Тараканы

Пальцы нервно стучат по треснутому ламинату. Часть выжрали какие-то трудолюбивые термиты, часть — отодрали прежние квартиранты. В пустоты налили монтажной пены и сухого бетона без раствора. Угол комнаты заполнили дешевой плиткой неприятного зеленоватого оттенка, задвинули угловатым диваном. Скрипит пружинами при малейшем контакте. В этом доме скрипит даже воздух. Кисло, неприятно, ездит по ушной раковине, так и норовит плюнуть в самую глубь — чтобы достало до нежной барабанной перепонки. И заскрипело. И двинуло мозги окончательно, по заезженной и окантованной дорожечке прямиком в сумасшедший дом. Прямо напротив. Только вылезти из окна третьего этажа, шаткими шагами по кирпичным выступам, дрожащими кончиками цепляясь за неровный и серый подоконник. Он почти выбил его в прошлый раз. Или в позапрошлый. Потом вниз, на асфальтированную крышу подъезда, дальше — ливневая труба и лавочка. Минуту отдохнуть; мимо подпиленного тополя с неприятной зеленой краской на культяпках. Сломанный светофор, нерегулируемый переход через проспект, взгляд назад — зрение немного подводит, пора выписать себе очки хотя бы на 0,5. Влево-вправо — здесь всегда много машин, и они всегда ему сигналят. Быстрым шагом по полосам, быстрым шагом, срываясь на кривой и дрожащий бег, догоняя забытое ощущение свободы и тяжелого от смога воздуха. Он все еще скрипит у него в легких. Он сидит и напоминает ему о том, где он на самом деле находится. Мизинец болит, и было бы куда проще отодрать его с мясом. В кровь, чтобы ноготь больше не вырос. Чернеющий синюшный край дразняще манит к новым болезненным ощущениям его мазохистской натуры. До кончиков. До кончиков, которыми он почти сорвался в прошлый и позапрошлый раз. Залез в звенящие банки, отодрал из комода все внутренности, и- Отбил этот сраный мизинец, резко захлопнув запретный ящик. Вместе с вороватыми пальцами внутри. Эта тварь не сдвигается. Эта тварь, эта ТвАРь, эта тварь стоит на месте, смотрит на него соскобленными глазами из-под подбитых ногтей, хихикая недосягаемыми банками где-то внутри. То ли у него в животе, то ли в голове где-то. Сводит с ума. Немного, но кажется, что что-то заезжает к нему в подсознание и чем-то предупреждающе щелкает. Входная дверь щелкает, и Джордж с большим усилием наваливается на комод. Ободранные обои немного отвлекают. Старые, они висят резными лоскутами и спускаются почти до пола. Лижут сожранную поверхность штукатурными языками, наполняя комнату еще большим отчаянием и жадной тоской. Ломает. Их немного ломает, это странное желание содрать себя со стены и повиснуть в чарующем экстазе свободы от обязательств — о, Джорджу тоже этого хочется. Забраться на подоконник, вдыхая почти скрипучий воздух, бросая томные взгляды в окна психушки напротив. Мечтать, мечтать, мечтать до утра. Воображать невиданные вещи, строить великие планы, прочеепрочеепрочее. Недосягаемость. Пока. Диван, комод, два уродливых шкафа семидесятых годов. Новая сияющая тумба. Засохшая монстера в углу комнаты, висящие до пола обои и трещащий потолок. Тараканы. Повсюду. Чуть меньше, чем на кухне, кажется. Пальцы впиваются в дерево. Ногти, мягкие, отломанные, его ногти дергаются и скребут по неприступной древесине, отчаянно прося о снисхождении. Хотя бы раз в жизни. Хотя бы раз, хотя бы единожды. Усилие почти болезненно. Кисть заламывается, давление растет, жесткие щелчки в голове набирают устрашающие обороты. Мысли меняют передачи. CNN, драйв, паркинг, Дисней, нейтрал. Быстрее. Сильнее. Ну, давай же. От этого так много шума. Вдох скрипа рождает тихий писк из его гортани, а каждое движение сопровождается злым ропотом