Заворот судьбы

      О, благодарствую, добрый эльда. Да не, отдохнул я, отдохнул, не боись. Я только на вид потрепанный, а так-то – еще ого-го! Давай продолжим.       Сильмариллы… На Сильмариллы-то они взвились, что твои беркуты. Как прочли, что я понаписал, так и подскочил светлый на ноги, а темный вновь ликом потемнел. Чую – опять нас накрывает всех. Светлый, Келегорм который, уже про Клятву свою завел, Куруфин кулаки сжимает и взглядом меня буравит, будто выцеливает, куда верней кинжалом ткнуть. Ну, а мне уж терять нечего, взял я да и хватанул кулаком по столу. «Осади коней, - говорю ему, - светлый князь. Дозволь мне прежде слово молвить, пока я еще говорить могу, а вражья воля мне уста не запечатала». Он сперва вызверился на меня, ишь ты, адан такой-сякой, к Феаноровым Камням лапы тянешь… Но другой его за рукав дернул, сесть на место заставил. «Дай, - говорит, - Берену сказать. Может, чего дельное выдаст. Маловероятно, ну а вдруг?». И тут я понял, кто из них головой думает, а кто – вскакивает быстро. И говорю: «Славные князья нолдорские, я-то ведь Камня вашего не жажду ни сокрыть, ни выбросить, ни себе забрать. И Клятву я вашу знаю, незачем лишний раз повторять. Меня Тингол послал к Морготу за Сильмариллом, так и я ведь не дурак, понял уж, что послал он меня всяко не для того, чтоб я вернулся. Только смотрите: у меня клятва, у государя Фелагунда клятва, и у вас клятва. Что ж нам, теперь друг перед дружкой клятвами меряться, словно мужикам в бане, над кем проклятье увесистей висит?»       Вот ты морщишься, эльда, а тот Куруфин-Искусник речь мою слушал и даже бровью не повел. Только рукой махнул, дескать, продолжай, и брата своего снова одернул, чтоб не встревал. А государь Финрод только вздохнул горестно. Ну я и продолжил. Снял с руки кольцо, то самое, на стол его положил и к королю Фелагунду подвинул. И сказал: «Я помню и вовек не забуду, как ты, светлый государь, моему отцу в дружбе поклялся и во всем роду Барахира помогать обещал. Помню и то, почему те слова с уст твоих сорвались. Да только мы не просто так тебе на выручку пришли, а потому что долг наш был таков. Долг вассальный и долг воинский, за свою землю и короля сражаться и умирать, если нужно. И ныне я, Берен сын Барахира, от твоей клятвы тебя освобождаю, государь. Потому что могу и должен. За себя освобождаю и за всех потомков моих, ежели таковые родятся. Но есть у меня две просьбы. Первая – не оставь мой народ, защити их и убереги, а коли удастся тебе – освободи земли Дортониона от вражьей своры. А вторая просьба к тебе… Освободи и ты меня от той присяги, что предки мои тебе принесли, чтоб я, Берен Барахирион, смог другому господину в верности присягнуть».       Что глазами хлопаешь? Так и было, эльда. Слово в слово помню, ничего не приврал. Али ты не знал, что мы, беоринги, Дому Финарфина были верные вассалы? Ведь на их земле жили – и посейчас живем, под их знаменами кровь проливали и снискали себе чести, а князьям – славы.       Он ведь горячий и гордый, Фелагунд-государь, только с виду ласковый да терпеливый. Взвился будто пламя ярое. Брата его так звали: Аэгнор – Ярое Пламя, ну да ты знаешь. Кровь – не водица, король-то тоже полыхнул, будто пожар степной. Сказал, что он от клятв своих не отказывается… Много чего он сказал, прям не ожидали такого услышать ни родичи его, ни я сам. Но я уж затылком чуял, аж мураши по хребту бежали, что трещит, трещит клятая паутина! Еще чуть-чуть – и выпутаемся! А если сам не вырвусь, так хоть других уберегу. Соловушку. Финрода. Этих двоих. Даже Тингола.       