Заворот судьбы

      … Ну, куда он меня послал и зачем, это я сразу понял. Чай, не настолько в лесах-то одичал, соображение имею. К Морготу за Сильмариллом не от большой любви отправляют. Я б, натурально, его в ответ тоже пропесочил по-нашенски, морду наглую, и не посмотрел бы, что король, да только не при Соловушке ж моей батьку ее посылать, куда Моргот орков не гонял. Сдерживался я, да все ж таки выдал ему, дескать, рано ты меня хоронишь, погоди, вернусь, и Сильмарилл будет у меня в руке, и тем Сильмариллом я тебе в рыло суну… хм… Ну, про то в балладах не поют. Хотя слыхал я от этих, хитлумских, и позабористей песенки, хе-хе.       Ну, он послал, а я пошел. На Соловушку мою глянул, рукой ей махнул, плащик дарёный поддернул… Ни меча, ни припаса мне, само собой, милостивый король не выделил, на плащ только и расщедрился, отбирать не стал. Я ведь в тот Дориат еле дополз, в лохмотьях был весь да в струпьях, зарос хуже медведя и с голодухи от ветра шатался. От ветра, говорю, не от ветров, не с чего было ветры-то пускать… Живот к хребту присох, чо. Соловушка меня подлечила, одежку мне справила, еду носила, ровно бродяге перехожему. Веришь, такой стыд меня брал, аж сердце заходилось, но как гляну в очи ее ясные – и отпускает, и только ее и вижу, про все забываю…       Выставили меня за Завесу, будто варга шелудивого, разве что под зад не пнули. Но порубежники дориатские, спасибо им, каких-нито орешков отсыпали, котелок дали, фляжку со здравуром и ножик подарили – только грибы резать. А грибов в тот год было немеряно, только успевай наклоняться. И нечего морщиться! Орочий корм, орочий корм… Различать надо – орки-то мухоморы жрут, всякие свинухи да серухи, а от яишни с подберезовиками да подосиновиками и ваши не отказываются. Сам видел. Я ведь, если что, грамоте обучен был. На мечах сражался. И суп умел варить. Грибной.       Отмахал я от Завесы лиги с три, на холм взобрался, костерок разложил и сел на камушек, стал думу думать. Сижу, орешки дориатские грызу, прутик с боровиками над огнем поворачиваю, а сам понимаю – попал ты, сын Барахира, хуже куря в ощип. В легенду попал, страшную-престрашную, древнюю. В Проклятье Нолдор впутался – и Соловушку мою впутал, вот в чем ужас-то. Хорошо, думаю, вот припрусь я такой весь храбрый и отважный в Ангбанд, проберусь туда мимо орков с варгами как-нибудь… Да погоди ты перебивать! Шустрый больно. Лучше скрипи давай своим перышком. Проберусь, говорю! Орк, он когда сытый – наглый, дальше рыла своего не видит. А варгам нюх и отбить можно. Мне, веришь, тогда все было до Валакирки – что Тинголу морду начистить, что Морготу. Тем паче, что нолдаран-то, Финголфин, ему, вражине, уже кой-что почикал. Ежели его допустили до черных врат да вызов бросить не помешали, кто мне путь заступит? Мне со светлым владыкой знатностью не ровняться, но и я себя не на орочьей помойке нашел. За мою голову знаешь какую цену Саурон давал? Как за Фингона Отважного! О как! А ты говоришь – адан немытый. Где мне мыться-то было, сам-то мозгами пораскинь? Как выпал случай, так и отмылся, и бороду сбрил, и онучи постирал. Не дурней тебя, чай.       Ну, короче. Сижу, прикидываю х… хм… к носу. Доберусь до Ангбанда, в ворота постучу башкой своей бедовой, вызову Моргота на честный бой. И, коли будет Эру милостив, авось и прибью гада, а может, так покалечу, что прорваться в логово его черное сумею. Сильмариллы как-нить из короны выковыряю… Если повезет, так может, он в короне-то ко мне и выйдет, а? Да не хмыкай, сам понимал я, что не бывать тому. Не вышел бы ко мне Моргот. Ну, а делать-то что мне было? Какие у меня были, так сказать, альтернативы? Что? Забыл, что я грамоте обучен – все ж, как-никак, княжий сын. И не только синдарин знаю, квенью тоже. Ага, и про суп не забывай.       