банок. Щелчки в его башке вылезают наружу, царапая ушные каналы и выдавая местоположение. Звук — это информация. Щелчок — это мысль. Громкий щелчок — это озвученная идея, доступная другим. У этих голых стен так много ушей растыкано где-то по поверхности. Дыры, выемки, висящие лоскуты — комната следит за ним по движениям. Все вокруг замирает, тараканы перестают шуршать за обоями, вытягивают длинные усы высоко-высоко, вышевышевыше. И слушают. Они все его слушают, они слушают, что он делает, потому что разглядеть за закрытой дверью невозможно. Узкая щель открывает обзор лишь немногим, они чувствуют его пальцы на комоде, они чувствуют отбитые ногти на комоде, они чувствуют его нервное напряжение и вслушиваются лишь больше. Внимательнее, стараясь не пропускать важных деталей вокруг. Банки на месте. Все в порядке. Только прикасался. Джордж наваливается снова. Третий, четвертый, пятый отчаянный раз, чтобы попытаться снова. У него есть шанс. Его не может не быть. Возможность, боже, воз-мож-ность. Направить все усилия на один единственный угол, надавить еще раз. Предплечья дрожат. Плечи дрожат, туловище сгибается от натуги, а в голове стучат панические щелчки: щелк-щелк-щелк-щелк-щелк-щелк-щелк. Ненормированное распределение. Щелк-щелк-щелк-щелк-щелк-щелк-щелк. Щелк-щелк-щелк-щелк-щелк-щелк-щелк-щелк-щелк-щелк. Щелк-щелк-щелк-щелк-щелк — у окна выдрали ручку и его не открыть. Щелк-щелк-щелк-щелк — его заперли и вбили в пластиковые створки, смазав сверху клеем. Щелк-щелк — он отслаивается, пахнет хуже соплей и продолжает липнуть к ладоням. Щелк-щелк-щелк-щелк-щелк — тараканы липнут к нему тоже. Щелк-щелк-щелк-щелк-щелк-щелк-щелк — поэтому глаза стиков застревают под ногтями. Щелк-щелк-щелк-щелк-щелк-щелк-щелк-щелк-щелк — комод не двигается. Черт. Мысли звенят, мысли поворачиваются, мысли закручиваются в его мозгу, словно ключи к открытию замолчавшей входной двери на другом конце квартиры. Они противно, болезненно щелкают и издеваются своим дерганым обилием. Так много всего, но все бесполезно. Мышление не добавляет к силе, не создает смекалку, не толкает комод, рождает лишь панику где-то внутри, где-то среди тысяч щелчков в голове. Воздух скрипит. Он стонет, цепляется за отростки внутри легких и ноет от почти осознанного отчаяния, замершего на стадии заклинившего замка. Туда-сюда-туда-сюда, Джордж толкает туда-сюда, губы дрожат, ноги подкашиваются, колени царапают ламинат сквозь джинсы, пятки задираются выше-выше-выше, чтобы тараканы в комнате, чтобы тараканы за дверью, за входной дверью не услышали его усилия-усилия. Чудовищной попытки-попытки-попытки, возможности-возможности-возможности, щелк-щелк-щелк-щелк. Замок входной двери дергается, и Джордж дергается вместе с ним. Давит, упирается, вдыхает скрипы и выдыхает стоны. Глаза пялятся из-под ногтей, тараканы замирают под обоями и слушают, а комод… Комод чуть-чуть двигается. На мгновение он тоже дергается под его руками и сдвигается по направлению к пошарпанной двери. Раз — миллиметр, два — сантиметр, три — еще десять. Жестокая громадина нещадно гремит банками и скулит, продолжая докладывать о своем поражении на всю квартиру. Звенит, вбивается лакированными занозами под ногти, а после — наблюдает оттуда за щелчками в его голове. И хихикает. И разочарованно хихикает, стоит Джорджу подставить последний угол к хлипкой дверке. Плечи ноют. Первый спазм ударяется о его спину, словно прибрежная волна о скалы. Эти боли всегда накрывают приливами. Ощущения наваливаются на его конечности и начинают морозить с силой ледяной воды. Руки трясутся. Руки продолжают трястись, стоит ему вплотную подползти