Вот слыхал я, дескать, феанорычи – морды надменные, нас, аданов, ни в грош не ставят, наравне с прахом под ногами числят. Но я тебе так скажу: оно, конечно, да. Но после Тингола они мне такими милыми и дружелюбными показались, прям братья родные. Тот-то меня вообще вражьим выползнем называл, тестюшка. А эти так, ну глянут искоса, ну скажут через губу. А могли б и полоснуть, за Сильмариллы-то.       Убедил я Финрода. Аж взопрел весь, пока уламывал. Он, видать, думал, что я его на Ангбанд с собой идти подбиваю али отряд попрошу со мной снарядить. Но у нас, дортонионских, собственная гордость. Я про Сильмарилл обещался, чтоб Тинголу спесь обломать. Соловушка и так со мной хоть на край света уйти была готова, да только я был не готов ее на то обрекать. Но даже ради великой любви моей не позволил бы я другим за эту любовь головы складывать. Да ни в жизнь! Или я не мужчина? Или я не воин? Пусть лучше Соловушка погоревала бы обо мне да утешилась, чем оплакивала потом и Финрода, и верных его, и синдар своих, и отца. Я ж, чтоб ты знал, вообще-то понимал прекрасно, что она – дочь Перворожденного эльда и майа, а я – смертный, и путь мой неведом ни мне, ни эльфам, ни даже благим Валар, а одному лишь Отцу-Эру. Короче, эльда, ты действительно думаешь, что я всем сердцем желал, чтоб Соловушка ушла из хранимого Дориата, скиталась по разоренным землям, сражалась с темными тварями и Морготом, а после – ушла за мной неведомыми путями, приняв смертную долю? Из-за меня? Ты в самом деле так думаешь? Да мало ли что там те менестрели напели! Я тебе и не такого напою, особенно если выпью столько, сколько вы тут пьете!       С Финродом вроде управился, остались феанорычи. Чего? Сильмариллы? Погоди, как раз к ним и подхожу.       Вот и Куруфин тогда глянул искоса, ухмыльнулся и даже похлопал мне. Дважды. «Похвально, - говорит, - что ты так заботишься о судьбе нашего родича, сын Барахира. И вдвойне похвально, что ты сумел проявить благородство и от клятвы его освободил. Прямо не ожидал от адана. Но от нашей клятвы нас освободить никто не сможет. Мы ведь именем Эру клялись, и преступить эту клятву не сумеем, даже если захотим. А мы – не захотим. Камни – наши, ясно? А ты, получается, Тинголу поклялся, что Сильмарилл будет в твоей руке… И как нам с тобой теперь быть, а, Берен Барахирион? Ведь убьем мы тебя. Нам не впервой». «Верю, - говорю ему. – Верю, что убьете. Только погоди пока, Искусник, может, я еще чем тебя удивить сумею». А Келегорм рассмеялся и по плечу меня хлопнул. «И верно, брат, - сказал, - погоди. Не наседай на адана. Нравится он мне». Куруфин проворчал только, что неудивительно, один эльда, другой адан, но оба без мозгов, вот и спелись. Дурак дурака, дескать, видит издалека. А я и впрямь почувствовал, что чем-то мы с тем Келегормом схожи. Да ясное дело, что не прямо так он сказал, насчет дураков-то, но смысл такой был. И кивнули они мне оба, продолжай, мол.       А начал я издалека. Я ведь, пока от Дориата шел, столько всякого передумал, все выход искал из сети этой проклятой. И нашел ведь. Ну, или подумал, что нашел.       Ты вот, эльда, вообще законы наши знаешь? Да нет, не ваши – наши законы, аданами для аданов писаные? Не интересовался? А зря. Вот и Тингол не знал, и сыны Феаноровы, а Моргот и твари его – и подавно. Потому что если б знали, то иную западню нам бы расставили.       