Благими намерениями

      Мягкая шерсть шинели лежала горячим коконом на плечах. Рубаха, висевшая под ней на худом теле, как на палке, была плотная, грубая, широкая. Кирзачи на вытянутых ногах жали в пальцах.       В сарае, сидя на долгих соломинах, Настя прислонялась плечом к стогу и, вздёргивая голову — чуть шаги — крепче бралась за колени и вжимала в них голову, шепча сухими губами молитву.       — А, вот он! Ну, каков! А ну, давай его, бей! — Ровною тенью закрыло белый свет. Тень подошла к самой Насте, покрыла ей щёку.       Настя встала и, оглядываясь, вытянула перед собою руки, покраснела и стала лепетать: мол, маленький я, не бейте, маленький; а они только ближе, руки тянут и говорят с улыбками.       Настя в самом деле была маленькою, низенькою и худою, как веточка, и потому бросилась вперёд головой между ними. Сердце почти остановилось, и широкими шагами, перепрыгивая через лужи Настя побежала вдоль улицы, рукою держа фуражку. Косы её, чёрные, толстые, горячею массою тряслись под нею.       Бежать!       И Настя перепрыгнула ещё через лужу, но упала на колени с тяжестью, к ней привалившею. Горячее, трясущееся тело и руки, такие же горячие, не могут выпрямиться; к голове прилил жар, резь и круги в глазах. Настя стиснула зубы и, качаясь, бросилась дальше уже короткими шагами.       Она, остановившись на миг, окинула всю площадь взглядом и в одном из магазинов со стеклянною витриною и широкими ступенями, увидела господина в шерстяном пальто, с портфелем под мышкою. Он вышел широкими медленными шагами, перебирая на ладони мелочь, и бросил её нищенке, сидевшей возле вазы.       Настя со вдохом оглянулась и, увидав мелькавшие вдалеке фигуры, бросилась к господину.       — Спасите, — сказала она одними губами. Тот глянул быстро поверх неё, на миг в лицо, накрыл рукавом пальто и, прижав к себе, сказал:       — Пойдёмте. — И сам пошёл в узкий проход между домами, то и дело бросая взгляды назад.       Настя шла и, сжимая руки у груди, вплотную прижималась к незнакомцу.       Он всё окидывал её взглядами и, доведя до конца прохода, где оказалась широкая, вся в тени и ящиках площадка, помог ей на один ящик сесть и встал над нею, скрестив руки на груди.       Настя уперлась прямыми руками вокруг себя и, обвиснув, отдышалась и только тогда взглянула на своего спасителя.       Он постоял ещё миг и сел рядом, сказал:       — Снимайте ваш маскарад, сударыня. — И взял шляпу в руку, потёр голову.       Настя глянула на него и, сглатывая, отвела взгляд.       — Снимайте! — И он сам снял с неё фуражку, и на плечо Насти тут же свалилась чёрная коса.       — Хорошенькая женщина. Что ж так обряжаетесь-то?       Говорил он с нею по-английски.       — Надо мне, вот и обряжаюсь. — И, закрыв глаза руками, одною лишь грудью рассмеялась. — Sorry, I don`tthink…       Вдруг он посмотрел на неё с улыбкою.       — Вы тоже русский?       — Пойдёмте ко мне, спрячу вас, сударыня… Как вас величать?       — Анастасия Петровна, — сказала она, поднимаясь и едва опираясь на протянутую им руку.       — Очень приятно, — он кивнул, — Пётр Александрович.              Они шли аллеей. Вершины тополей мягко желтели. Насквозь продетые солнцем, пускали на круглые камни пятна света. А от тёмного, почти багрового полукружья солнца мелькали тени по домам.       Аллея была вымощена круглым камнем. Через него проглядывала высохшая трава. Камнями с веток падали и клевали её птицы, а другие птицы шелестели листвою, хлопали крыльями и кричали.       «Это похоже на русский лес», — думала Настя и гнала от себя эту мысль.       Она шла тихо, ступала всей ступней и держалась спины Петра Александровича. Он от неё не уходил, шёл сутулый и с опущенными руками.       