И тут понимаю с такой, знаешь, беспощадной ясностью – а Моргот-то мне этот Сильмарилл может и сам вручить, чуть не на блюде нолдорской чеканки. Потому как ему, гаду, прямая в том выгода – меня, адана немытого, с Сильмариллом из Ангбанда выпустить, до Дориата проводить с почетным, мать его Унголианта, эскортом, да еще и проследить, чтоб я тот Сильмарилл Тинголу всучить не забыл, себе не заховал. Потому как нет средства верней, чтоб все эльфы между собой перегрызлись. Ему и делать-то ничего не придется, сами друг дружку перережете. Провокация называется. Я сам, пока по лесам партизанил, любил такую хитрость провернуть. У одной оркоты чего сопрешь, другим подкинешь, а потом только сиди в кустах да жди, пока эти чувырлы друг друга перегрызут. Знай только подранков добивай.       Вот и представил я, как все будет – по вашему, эльфийскому, присловью. Чтоб тебе Сильмарилл в руку, Наугламир на шею, Феанора навстречу. Ну, положим, самого-то Феанора уж нету, а сынки-то его живы и здравствуют, все семеро. И про Клятву ту я знал. Мне бабка Андрет еще малому сказки рассказывала про Феанора и его деток. Ух, и сикался я ночами от тех сказок…       Боровики мои зажарились, сижу, жую. Думаю опять. Это ж я, выходит, стану Врагу первым оружием. И любовь мою, и доблесть, и хитрость воинскую – все гад извратит, искаженец подлый, все против эрухини обратит. И сам я, своей рукою, смерть принесу – и Тинголу, и Дориату, и Соловушке моей, и князьям нолдорским. Да и сам голову сложу – а голова-то у меня одна, хоть и нечесаная, и нужна не только для того, чтоб в нее есть. Потому как Феаноровы детки никого не помилуют, кто на их наследство позарится, а со мной да с синдарями им совладать всяко легче будет, чем с Морготом… Сами ж поете: «Прокляты будут руки любые…» Ну и вот. Догрыз я орешки, костерок присыпал и решил, что лучше сам сгину, а Проклятье нолдорское в Дориат не понесу. Лучше моей Соловушке меня, труса, презирать, чем над сожженным Дориатом слезы лить да над батькой убитым. Он, хоть и скотина надменная, а все ж таки ей отец, вот и мне, выходит, не чужой.       Однако ж и отступать не след. И не в любви тут было дело, эльда, не только в ней. И даже не в слове моем честном, хоть и сказано: не давши слово – крепись, а давши – держись. А просто ясно мне стало, что если и впрямь замысел вражий таков, если верно я догадался и хитрость его раскрыл, то сам я, Берен Барахирион, фигура, так сказать, легко заменяемая. Тингол-то уже Сильмарилла возжелал! Я не вернусь, так другого кого пошлет. Ибо это рука судьбы или, как владычица Мелиан сказывала – Рок. И поступь того Рока мне слышна была, пока я по склону холма шаркал, на иголках сосновых поскальзываясь. И пошаркал я, пошуршал, волоча на себе Проклятье, а тяжелей всего – осознание, что я в том Проклятье по уши увяз и Соловушку мою впутал. Ну, это я говорил уже, да не грех и повторить, чтоб в голове-то отложилась как следует моя, понимаешь, мотивация. А податься, к слову, кроме как в Нарготронд, мне и некуда было. И вовсе не затем, чтоб короля Фелагунда клятвой его, отцу моему данной, к безнадежному делу принудить. Нет, я за другим пошел. Во-первых, Финрод Фелагунд мне, Берену из беорингов, владыка и сюзерен, а во-вторых – он и Соловушке моей родич. Я ее родословие все наизусть выучил, пока мы по лесам бродили. Заучивал, думал перед Тинголом блеснуть эрудицией. Блеснул, чо уж там. В общем, не чужой Финрод мне – и я ему тоже. Мнилось мне, что вспомнит меня Фелагунд и без того, чтоб кольцом перед ним размахивать, и не захочет – а вспомнит. И кольцо, и отца, и меня – и обещание свое. А потому надо мне скорей к нему добраться – и предупредить. Ну не в Химринг же было топать? Что фыркаешь? Хорош бы я был, представ перед сынами Феанора со своими речами про любовь и Сильмарилл! Да и далековато было до Химринга-то.       