По Правде Беоровой: «Если купил что-либо ворованное на торгу, или коня, или одежду, или скотину, а истец в том свое признает, то пусть ответчик выведет свидетелями двух свободных человек или сборщика торговых пошлин; если же он не знает, у кого купил, то пусть те свидетели идут на судебную клятву в его пользу, а истцу взять свое украденное, а с ответчика виру не брать». Вот эту статью я им и зачел наизусть. Я ж княжий сын, мне такие вещи знать положено, чтоб суд праведный вершить. Ну и что, что Ангбанд – не торжище, а Сильмарилл – не одежда или скотина, да и не покупать я у Моргота феаноров самоцвет собирался, а с бою брать… Есть у закона тенгва, а есть – дух, фэа по-вашему. Самоцветы те – имущество украденное, и я, коли их взял бы себе, сам бы вором стал, да еще и Тингола под статью подвел бы. А ты говоришь – мудрость эльфов… У нас, аданов, не только гордость своя, но и мудрость тоже, вашей, эльдарской, не хуже.       Вот так я им сказал, прямо этими словами. И про гордость с мудростью тоже не забыл. Никогда я, сын Барахира, вором не был и становиться им не собирался. Финрод аж засветился весь от тех моих слов. И те оба переглянулись, а Келегорм и вовсе присвистнул. «Недооценивали мы вас, аданов, - так он сказал и на Финрода посмотрел со значением. – И тебя, братец, тоже».       А то я не понимал, о чем речь! Ясное ж дело: наверняка эти пеняли родичу да насмехались над ним, мол, зачем ты с этими медведями говорящими возишься, все равно толку не будет, дурные они и дохнут быстро. А оно вона как повернулось: Фелагунд-то государь поумней сродников своих оказался.       Приободрился я, увидав такое дело, и выдал ту самую умную мысль, которую по дороге в голове и так, и сяк вертел. «А вот представьте, князья нолдорские, - говорю я им, - ежели верный ваш вдруг Сильмарилл тот добудет и в ваши руки возвернет, он как, по вашей Клятве, повинен смерти али нет?» Переглянулись они снова, подобрались, ровно гончие на сворке, звук рожка охотничьего заслышав. «Нет, - Куруфин отвечает медленно, с расстановкой. – Если верный. И если вернет». А брат его молчит, только глазищами на меня светит. И Финрод молчит. Один я, дурень, вовремя не заткнулся. «И когда верный государю присягу приносит и руки свои ему в ладони вкладывает, так и рука продолжением государевой руки становится, верно ли то?» - так я молвил, а сам чую – по самому краю иду, по краешку, того и гляди – сорвусь. «Можно предположить, что и верно», - отвечает Искусник, сторожкий, будто кот, на мышь нацелившийся. Только я, ей-же-ей, уж всяко мышью не был, ни тогда, ни теперь. «Тогда примите присягу мою, феанариони, и то, что в моей руке окажется, ваше будет. А во избежание разночтений – под «тем» я разумею Сильмарилл, буде случится мне его добыть».       Да ты дыши, дыши, эльда! Что ж ты поперхнулся-то так! Нельзя так бурно реагировать на наши аданские хитрости. Привыкнуть уж пора. А то вам слова не скажи – от каждого разумного предложения глаза пучите и так и норовите коротким путем на Запад отвалить. А вы нам тут живые нужны. Ну как? Отдышался? Живой? Ну тогда слушай дальше. Мирувора вон глотни и мне плесни тоже. Мирувор – он оттягивает. Дивное питье, нечего сказать. Им-то, феанорычам, водой отпиваться пришлось. Правда, они и покрепче тебя оказались, если и начали задыхаться, то только от смеха. Ржали оба, что твои жеребцы, а государь Фелагунд только глаза ладонью прикрыл, чтоб взор свой таким непотребством не оскорблять.       Куруфин аж хрюкал, так его проняло. «Я, - говорит мне сквозь слезы, - такой изощренной казуистики даже от гномов не слышал». А братец ему вторит: «Берен, ты уверен, что ты – адан?» А я что? Ухи круглые, щетина колючая, рост соответствующий. Адан и есть. Ни разу ни гном, ни в каком из мест. А от того, что им наплел, у меня самого мозга за мозгу заплелась.       