Настя сомневалась: Пётр Александрович спас её, но теперь стоило уходить. Вертелось, как сон, что в случае чего надо идти на К**-стрит. Там жил один из бывших ныне в отставке сослуживцев.       Но Насте было жаль Петра Александровича. Надо было уйти как-нибудь тихо, чтобы он даже этого не заметил. Настя поморщилась: вот он обернётся, а её рядом нет! Но по-другому никак. Пока они шли по аллее, плотно заросшей, это никак не получится. Надо юркнуть, как только они выйдут.       Они вышли из аллеи и пошли дорожкой, заключённой между газонами. Людей рядом почти не было, только иногда кто-то, качаясь, проезжал на велосипеде, звякали колокольчики.       Они вышли на тихую улицу с множеством деревьев и палисадников. Настя хотела отбежать, когда Пётр Александрович слегка ушёл вперёд. Она уже почти рванулась, только взглянула на его спину, осанистую и широкую, и увидела вдруг название улицы. К***-стрит! Чёрным вырезано на золотистой узкой табличке, висящей на доме.       Они этот дом прошли и пошли дальше по К***-стрит.       Настя, уже почти побежавшая, пошла за ним топая и стала тяжело дышать. Нет, сворачивать она не будет! Надо узнать, в какой дом зайдёт Пётр Александрович.       Настя с жалостью глядела на мелькавшие дорожки, в тени стоящие подворотни и арки. Вскоре они прекратились совсем.       Теперь уж улица сделалась совсем тихой.              Дом его имел тот же номер, о котором ей говорили. Он оказался широким и из белого кирпича. Вдоль него высились два дерева, как тканью закрывающие верхнее, над дверью, окно. Настя уже поднялась на крыльцо и, пока Пётр Александрович отпирал, оглянулась: белое крыльцо, и на нём большие блуждающие светлые пятна; широкий двор, покрытый ровною травою, и вокруг ряд таких же домов, белых и каменных.       — Входите, — выдохнул он и, пропуская её вперёд, ещё раз всё проверил и, опустив голову, вошёл, заперся.       — Прошу в столовую, Анастасия Петровна, — и он указал рукою на белую деревянную дверь справа. Настя вошла. Округлый стол, застеленный белой скатертью, и посредине букет в вазе, три серванта и дверь. В столовой было прохладно, но Настя, волнуясь, расстегнула верхние пуговицы шинели.       Пётр Александрович отставил ей стул и, подбоченясь со вздохом, заглянул во все серванты, опять вздохнул и предложил чаю. Настя не отказалась и озиралась, сжимая губы.       — Ваш чай, — подал он ей стакан, — а теперь ваш рассказ. Слушаю внимательно. — И он подпер кулаком подбородок, округлил глаза, кивнул на стакан и чуть дернул ещё головою, как бы весь в нетерпении.       Настя одною рукой взяла стакан и, подержав его в руке, чуть глотнула, провела ладонью по губам и взглянула на него, тоже дёргая головою вверх:       — Что именно вы хотите от меня услышать?       — Как вы оказалась в таком маскараде, одна и в Лондоне? — Он дёрнул головою вверх и, наклоня её, упёрся рукою уже в щёку, потом в висок.              Пётр Александрович предложил остаться на ночь; Настя лишь глянула на него с лёгкою улыбкой: вся боль давно уже отболела и теперь только пустая, охладелая душа в теле и держится. Но чем-то Настя, определённо, была довольна.              Небо почернело и, идя дрожью, мерцало звёздами.       Настя лежала под пуховым, в шёлк зашитым одеялом, и водила по простыне горячими стопами, и прижималась, и тянула подбородок к окну. Ничего, кроме неба, из него не было видно.       Настя, тревожась тяжёлою, непонятною ей тревогою, уснуть не могла, боясь. Чуть прикроет глаза, вспыхнет перед глазами и Пётр Александрович, и мама, и тени, падающие со стен… Настя села и крепко обхватила колени руками, силою заставляя себя покачиваться. Потом она взглянула на окно и встала, подошла к нему и, рассматривая серый двор, чёрные дороги и светлую луну, постояла так, прошлась по комнате и опять подошла к окну. Она хотела было даже и выйти из комнаты, но из опасений делать этого не стала и скоро легла.              