Шел я сторожко, с оглядкой, кольцом финродовым зря не светил, тряпицей руку замотал. Потому что очень уж легко и приятно мне шлось – тропинки сами под ноги стелились, ветви да кусты на пути будто ветром раздвигало, грибы-ягоды чуть не в руки прыгали. Ни орка, ни варженка паршивого не встретил. Даже обычных волков – и то нету! Будто все еще за Завесой я, а не посреди Талат-Дирнен. Неспроста так было, ясен пень. Равнина-то хоть и Хранимая, а не доставало тогда у нолдор силенок, чтоб всю ее охранить. И варги должны были попадаться, и орки, и еще какая вражья тварь. Но не было никого, прям чудеса. Но чудеса-то недобрые. Я ведь почему сумел в Дортонионе столько времени в одиночку продержаться? Потому что жо… хм… загривком чуял скрытую в такой вот благости угрозу. Шел тогда и понимал – вот он я, та самая скрытая угроза и есть. А еще о том думал я, эльда, что мы, беоринги, лицом меж собой бываем схожи, будто братья. Финрод меня и видал-то всего раз, да мельком, в бою, и молод я был – мальчишка совсем еще, да в крови по уши, да под шлемом… Всего и примет ему, чтоб меня узнать – кольцо дареное. А кольцо с моей руки кто угодно снять может, именем моим назваться и к государю приблизиться. На расстояние удара, да. Что головой мотаешь? Так я и думал, и, чем дальше шел, тем меньше сам себе верил. Вдруг и на мне уже черная воля лежит, да только я ее пока не чую? В Дориат поди проберись, а я сквозь Завесу прошел – и сам не заметил, как. Совпадение? Не думаю!       Я, кстати, попробовал свернуть разок. Дай, думаю, проверю. Метнусь в Бретиль, к своим – там ведь и матушка, и народ, кто уйти сумел, и дружину скликать можно. И стоило пару шагов пройти – снова чудеса. То коряги, то болото, то заросли такие, что и топором не прорубить, а вот уж и варги где-то завыли… Поворачиваюсь в сторону Нарготронда – опять тишь да гладь, да Эру благодать. Тут-то и убедился я, что подозрения мои вовсе не беспочвенные, а вполне себе обоснованные. И вот поверь, такая злость меня взяла, аж в глазах потемнело. Выходит, я, Берен Барахирион из рода Беора, не свободный человек со свободной волей, а орудие безмозглое, навроде орка, ведомое не пойми чьей рукой. И уж орудием я точно быть не собирался. Зубами скрипнул и пошел. Однако ж и надежда меня вела. Во-во, эстель, она самая. Только не на то, о чем ты подумал. Такая у меня была эстель, что Финрод сумеет в сердце у меня прочитать, волю вражью распознает, коли она есть, и снимет с меня заклятье. И стану я чист перед Соловушкой, ее родичами и моими людьми, живыми и павшими. Потому что помнил я их всех, эльда, поименно, всех, кто в бою пал и кто в плену замучен, и имена их жен, детей и сродников помнил тоже. За них мне ответ держать надо было, да не перед Эру, перед собой. Сами-то мы себе самые страшные судьи и есть, верно ведь?       