клавиши: си бемоль. Ля, соль. Пауза. Ре. — Особенное. Кажется. Добавляет собеседник, пока Джордж небрежно надавливает на стержень ручки и вырисовывает кривую кляксу, лишь отдаленно напоминающую скрипичный ключ. Ничего особенного. Только взгляд по спине, чтобы его плечи сжались. Череда чего-то неясного от поясницы и до затылка. По его позвоночнику проходится человечек из указательного и среднего. — Может быть. Он смотрит на него. Давно, кажется. И долго, кажется. И почти всегда; Джорджу кажется, и этот щелчок вызывает в нем усмешку. Кривую и совсем не злую, ничего насмешливого и грубого. Он просто смотрит, и Джордж просто улыбается в ответ на этот жест. В такие моменты ему чудится, что изнутри раздвигают ребра. — Эй. Он улыбается, привычно тянет гласные. Ему нравится мять буквы в этих своих руках, чтобы получше разработать для предстоящего предложения. Мерно, он запускает пальцы в алфавит и выбирает самые сладкие. Самые недоступные, чтобы бросить самому себе очередной вызов. Теплые пальцы аккуратно ложатся на плечи, и Джордж слегка вздрагивает. Lento. Может быть даже adagio. — Убери лапы. With expression — это предписание звучит в его голове, когда он мельком прикасается к этим рукам, чтобы уверенно сдвинуть их в сторону. Куда-нибудь подальше от своих плеч. With expression — это четкое описание его кривых, чувственных каракуль на помятой бумаге. With expression — это… Темп между ребер. 208, prestissimo, очень быстро и с растянутыми гласными. — Не хочу. И тогда он смеется. Возможно, чему-то на его нотах. Возможно, очередной мысли в голове. Возможно, он снова хихикает над ним и его зажатостью. Кладет эти руки обратно, сильнее обхватывая плечи. Нажимая, надавливая и чуть глубже толкая к краю узкого стула. Смеется снова, слегка облокачиваясь и замирая где-то у него за спиной. Замолкает, а после шепчет что-то неразборчивое. Чуть прислоняется к уху, повторяет. Что-то особенное. Что-то, что замирает в Джордже, вспорхнув внутри и сдвинув клавиши без всякого такта. Просто, «враскоряк», «вкавардак», чтобы возродить внутри первобытное чувство раздвинутых легких. Воздуха становится так много, что ему почти нечем дышать. — Я не стану, — говорит он. Смеется тоже. Энергично мотает головой и плотнее придвигается к инструменту. Рука тянется неловко потереть шею, пытаясь смазать темп мелодии внутри. — Этого делать, — добавляет после паузы, чувствуя, как уши краснеют. — Может, в другой раз. Отвечает голос, и Джордж почти может слышать, как за его спиной пожимают этими плечами. Как он улыбается этими губами, усмехается и отходит на пару шагов в сторону, привычно похлопывая себя по карманам в поисках чего-то совершенно неважного. Оставляя Джорджа прикованного к этому узкому стулу. Почти на самом краю, с которого он мог бы сорваться. — Когда ты перестанешь быть такой трусихой. Указательный нащупывает ми, неловко съезжая на фа. Джордж моргает. Дважды. Содрогаясь от неоднозначной фальшивой экспрессии под ладонью. Ми, фа, задел си краем мизинца. Дернуло. Щелкнуло. Си бемоль. Ля. Соль. Пауза. Он замешкался слишком- Ре. Ре. Ре. Ре; мизинец подлетает; зациклил шепот в ухе. Теплый, влажный, чуть касаясь губами красноватой кожи. Andantino. Sostenuto. 