Утро нашло синью, и в комнате стало душно. Шевелилась, словно от ветра, занавеска…       Настя проснулась и с холодком в груди тут же села, обхватила коленки и повела головою к окну. Ничего, кроме треска топора и громких песен, слышно не было.              Пётр Александрович в серой жилетке, таком же галстуке и с тряпкою в руках нашёлся в столовой.       — О, Настасья Петровна! — сказал он с усмешкою, — пожалуйте к столу, — и он обеими руками указал на стол, застеленный белою, по ней розовою скатертями, с вазою уже других цветов, — уж не обижайтесь, что я так, по-домашнему…       Настя залилась краскою и отвернулась, пряча лицо под руками. Не найдя возможным спуститься вниз в шинели, она спустилась всё в том же белом лёгком платье, найденном где-то Петром Александровичем.       — Не стоит смущаться, я не кусаюсь, — сказал он опять с усмешкою. — А если кого и кусаю, так только злых детей! — сказал он и рассмеялся.       Настя тоже засмеялась.       — Ну, садитесь. — И отодвинул ей стул. Она уселась.       Он уселся во главе стола, пугающего пустотой, и принялся есть яичницу, широким жестом отрезая куски.       Настя же ела тихо, украдкою глядя на Петра Александровича; ещё не старый, лицо тёмное и крепко румяное, седой и с бородою, улыбчивый и живой. И, опуская глаза, Настя глядела в тарелку и нехотя шевелила вилкою яичницу, больше её ломая.       Еда её пугала, большою и холодною волною накатывало в грудь. Хоть Пётр Александрович и казался добрым, она его не знала.       Порою он тоже на неё взглядывал.       — Вы не хотите есть? — спросил он, подымая голову. И тут мигнул с улыбкою, опуская её, уже с тихим смехом стал доедать яичницу.       — Кто вы, Пётр Александрович? — сказала Настя, глядя прямым взглядом и держа руки на коленях.       — Я? Русский, женат не был, невеста моя умерла…       — Как вы оказались в Англии?       — Не мне вам это говорить, Настасья Петровна… Приехал послужить. Служить бы рад, прислуживаться тошно… Политический эмигрант, состоял в партии «Чёрный передел». Теперь служу канцелярской крысой и по вечерам скучаю в клубе. Вы довольны, Анастасия Петровна? — он подпер рукою голову и с усмешкою, шевеля ушами, стал смотреть на Настю.       Настя смутилась и, сминая салфетку, встала из-за стола.       — Да полно вам, Анастасия Петровна! — И он поднялся, в шаг оказывавшись рядом и стоя над душой светлою фигурой, почти не отбрасывающей тень.       — Я просто смутилась… извините, если обидела… сейчас же я…       — Какие же вы всё-таки! — И он с усмешкою пошёл прочь, не отворачиваясь от Насти и тут же хватая сюртук, потом шляпу, уже в коридоре портфель. — Приду вечером с платьем. Ждите! Я вас запру, не возражаете?       — Нет, — одними губами сказала Настя.       — Ну и славно… — В дверях щёлкнул замок, и Настя тут же встала у окно, едва отодвигая пальцами тюль.       Пётр Александрович спустился с крыльца, оглянулся, надел шляпу, и тут как махнёт портфелем да пойдёт скорою походкой, едва ли не с песнею.       Настя отшатнулась и прижалась спиною к стене, ломая руки у груди; холодные, сухие, дрожащие. И она сама со странною тревогой на сердце глянула на часы, показывающие половину восьмого.              Пётр Александрович шёл по улице и смеялся в руку. Анастасия Петровна была женщиной чудною. Всё же очень доверчивой, напуганной. Было в ней что-то эдакое!       Он прошёл дорожкой, заключённой между газонами. Несмотря на солнце, пар стоял в небе и сам золотился.       