Посмеялись так-то, даже государь Фелагунд заулыбался, когда убедился, что родичи его меня резать не собираются, по крайней мере, пока. И приговорили, что такие дела сходу не решают, надобно им обдумать все, а мне – отдохнуть и отоспаться. Я и пошел отсыпаться-то, да только глянул на них через плечо. Куруфин все посмеивался, а вот другой, Охотник который, сам мне вслед глядел, и что-то у него в глазах такое было, что я сразу понял – долго прохлаждаться в Нарготронде мне не светит.       Покемарил я в покоях почти что королевских чутка, проснулся – и всякий сон от меня будто Ирмо дланью своей отвел. В глазах муть, словно песка насыпано, а заснуть снова не могу. Уж и стража дважды сменилась, а я все верчусь. Отвык на чистом да мягком почивать, все ж на корнях и кочках допрежь-то. Делать нечего, стал снова думу думать. И мысли мои все в сторону Дориата улетели, об одной Соловушке моей тоскую. Не, ты брови-то не хмурь, не те мысли это были! Другие. Я ж слыхал, болтали разное, дескать, мы с Соловушкой не просто так по лесам бродили рука об руку, а и вовсе по этим, как их, законам и обычаям эльдар… Или наоборот, не по законам, а супротив них… Ну, ты понял. Так вот не было того! Не бесчестил я ни себя, ни любовь мою, ни отца ее и матушку. Все это, ежели по-нашему, по-адански, звездеж и вражеская провокация.       Боялся я, эльда. Не за себя – мне-то что станется? Ну, помру, так мы все помрем, кто раньше, кто позже. Тут нам, Вторым детям, повезло – помирать-то только раз приходится. За нее боялся. Нет, не было у меня никакого предвидения. Просто я ее узнать успел, а эти, которые песни распевают сейчас – откуда им ее знать? Этаким нежным цветочком беспомощным ее выставляют, мол, сидела тыщу лет за Завесой в своем Дориате, печали не знала, только пела да плясала, а как явился пред ней герой, так сразу ему на шею и кинулась. Дескать, герой тот, я, то бишь, жизнь ей открыл своей любовью. Это Соловушка-то беспомощная? Дочь могучей Мелиан? Не жила она до встречи со мной, ага. Еще как жила, хорошо и долго, и еще б прожила столько же, кабы не я…       Это я все к чему. Опасался я, что не усидит мой стальной соловей в Огражденном королевстве, расправит крылья и мне вослед устремится. Потому как и силы ей на то хватало, и воли, и умения. А куда ей еще лететь, если не в Нагротронд, к родичу своему Финроду? И порешил я, что надобно мне государя предупредить и умолять его ради Эру и всех Валар за любимой моей следить крепко, коли она здесь объявится. Финрод-государь и сам в заклинательных песнях мастак, глядишь, и совладает с госпожой моей ненаглядной. Добром ли ее уговорит, силой ли запрет, но на погибель за мной вслед не отпустит. Ну, понятное дело, это я тогда так думал. Потому что тоже знал мою госпожу недостаточно хорошо.       Лежу, мысли свои, будто коней в ночном, на лугах разума выгуливаю, как вдруг слышу – шорх-шорх за дверью. Глянул – а там Келегорм собственной нолдорской мор… В смысле, персоной. И уже в походном. Лук у него в налучи за плечом, колчан на одном бедре, меч на другом – а в руках еще один лук и второй меч. Для меня, стало быть. «Ты ведь не думаешь, Барахиров сын, - говорит он мне, - что сможешь ускользнуть в Ангамандо за нашими Сильмариллами в одиночку?»       