к комоду и изможденно прислониться к нему спиной, подтянув к себе колени. Щелк. Щелк. Щелк-щелк. Он устал. Сильно. Легкие скрипят, заставляя тараканов слушать каждый его вдох. Входная дверь щелкает. Какая-то возня. Ключи звонко бросают на тумбу. Опять возня. Хлопок. Тараканы зашуршали в стенах. Каждый звук отдается в его голове дважды. Трижды, записывая полученную информацию: кто-то пришел. Вереница ровных шагов на кухню, плитка лучше глушит эту поступь. Шорох, тараканы под обоями, один проползает мимо в щель на ламинате и замирает где-то внутри. Резкий хлопок, похоже на хлесткий удар газетой. Минус уши. Джордж сосредоточенно разглядывает колени. Звенит какая-то посуда. Тихо. Мысли быстро сменяют свои передачи. Еще один ползет в ту же щель, но по какой-то причине замирает на полпути, чтобы пошевелить усами. Анализирует пространство вокруг себя. Тоже слушает. Ждет сообщения от тараканов на кухне, которые испугались шума и совершенно точно спрятались в ванной. Чтобы слушать уже оттуда. Или по щелям, дырам, потрепанному ламинату и потрескавшемуся потолку, но добраться до этой комнаты и спрятаться здесь. Вместе с Джорджем, который подтянул колени до шеи и вжался в деревянный комод. Мысленно надеясь, что сможет провалиться в дребезжащие банки и спрятаться среди их звона. Кто-то возится в раковине и гремит стеклянными стаканами. Они создают свой особенный стеклянный стон, когда соприкасаются друг с другом. Формируют тонкий, чистый тембр звука. Если их смазать водой и провести по краю пальцем, можно было бы играть целые симфонии. Но никто не играет. Только бьет и пьет, а после — бросает в раковину, словно использованный презерватив. Третий таракан по счету лезет в щель и останавливается подле второго. Теперь оба шевелят усами в одной и той же тональности, синхронно обводя ими комнату и настраивая свои антенны на новую частоту, стараясь уловить мельчайший импульс вокруг. Глухие шаги с кухни до стыка с прихожей и скрипучих половиц. Тишина. Когда щелчки его мыслей затихают, Джордж слышит свое сердце. Каждый вечер, стоит лишь положить голову на середину подушки и попытаться закрыть глаза — оно начинает неистово толкаться в груди и выбираться наружу. Заглушает засыпающую голову и дергает чувства внутри. Заставляет сжимать подушку и думать о былых обидах. О чем-то, что страшнее тараканов в стенах и щелях ламината. Прямо сейчас, лишь щелчки прекращаются, он чувствует беготню внутри себя. Волнение. Волнение о том, что возможности, что этой возможности выдыхать скрипучий воздух сейчас — ее совершенно недостаточно, и на самом деле нужно было стараться куда больше. Толкать другие комоды, запирать более надежные двери, царапать руками липкое окно и бить кулаками по стеклу, чтобы добраться до сиплого глотка свободы. А не мечтать так глухо и с закрытым ртом, чтобы его мечты не услышали. — Детка. Джордж вздрагивает. — Детка. Повторяется снова, и ручка двери чуть опускается за его спиной. Настолько незначительно, что это движение почти нельзя заметить. Он слышит легкий скрип. Первая гласная мягко тянется, пока звонкие согласные накрывают слово слишком рано, прерывая все блаженство коротким «тк». Тараканам нравятся глупые прозвища, которым они не придают совершенно никакого значения, помимо очевидной сладости. Малышка, милая, детка — всегда женские, всегда обезличенные, всегда скрипят на зубах и тянутся на гласных, словно тягучая карамель. Заедают кариесом при частом употреблении. Наверное, у тараканов слишком много пломб. Наверное, для них это не имеет совершенно никакого значения. — Малышка. Потряхивает. Обе антенны одновременно заползают в