Долго ли, коротко ли – вышел, куда надо, аккурат на нарготрондский патруль. И – нет, не подстрелили меня сходу, хотя должны были, а ведь никаким кольцом я перед ними не махал, как теперь в песнях поют. Вот сам представь, шарахается по кустам полудурок, руками машет и орет «Я Берен сын Барахира! Не стреляйте! Я должен видеть короля-я-я!» Вот-вот, самому смешно. Так что не скрывался я, напрямик шел, но ничего под каждой елкой не кричал. Капюшон только снял да волосы назад откинул, чтоб видели, что не орк. И первое, что сделал, когда дозорные меня окружили – сам им руки протянул, вяжите, мол. Я, говорю, Берен сын Барахира. Иду из Дориата в Нарготронд к королю Фелагунду. А вот чья воля меня ведет, я и сам не знаю, так что скрутите меня да покрепче, глаза завяжите, а для верности – еще и рот заткните. Говорю это, а сам чую – еще чуть-чуть, и совсем другое запою. Пальцы аж сводит, так и тянет кольцо повернуть змейками кверху да показать им. И язык зудит, и рвется с него: «Я должен видеть короля! Моему отцу он поклялся в дружбе!» До крови тогда прикусил, те эльдар аж испугались. Стоит адан, башкой трясет, мычит, как припадочный, а изо рта пузыри кровавые пускает. Но посовещались, глазами позыркали, обыскали. Вязать не стали, только капюшон мне надвинули на голову, чтоб я по сторонам не глазел, и повели. А я все язык кусаю да мычу. Щипал еще себя, когда совсем подпирало. Тогда один из дозорных мирувора мне дал и спел надо мной, так отпустило меня слегка. Совсем не ушло, конечно, но хоть бороться смог.       Я потом слышал, как рассказывали: дескать, Финрод меня сразу принял, со мной наедине закрылся и выспросил все, а только потом совет созвал. Это кто б меня, такого красивого, сходу к государю-то пустил? Без проверки, без досмотра? Уж точно не нолдор! К слову, особу Тингола мне тоже не сразу лицезреть дозволили, хоть и привела меня в Менегрот сама Соловушка за руку. А я, пока вели, все ж таки по сторонам-то зыркнул. И знаешь, что углядел? Звезды феаноровы на плащах да щитах. Ага, смекаю, на ловца и зверь. Все одно к одному: в Нарготронде феанорычи сидят, а тут я приперся, добыватель Сильмариллов. Прям вражий замысел во всей красе, чо. Грандиозная, эльда, подстава, вот как по-писаному, разыгрывается прямо на глазах. И ладно я, аданом больше, аданом меньше, так они ж, как про Сильмариллы услышат, наверняка Финрода первым пристукнут, не поглядят, что родич. Примут, так сказать, превентивные меры.       Не знаю, это у нарготрондских так изначально было или им феанорычи подсобили, но дознание у них грамотно устроено. Был бы я и впрямь вражий подсыл, ничего б сделать не успел. Сначала определили, что черной воли на мне нет, потом в купальню отвели, лекарю показали, переодеться дали и поесть. А как поел, так и взяли меня в оборот сразу двое: светлявый в охотничьем и чернявый в черно-красном со звездой о восьми лучах на котте. Значит, добрый дознаватель и злой. И принялись выспрашивать, что да как, кто таков, откуда идешь и что видел. Дело пытаешь аль от дела лытаешь? А я б и рад рассказать все толком, а не могу и слов других выдавить, кроме мычания. Потому как рвется с губ проклятое: «Я должен видеть короля!» - и хоть ты тресни! Прям зудит и зудит над ухом. А кто у нас в Арде может у честного адана над ухом зудеть? О! Вот то-то же! Вот и я на него подумал. Как я сумел это зудение побороть, сам не знаю. Только и выдавил: «НЕ ДОЛЖЕН видеть короля!» и опять замычал. А уж как мне хотелось почему-то им обоим в глотки вцепиться, аж корежило всего. Тут они напряглись, переглянулись, чернявый рукоять меча стиснул, так что пальцы побелели, и светлому говорит: «Проследи, чтоб Финдэ сюда не сунулся! А мы с беорингом пока наедине пообщаемся». И пообщались, только недолго. Я уж начал ему жестами объяснять, что да как, да тут – хлобысть! Дверь нараспашку, а на пороге стоит король Фелагунд, светом из глаз пышет, брови хмурит, вот как ты сейчас, щекой дергает и цедит сквозь зубы что-то оч-чень светлое и королевское. На квенья, а я квенья-то знаю не так чтоб очень, но эти-то словеса узнал.       