Тут у меня прям от сердца отлегло. Значит, поход мой, во-первых, санкционирован, а во-вторых – не такой уж безнадежный, как могло показаться. И никаких угрызений, понимаешь, совести у меня не возникло. Вот если б тот же Финрод со мной сорвался, тогда да, тогда б меня совесть загрызла. А Феаноровым деткам ихним батей завещано Сильмариллы у Врага отобрать, так что… Опять же, Фингон Отважный у Моргота целого Маэдроса отобрал и живым вернулся. Чем мы-то хуже? Келегорм – нолдо, лук у него есть, а я ему, если что, буду заместо арфы. «А ты, - говорю, - хочешь по примеру вашего дядьки-нолдарана об Моргота убиться со мной на пару? С чего вдруг так?»       Глянул он на меня впервые без насмешки своей извечной и так в ответ молвил: «Шепчет мне некий голос, будто ты, сын Барахира, плут, лжец и мой заклятый враг. Руки у меня чешутся тебя пристрелить или мечом проткнуть. Видится, будто добудешь ты Сильмариллы и себе хоть один, да присвоишь. И воистину настойчив этот шепот! Не хочу я и шагу ступить с тобою рядом. Еле сдерживаюсь. Тянет меня остаться в Нарготронде, кажется, если уйду сейчас – судьбу свою упущу. Да только однажды я уже поддался таким мыслям, так с моими собственными схожим, и теперь вовеки себя не прощу. А потому сделаю наоборот. Вдвоем с тобой пойдет, никому о том не скажем. И уходить надо сейчас, пока я над собой властен и покуда кто-нибудь еще за нами не увязался».       И думается мне, эльда, что в тот миг и феанорыч тот свою судьбу через колено переломил. Прав ли я? Когда встану перед Владыкой Намо, у него и спрошу.       Нет, пса своего, Хуана, он с собою не позвал. И присягать я ему не присягал, и никому из феанариони не сподобился покуда. Предложил, было дело, но Келегорм лишь отмахнулся. Сказал, что и без присяги мне верит. Правда, было это после какого же по свету орка-то? Теперь уж и не вспомню. Не сразу, короче. Но еще до Тол Сириона, который в ту пору Тол-ин-Гаурхот звался.       Варгов в округе и впрямь было порядочно, я уж и к вою их привыкнуть успел. Но и не только варгов. Саурон этот, которого Келегорм не иначе как Тху-Вонючкой именовал, да брезгливо так, через губу, хоть и звался повелителем оборотней, а оркотой тоже не брезговал. Развелось их вокруг немеряно, так и шастали. Нипочем бы нам не пройти, если б Охотник этот, Турка… Да ты не фыркай! Он сам мне так назвался. Оно и короче, и удобней, особенно в засаде или в стычке… Так вот, Турка ваш и впрямь звериный да птичий язык понимал, а коли пришлось бы – и с комарами бы, наверное, столковался. Очень нас это умение выручило. Хоть и мало там чистого зверья оставалось, а все ж жизнь-то теплилась. То мышка проскочит, то воробей какой прочирикает, а мы уж и знаем – орки впереди или варг шастает. Удобно, чо. Я ж тоже всякой твари живой товарищем быть научился, пока по лесам в одиночку воевал. Но из теньканья да чириканья разведданные получать до той поры не сподобился.       Но, конечно, никакими орками мы не прикидывались. Может, если б отрядом шли хоть в дюжину мечей, так и пришлось бы рискнуть, хотя, как по мне, затея такая провальная. Даже меня после глубокого рейда по вражьим тылам все ж таки за орка не принять, хоть и зарастал бородищей по глаза и попахивал изрядно. А уж светлого эльда и подавно с орком не спутаешь даже в темноте и с пьяных глаз. А вражьи глаза бывают слишком уж зоркие, особенно когда не надо. Так что так мы прошли, скрытно и тихо, и орочьим дерьмом морды маскировать не пришлось. И открылся нам Тол Сирион, а на нем – бывшая нолдорская крепость, Минас-Тирит, а ныне – обитель ужаса.       