щель. — Малышка. Открой дверь. Пожалуйста. Они любят повторять по два раза. По три. Еще раз, еще, смакуя слово на вкус. Пробуя чужую реакцию и пробираясь к новой, путем перебора полюбившихся прозвищ. Зависимость от ноющего чувства на зубах маскируется нежностью. Привязанностью, заботой. Человеческими качествами, до которых тараканам не добраться даже по кривым коридорам дырявых стен. — Деткадеткадеткадетка. Ручка двери опускается еще раз. Так же, как и повторяется прозвище. С легким скрипом, вытягивая гласные и быстро проходя через согласные. Коробка передач заела в его голове, и он не может привести свои мысли в движение. Чувствуются только усиленные толчки в груди. И никаких щелчков. Полная пустота. — Мне нужно забрать кое-что, милая. — Ты можешь впустить меня? Пожалуйста. Тараканы пролезут куда угодно. В узкие щели, непроходимые проходы и узкие пространства за кухонной фурнитурой. Под ванную, в трубы, за отклеившиеся обои и к людям в уши, пока те спят. Иногда возникает чувство, словно они пробрались к нему в голову и щелкают-щелкают-щелкают. Словно они отложили яйца у него в животе и шуршат-шуршат-шуршат. Волнуются, волнуются, волнуются, жрут, жрут, жрут, волнение жрет-жрет-жрет. И тишина. Джордж прижимает колени совсем вплотную, прислоняя к ним горячую от щелчков голову. Немного кружится. Немного трещит на висках. Покачивается. Тараканы скребут ногтями по двери. Цепляют отслаивающуюся краску и тянут на себя. Отколупывают и бросают на пол. К другим тараканам. — Мы снова играем в молчанку? Иногда люди опускаются до уровня членистоногих и начинают вести себя так же. Пресмыкаться, ползать на коленях, жрать еду с пола и размножаться бешеными темпами. Джордж пока не собирается общаться с насекомыми. Ему больше нравится тишина, в которой они шуршат, а не разговаривают или пытаются открыть дверь к нему в комнату. Мутный взгляд устремляется к намертво запертому окну. Дернуть за фантомную ручку, потянуть на себя, высунуться по пояс и вдохнуть чуть-чуть скрипучего воздуха. Подтянуться на кривом подоконнике, поднять вверх одно колено, опустить, затем второе — и залезть полностью. Дальше — шаг на внешний, руками за карниз, потом влево, потом по отвесным кирпичам, расположение которых он выучил уже наизусть. Вниз, до асфальтированной крыши подъезда и по сливу на лавку, хотя можно спрыгнуть и так. Чтобы все щелчки в его голове дернуло и переключило. Чтобы на секунду забыть о тараканах за дверью, о тараканах под обоями, о тараканах у себя в животе, которые поселились там еще задолго до желания забаррикадировать дверь намертво. — Джордж. Его имя, произнесенное их губами, звучит так, словно они выплевывают самое страшное ругательство. Одна гласная, скованная глухими согласными вокруг. Шипит, гремит, стонет, будто бы является частью небезызвестных банок в глубине деревянного комода у него за спиной. Тараканам в него не пролезть. По крайне мере, сейчас. — Я не хочу применять силу. Джордж делает попытку привстать. Плечи продолжают немного ныть, но ощущения сменяются более тупой болью, будто бы от несильного удара в стену. Его словно толкнули со всей дури, но он успел выставить вперед ладони и весь удар пришелся на них. Чуть покачиваясь, он встает и семенит в сторону размытого окна напротив себя, по пути разминая затекшее запястье левой руки. Голова гудит. Щелчки медленно возвращаются. В комнате душно, и обилие скрипучего воздуха давит на мозги. Тараканы за дверью слышат шаги. Ручка двери резко дергается. Джордж медленно плетется к окну, бросая тоскливые взгляды на засохшую монстеру. Раньше огромные и темно-зеленые, сейчас ее листья пожухли и ссохлись в