Замахал я руками, на себя показываю, на него, головой мотаю, мол, не подходи, уши закрываю, дескать, не слушай. Король все хмурится, то на меня глянет, то на темного со светлым, а те ему: «Погоди, братец. Тут дело странное. Адан назвался Береном, сыном Барахира, сказал, что к тебе шел. Но сам же и упирается, говорит, что короля видеть не должен. Черную волю мы на нем не распознали, но - а вдруг?» А Финрод им: «Я его узнал, Курво, Тьелко, это и впрямь Берен. И если сыну Барахира нужна моя помощь…» У меня аж слезы брызнули! Да что ж такое-то! Я еще как-то держусь, зато государь сам шпарит как по писаному, да прям в строку! Ну точно! Глянул на меня – и выдал: «Тебя я узнаю, ты – сын того…» И тут, эльда, я и сам не знаю, как они меня на месте не прибили. Я бы прибил. Потому что метнулся я к Финроду и дланью своей заскорузлой эльфийскому королю рот закрыл.       «Не понял», - выдал темный, и опять лыко в строку, в смысле, в рифму пришлось. Будто мы тут все четверо какую-то пьесу исполняем навроде кукол в балагане на ярмарке. Да только тут и до них дошло. Заметили, выходит, что и им в уши кто-то чужой поет и за собой повторять заставляет. Переглянулись мы все четверо. Я короля отпустил, отошел к стеночке, руки развел, чтоб этих резких нолдорских парней особо не нервировать. И жестами показал, что нужны мне перо и бумага. А они без слов меня поняли. Уселись мы за стол, взял я лист, король Фелагунд писало графитовое мне выдал, и давай я строчить – шустрей, чем ты сейчас. Тогда-то у меня рука еще здоровая была и перышком скрипеть я в лесах Дортониона не разучился, нет. Крепко в меня бабка Андрет науку-то вбила. И мнится мне теперь, что именно в тот миг мы волю вражью и переломили – а может, и судьбу нам всем иначе повернули, как знать? Потому что пока изо ртов всякие-разные словеса вырваться пытались, руки-то иное выводили. Может, знаки феаноровы помогли или то, что каждую тенгву я выписывал, прежде крепко подумав? Вот уж не ведаю, однако, помогло. И мне помогло, и нолдорям. Король Финрод будто ото сна очнулся, да что там! – даже темный этот, Курво, и тот лицом просветлел. Я, кстати, узнал их тогда-то. Словно пелена с глаз исчезла – и узнал. Сыны Феанора, один Куруфин, другой Келегорм. А что вместо их лиц мне какие-то рожи паскудные мерещились, так то вражьи происки, не иначе. Эльдар как эльдар, и руки не в крови по локоть, и кинжалов в зубах нету, да поперек лбов не написано «проклятые». А, скажу я тебе, виделось-то мне всякое. То будто тот Келегорм мою Соловушку лапает, то что я того Куруфина почему-то придушить пытаюсь. А что мне примерещилось, когда я светлому Финроду в глаза заглянул, я тебе про то и говорить не стану, и не настаивай. Страшное я видел. Вот привязался, настырный! Ладно, скажу. Смерть его я увидал, и нелегкой была та смерть, а горше всего – будто я его к ней привел, словно из-за меня он… Так вот не бывать тому, пока я жив. Не сбылось и не сбудется.       И голоса эти настырные вроде потише стали. Еще звенят, еще зудят, но уже терпеть можно. И говорить своими словами, а не кем-то нашептанными.       Погодь, дай передохнуть чутка. Немолод я уж, эльда, да и путь мой был сюда неблизкий. Опять же, в глотке сохнет. Смотрю, и у тебя рука писать устала. Прервемся?