Пётр Александрович пошёл аллеею. Шагал он тяжело, быстро, глядел перед собою и при том всё думал об Анастасии Петровне. Посмотрит на светлый тонкий, вдалеке видневшийся проход — подумает об Анастасии Петровне. Удивительно, она его не раздражала, как бывало со многими женщинами. Зацепила она его чем-то!       На другой улице он сел в кэб и, кутаясь в пальто, поехал на службу. Мимо мелькали улицы, мысли переменялись, а всё же одна сидела во всю голову — Анастасия Петровна! Прежде он женщин ночевать не оставлял. Но всё же, получается, не столь и наивная Анастасия Петровна, раз нашла его, а он с первого раза и не понял.              Солнце ходило тёмною, с жёлтыми краями, неровною громадою, светило жарко, и Настя всё равно мёрзла в своём тонком платье, босая. Надевать сапоги она не решилась, а туфель, как и чулок, у неё не было.       Ломая руки, она долго сидела в гостиной, глядя на большое зашторенное окно. Почти всю гостиную занимали шкафы из лакированного дерева, полные книг. Только одна узкая полоса углублялась к стене, и на ней была дверь, куда Настя входить не стала.       Пётр Александрович живым не казался. Ни одного портрета, ни записки, ни неверною рукой положенной вещи — всё пристойно, скучно и аккуратно.              Вечером он и вправду принёс ей белую, из кружев блузу, серую юбку и лакированные ботинки.       — Почему вы это всё делаете?       — А вот представьте, — сказал он с придыханием, — вы живёте одна в лесу, обиженная и всеми отвергнутая. Вдруг к вам с небес спускается ангел, такой же обиженная и отвергнутый. Вы ведь всё сделаете, чтоб помочь ему и самой забыть о своих страданиях, не так ли?       Настя покраснела.       — Так, но…              Так и началась их неоговоренная молчаливая жизнь.              Пётр Александрович стоял у камина, прислонясь головой и с мукою; порою он подбрасывал поленья в и так красный, в середине походящий на солнце огонь.       Настя полулежала в кресле, держа протянутые ноги на подножии. В холодных и сухих руках она сжимала книгу.       Настя повернула голову к Петру Александровичу и, смущаясь, тут же её опустила:       — У вас что-то случилось?       — Нет, Анастасия Петровна. — И с поднятыми бровями посмотрел на неё.       — Просто вы сегодня так задумчивы, вот я и подумала…       — Сегодня двадцать один год, как не стало моей невесты, — сказал он тихо и, мигая, облокотился на камин. — Эх, а ведь мы могли быть счастливы! Если б не я и служба бы моя…       — Отчего она умерла?       — Роды.       — Вашим ребёнком?       — Нет, не моим… — сказал он и сел перед камином. — Меня тогда арестовали, неважно почему, но обвинения были серьёзными и я просил её не ехать за мною. Потом я жалел об этом много и много раз. В крепости, один, усталый и почти мёртвый… я лежал на койке, не шевельнутся, больной… вспоминал её, ждал… увидимся, приедет рано или поздно… а она не приезжала. Это уже потом, потом я узнал, что она заболела тоже и её батюшка разрешил ей выйти замуж. Как разрешил — заставил… Не знаю, почему она согласилась, устала, может быть, или уже сильно болела… Не знаю, но замуж она вышла. И оказалась в тягости. Но роды начались раньше срока, и она умерла, ребёнок тоже.       Пётр Александрович молчал и почти не шевелился. Настя со вздохом отложила книгу, встала и подошла к нему, села рядом, пожимая его руку. Пожала, а потом прижалась горячей головою к его плечу и вздохнула, взявшись за его плечо руками.       — Меня мама тоже раньше сроку родила. Мы обе живы, хотя обе и хворые. У меня вот отца нет, он умер… Маме сообщили, она и разрешилась мною… прежде… сроку…       Настя с улыбкою, отстранённая кивала.       — Но видите, я же не горюю! А у меня тоже скоро по отцу годовщина, через неделю. — И она, всё же утерев быстрою рукою под глазами, прижалась крепче головою к плечу и руками к руке Петру Александровича, говоря с ним.       