несколько узких соплей, тянущихся до пола и собирающих на себе пыль. Где-то в сухой земле точно зарылись тараканы. Подоконник наощупь шершавый. Оставляет на его пальцах серые отпечатки, стоит лишь провести рукой. Чем дальше от края, тем больше дохлых мушек валяется в тени от оконной рамы. Засохшие, они поднимают кверху сложенные лапки и смотрят на него с снизу-верх. Джордж медленно прислоняется лбом к прохладному стеклу и прислушивается к звукам за дверью. Сердце гулко стучит в груди. Голова трещит, и не может перекричать отчаянные толчки заглушенной паники внутри. Он заточил себя в этой липкой ловушке для тараканов, и больше не может выбраться. Рама покрыта их мертвыми трупами, а щель крепко промазана клеем. Под ногтями глаза. Мизинец отслаивается, если дернуть посильнее — отпадет. Воздух скрипит в легких. Щелк. — Если ты не откроешь, я выбью эту дверь. Ноющие пальцы проводят по липкой раме. Задевают легкие царапины, оставленные при прошлых попытках отодрать резинку и распахнуть окно. Прилипшие тараканы мерно шевелят антеннами, дергаясь, стоит ему провести рукой над ними. Ему никогда не отковырять это дерьмо. Обе резинки, обрамляющие створки, намертво склеились друг с другом, собрав сверху десертную посыпку из трупов. Чем больше они сопротивлялись, тем больше увязали. Он замарается по локти, если голыми руками полезет в это кладбище и попытается потянуть снова. На месте, где раньше была ручка, зияет полая дыра, с двумя оранжевыми антеннами, выглядывающими изнутри. Щелк-щелк-щелк. Щелчки в голове набирают обороты. Изнутри, эти мысли дергают его конечности, заставляя вновь и вновь проводить одной рукой по раме, второй же цепляясь за шершавый подоконник и вспоминая ощущение- — Я считаю до трех. Сейчас последует пауза. Время, за которое Джордж должен передумать, остановить передачи в своей голове, выбрать паркинг и выйти из машины. Отодвинуть дребезжащий комод, а после — притвориться, что просто уснул и не слышал. Открыть хлипкую дверь, минуя расползающихся во все стороны тараканов, что нашли свое пристанище под ней. После — посмотреть им в лицо. Улыбнуться. Скривиться в этой приветливой гримасе дружелюбия, прежде чем придется медленно отступать на несколько шагов назад. И тогда ему придется закрыть глаза. Не смотреть. И даже не подглядывать. — Раз. Дрожащие пальцы на пробу касаются липкой массы. Вязкая и почти затвердевшая, она цепляет его ногти и тянет за собой глаза, встрявшие под ними. Обволакивает, встревает почти намертво, стоит ему на пробу попытаться выдернуть ноющую конечность. Тараканы, вынужденные сидеть в ней неделями, с энтузиазмом покачивают усами в такт его маневру. Медленно, тянуще медленно, Джордж пытается протиснуть закоченевшую руку к склеенной резине, чтобы потянуть. — Два. Не поддается. С каждым движением он увязает еще больше, он цепляется еще сильнее, он забывает звуки расчетливых щелчков в своей голове и снова начинает слышать громкие толчки своего сердца. Громкий, жесткий, страшный тараканий голос за дверью, который так сильно дергает ручку и заставляет все тело дребезжать в уже осязаемой панике. Господи. Воздух скрипит в его учащающемся дыхании, стоит лишь зацепить край резинки кончиком пальца — клей тянет его за собой, клей мажет его кисть, клей почти выжрал его надежду насквозь. Какие-то тараканы еще барахтаются. Застрявшие почти полностью, эти насекомые не оставляют попыток выбраться на свободу, продолжая надеяться, продолжая бороться с обстоятельствами, которые утягивают их с каждой новой попыткой. Может быть, Джорджу пора остановиться. Стоит прислушаться к беспокойным толчкам своего сердца и отпустить щелчки