А пути иного нам не было. Чтоб до Ангбанда дойти, по-любому Анфауглит пересекать надо. А если из Нарготронда, так мимо Тол Сириона не пройдешь никак. Или через пол-Белерианда между границей Дориата и Нан-Дунгортебом ломиться? Дортонион в ту пору был захвачен, Аглон – еще не отбит… или уже? Вот убей, не помню. В общем, через Болота Сереха – выходил самый короткий путь. Не, ну можно было и кругами походить, конечно, только я б к тому славному дню, как мы до ворот Ангбанда дотопали, поседеть успел бы и состариться. Пришлось бы против Моргота выходить с клюкой вместо меча. Так что ни миновать нам было того Тол-ин-Гаурхота.       Опять же, следы мы путали, чтоб никто из Нагротронда следом не увязался. У Турки в его дружине остроглазых следопытов хватало, но без пса чудесного, Хуана, нипочем и никому феанорыча было не выследить. А пса он в городе оставил, родичей стеречь. Да только тот – не устерег.       Саурон нас будто поджидал. Подобрались мы почти к самому берегу, залегли, четвертушку коймаса на двоих разделили. Наблюдение ведем, момент выжидаем. Крепость как на ладони, мост опущен, а ничего толком не разглядишь. Не темень даже, а будто разом и дымом, и туманом все заволокло. Холодно – и не согреться никак. А уж запах!.. Такой гнилой тухлятиной несет, будто Моргот и все его орки разом какой-то дрянью обожрались и всей гурьбой до ветру пошли. А самое главное – никого окрест, будто вымерли все на том острове. Только разок кто-то взвыл, коротенько так, а туман тот ядовитый загустел и во все стороны пополз. По-над водой стелется, к нам подбирается. Вот и поди пойми, что за дрянь тот морготов выпердыш замыслил! Я уж и оркам обрадовался бы, всяко лучше, чем лежать и дерьмо это нюхать. Чую – Турка рядом завозился, бормотнул что-то на квенье, Саурона «улундой» обозвал. Сует мне мокрый лоскут и говорит: «Прикрой рот и нос, Берен. От этого дыма приходят видения, безумие и страх. Тху не впервой такие фокусы проворачивать». Короче, объяснил так, что это даже не колдовство, а янва унехтар… Вот же ж, язык сломаешь с вашей высокой речью заковыристой. Наука о слиянии веществ, во! Ее, стало быть, Саурон еще у Аулэ вызнал, а теперь против эрухини приспособил. Как насмешивает всяких веществ, так и прет ядовитый дым, от которого все живое дуреет, слабеет и дохнет. Неудивительно, что орков не видать. Им, кажись, от таких унехтаров тоже плохело, когда их хозяин эту самую янву учинял.       Через мокрую тряпку дышать полегче стало, но я весь извелся, все видений ждал. И дождался, вестимо.       Что киваешь, догадался, что дальше было? Во-во, почти как в тех песнях. Метнулась серебряная тень, будто стрела летящая, и от той стрелы туман прянул в стороны и расступился. И встала перед мостом моя Соловушка, а рядом с нею – валинорский пес. Ахнул Охотник, а я так и ахнуть не смог – горло перехватило. И в тот миг помстилось мне, будто и товарища моего пронзила та стрела…       Светлая госпожа моя и впрямь запела, да не как прежде, а… Где бы слова такие найти, чтоб тебе передать? Вызов это был, а потом – бой, но не тот, что воины из плоти и крови ведут, нет, иной бой. Будто волна кипящая, будто шквал грозовой, молниями увенчанный, так ее голос в ворота ударил. Властью и правом звала она Саурона выйти, да не просто звала – будто паршивого щенка за шкирку тащила. Какие там орки? Если и были, так разбежались сразу, а то и полегли замертво. Понял я тогда, отчего Валар самолично на бой с Морготом более не выходят. Если в Соловушке моей такая силища сокрыта, то каковы ж айнур и майар?       А вот отчего Тингол с владычицей Мелиан в Дориате затворились вместо того, чтоб другим эльдар и атани в битве помочь – того понять не могу. Если дочь их с майа Сауроном сразилась, так матушка ее и покруче чего учинить смогла бы, не?       