75. Какая-то тахикардия из нот. Воздух скрипит на его зубах так сильно, что хочется зажевать его одними деснами. Вырвать белесые помехи, вдохнуть полной грудью и почувствовать приятное облегчение где-то на дне своей щелкающей башки. Мысли играют на его рассудке, словно на давно утерянном инструменте подростковых лет. Это было так давно; он пинает камни; это было совсем недавно. Чувство свободного полета, ровная осанка и возможность выражать свои щелчки сквозь музыку. Что-то действительно особенное. Что-то по-настоящему важное. Что-то, в чем он разбирался и на уровне импульсов ощущал себя свободным: никакой боли и разочарования. Звук — это всегда информация, — вспоминает Джордж. Предупреждение, знак, сообщение и кайф. Чистый кайф, иногда с фальшивыми примесями. Кривые ноты, глухое звучание, отсутствие правильного темпа и рассинхронизация. Кому-то тоже заходит. Неровные шаги по плитке, грубый бас, ночные крики на улице. Неприятный фальцет, шум выхлопа от мотоцикла. Попса внутривенно, чтобы вдарило в мозг побыстрее и четче, отрубив щелчки напрочь. Никакого белого шума в голове, полная пустота от эмоций и своеобразная гармония разноплановых ощущений при контакте — в этом что-то есть. Особенное. Важное. Незатейливое и дергающее до самых кончиков пальцев. Залезает под ногти и ворочает там отслаивающуюся кожу. Тянет, поддевает и вытаскивает всю грязь, чтобы она больше не чувствовалась. Улица вокруг шумит. Перед глазами раскрывается оживленный проспект с проезжающими мимо машинами, и на секунду мелькает мысль смешаться с грудой металла. Выйти на полосу, расправить руки в разные стороны, глубоко вдохнуть и замереть на середине. Когда много звуков, ничего не видно. Его присутствие приравнивается к тишине, если рядом есть что-то громче. Что-то, что может привлечь внимание и скрыть его от самого себя, прежде чем поглотить полностью, довольно оскалившись очередным гудком. Фонари вдоль проезжей слегка гудят от напряжения, хотя и не горят вовсе. Мизинец продолжает тоскливо подвывать. Протяжно так, печально, с каждой затяжкой вновь напоминая о своем присутствии. Джордж сжимает руку в кулак, вновь поджимая чуть дрожащие губы. Он иногда вот так… Останавливается. Замирает, пытаясь успокоить щелчки-щелчки-щелчки, мысли-мысли-мысли. Сердцебиение внутри, настроенное на минорную и печальную частоту. И дышит. Глубоко, протяжно, полностью проглатывая подступающий к горлу кашель. Хрипит. Медленно, счастливо хрипит пыльной улицей, стараясь сосредоточиться на шуме вокруг, чтобы не слышать противного скрипа переживаний. Чтобы не слышать этого влажного, пронизывающего шепота в своих ушах, который не способна заглушить даже автомагистраль. А потом он закрывает глаза. Всего на мгновение, одновременно с этим теряя равновесие лишь на долю секунды. И вдыхает снова. И пытается проглотить темп игры недоученного произведения, чтобы забыть это чувство навсегда. With expression — это предписание звучит в голове, когда он мельком бросает взгляд на сжатый кулак левой руки, стоит лишь открыть глаза. Пальцы дергаются. Слегка. Немного, кажется, когда мясной мизинец вновь начинает ныть. Пищать, подвывать и скулить, запуская волну панических щелчков. With expression — это четкое описание его кривых, чувственных каракуль на помятой бумаге, сделанных много лет назад. Ноты, скомканные в обиженный комок и выброшенные вместе с хобби. With expression — это темп между ребер. 208, prestissimo, очень быстро и с растянутыми гласными на конце. Как что-то в прошлом особенное. Важное, непередаваемое и невидимое, но раздвигающее грудную клетку на две половины. Открывающее его сердце, которое безумно хочется почесать, потому что начинает зудеть от одного воспоминания. Джордж тянется в правый карман штанов. Ощупывает силуэт прямоугольной коробочки, тянется безымянным к дальнему краю, чтобы найти тонкий вытянутый носик. Все… в порядке. Ингалятор на месте.