в голове. Отодвинуть комод и впустить оставшихся тараканов в комнату, чтобы они сожрали его целиком, потому что не нашли еды на кухне. Джордж бросает взгляд на улицу. Кривой, почти доломанный внешний край подоконника, со старыми следами от его грязных ботинок. Отвесные кирпичи, по которым он преодолевает вниз два этажа, пока не спрыгивает до крыши подъезда. Дальше — слив, после — лавочка. Десять метров — оживленный проспект, четыре полосы, нерегулируемый пешеходный переход. Сломанный светофор с тремя потухшими линзами. Волна тегов заполнила его ствол в высоту человеческого роста, дальше — пусто. Через дорогу — чересчур огороженное здание психбольницы светло-зеленого цвета, каждое окно намертво заколочено решетками. И психи. На свободе. Гуляют, мило восседая на лавочках и наглаживая деревья. В голове звучит щелчок. — Три. Тараканы тормошат дверь. Четкие, глухие удары ноги в хлипкий дверной замок заставляют Джорджа дернуться и замереть одновременно. Древняя побелка падает на такой же древний комод, которым он успел загородить дверь и отсрочить неизбежное: закрой глаза, не смотри, даже не подглядывай. Сердце бешено стучит в груди. Болезненно-сутулые плечи дрожат, пока мозг усиленно призывает успокоиться и прийти в себя. Все нормально. Не шевелись. Дай этому случиться. Это всегда случается. Они всегда находят вход. Залезают в душу, стоит на мгновение дать слабину и открыться. Забираются во все дыры, проникают во все щели, сжирают все запасы и размножаются нещадно. Падают с потолка, пока он спит, лезут к нему в уши, стоит лишь замешкаться, и шуршат под обоями, когда Джордж пытается сосредоточиться. А сейчас они за дверью. Сейчас они — под его ногтями, пока он цепляет кривую склеенную резинку и тянет на себя. Пальцы медленно протискиваются, достигают другого конца и крепко сжимаются с грубым месивом, прежде чем Джордж слышит очередной глухой удар по двери. Дребезжащая, с полумертвыми петлями, она все еще не поддается, давая ему крупицы времени для еще одного усилия. Еще одной попытки, боже, возможности попытаться. Легкие скрипят. Оконная рама дергается, отказываясь поддаваться на его мольбы, на стоны его пальцев, ласкающих этими звуками склеенную поверхность. Тараканы шевелят усами. Длинные антенны, встрявшие по середину в этой могильной массе, продолжают цепляться за жизнь. И Джордж, как какой-то там таракан, хватается тоже. Сердце бешено стучит в груди, щелчки сменяют друг друга, когда он добавляет вторую руку и резко погружает и ее тоже. Ввязываясь по локти, губя свой отбитый в мясо кровоточащий мизинец, Джордж нащупывает край. Словно последний нарик, он тыкался в одну и ту же точку, стремясь достать до съехавшей вены и воткнуть иглу. Нажать на поршень шприца, ввести дозу, и- Распахнуть окно кайфа настежь. Со всей дури он дергает разбитые руки назад и тут же сгибается от подступившей к глазам боли. Щелчки ударяют по нервам, и его почти оторванный ноготь мизинца замирает в клейкой ловушке вместе с дрожащими трупами тараканов и кровавыми ошметками кутикулы. Мясной кусок синюшного нечто, оставшийся на его месте, безвольно кричит, пока Джордж по привычке подтягивает одну ногу. Затем вторую. Резко, он в последний раз оборачивается, чтобы взглянуть на дрожащую от ударов дверь, а затем перелезает на внешний край и, цепляясь за выступающие кирпичи, карабкается вниз два этажа. Дрожащими и стреляющими пальцами, кусая губы и подступающий крик, он борется с ощущение детского восторга, когда ноги касаются асфальтированного подъезда и он видит знакомую трубу. А потом — смотрит на ободранные пальцы. И замечает тараканов. Под оставшимися ногтями.