Однако и мы не отсиживались в кустах.       Она ведь не видела ни нас, ни варгов, которых ей навстречу Саурон гнал. Вся в песню ушла. А мы с Туркой тех варгов до нее не допускали, и Хуан с нами. А когда тварье закончилось и на унехтары все развеялось, тогда уж и сам к нам выполз. Не, не варгом и не орком, не змеём или нетопырем – это уж точно байки. Кто там был кроме нас, кто того Саурона видал? Откуда вообще пошли эти россказни, уж не из Ангбанда ли? Нет, был он и впрямь подобен обликом эрухини, только если б эрухини тот сперва пил, не просыхая, потом издох и в нужнике с месяцок провалялся, а потом из дерьма выкопался и бродить пошел. Вот так он и выглядел, так и смердел. Как бедный Хуан блевал потом, ты б знал! Ему-то, бедолаге, пришлось голыми зубами этакую гадость хватать, кровякой его гнилой пасть поганить!       Чего? Саурон отдал Соловушке власть над островом, поэтому она его отпустила? Да ты в уме ли, эльда? Ты сам-то стал бы такую гнусь отпускать? Чтоб поганец и дальше гадил? Нешто Лучиэнь Тинголиэн глупей тебя? Меньше бардов всяких слушать надо. Стала бы она его отпускать, как же. Она-то, Соловушка, думала, что в плену я. Не видела она нас с Туркой, который раз уж сказано. Не ви-де-ла. Так что никаких речей на том мосту она с Сауроном не вела. Загрыз его Хуан, и дело с концом. Жаль только, что не насмерть. Но ничо, даст Эру, когда-нибудь мы эту тварь окончательно оприходуем.       А что крепость не порушилась, это ты лучше меня знаешь. Так, по мелочи только. Ну, стена чутка треснула, крышу сорвало да башня одна осыпалась – вот и все обрушения. И Соловушка моя наземь осела, едва подхватить успел. Сомлела. Еще, дурак, не знал, как поддержать ее – руки-то в кровище, сам в грязи и кишкам каких-то измазан. Рядом Хуан блюет, сауронова фана воняет, варги кругом потрошеные, Турка тоже еле живой, бледный, того и гляди рядом с Хуаном блевать пристроится. У самого тоже к горлу подступает. Героическая победа, чо. Про такое в песнях не поют. Не эстетично, понимаешь.       Отдышался Турка чуток, глянул на нас с Соловушкой, фляжку заветную с мирувором от пояса отцепил. Неприкосновенный запас, во! Молодец он, что припас, свою-то я уж истратил. «Пойду, - говорит, - разведаю, что да как там». Ну, сперва, конечно, Хуана своего всего общупал, убедился, что тот без него не помрет. А на нем и ран не было, на Хуане, нечем Саурону его было кусать. Устал только вусмерть и потравился. Там и прилег, прямо на мосту. Я Соловушку к его боку пристроил и сам рядом почти что рухнул, будто все кости из меня вынули. Даже от мирувора полегчало, но едва-едва. Однако ж госпоже моей в уста немного из той фляжки влил. Сижу, слушаю, как дышит она, как Хуан рядом покряхтывает – и сам не заметил, как сомлел. Если б там хоть какой орк живой оставался, повязали б нас, как пить дать. Однако живых орков в Минас Тирите больше не было. Которых дымный яд не потравил и песня Лучиэнь не повергла, тех Турка дорезал. Он прям двужильный, Турка ваш. Пока мы на мосту выдыхали, успел и крепость обшарить, и с недобитками разобраться, а потом еще и нас отволок в привратную караулку. Ладно, Соловушка моя легонькая, а я – лоб здоровенный? А Хуан, который лишь чутка до боевого коня в холке не дотягивает? Может, и поход этот наш был затем, чтоб мы друг друга узнали, сроднились, спина к спине сражаясь, а вовсе не за сильмариллом? Теперича вон тоже битва предстоит, опять плечом к плечу встанем. Ты да я, да другие с нами. Вместе навалимся, глядишь, и заломаем черного стервеца.