Ей его и жаль было, и узнать о нём хотелось побольше, отчего лёгкий холодок в груди напополам с улыбкою не давал покоя.       — Пойдёмте, я вам её карточку покажу, — сказал Пётр Александрович на выдохе.              Неловкою рукою Настя зажгла свечи в канделябре и, подув на спичку, переломила её между пальцами. Держа канделябр в одной руке и другою его прикрывая, она оглянулась на Петра Александровича, стоящего к ней спиной и в нерешительности, обернулась и подошла, поставила его на стол.       Пётр Александрович ещё неловкою рукой подал ей фотографическую карточку и обеими руками упёрся в стол, присел на него.       На карточке, с одного бока покрытой светом свечи, сидела женщина в тёмном, в шляпке, бледная, с тонкою улыбкою.       Настя опустилась в кресло и заглянула в лицо Петру Александровичу, стоящему у самого канделябра, отчего лоб его чудился золотым, а тень от него лежала ясная, до самых дверей.       — Это… это ведь моя мама! — шёпотом сказала Настя и побелела, вся краска с лица сошла; и дрожащею рукой она взялась поправить волосы, прядь повисла над виском; и рука всё дрожала, за ухо забрать её не получалось, и Настя дёрнула, прядь вдоль лица упала, по плечу и до колен. Настя вдохнула порывисто и наклонилась, обхватив руками колени. Сухие, холодные, дрожащие руки вцепились намертво. Её пробила дрожь.       — Настя! — громко позвал он и присел перед нею, — вы слышите меня? — Настя, всё дрожащая, кивнула, и чуть подняла голову, и смотрит на него во все глаза.       — Настя, вы…       И Настя прижалась к нему, обхватила руками за шею, щекою прижалась к плечу его горячему, всё так же дрожа.       Он чуть сгорбился под нею, чувствуя под руками горяченькое, дрожащее, мокренькое тельце. Настя чуть подняла голову и дрожащими губами спросила:       — Почему вы поверили? Как? Она ведь вас и теперь… ждёт… все уж не верят, устали, а она одна верит… а вы всё время были здесь, живы! Да как вы! — И Настя с плачем уткнулась ему в плечо, а он успокаивал её: тихо гладил по спине, боясь её коснуться сильнее, шевелил губами, а всё же отпустить боялся.              Пётр Александрович выехал из России в сентябре 1879 года.       Прямо из Петербурга он поехал в Персию, оттуда пароходом по Красному морю в Аравию и высадился в Индии, где его уже ждал Столетов1. Только вот теперь он был даже не Столетов, руководитель над болгарским ополчением, герой Шипки, а швейцарский профессор.       Столетов был только что из Индии. Оставив супругу в Женеве в качестве связного, он выехал со своей тайной миссией в Афганистан.       Из Индии они отправились вместе. Пётр Александрович недоумевал, зачем им было делать такой манёвр, а Столетов объяснял это тем, что им нужен свой агент в рядах британской армии. Столетов же выдал ему поддельный паспорт на имя политического эмигранта Петра Александровича Басаргина и по въезде в Афганистан благословил его.       Оставшуюся дорогу Пётр Александрович проделал один, стараясь не думать ни о чём. Только он начинал думать о Наде, как вязкая горячая боль заполняла его полностью и приходилось щуриться, морщиться, но со стоном продолжать путь.       Одним днём он прибыл в главную квартиру и, сдав документы, не успел толком осмотреться, как его отправили в войска. Британская армия неутешительно проигрывала.       Боевые действия проходили в границах Афганистана под палящим солнцем. Даже эта глубокая синь, ветер и запах в нём не радовали. Пётр Александрович спал на сбитом топчане в бивуаке, раскинутом на голой местности. По ночам ходили часовые, офицеры в льняных саржевых платьях, и с прикладами. Казалось, ничего не изменилось. По ночам по крайней мере было всё так же, как в Петропавловке. Только теперь ещё слышались кашель, скрип походных кроватей, простукивание подушек, шорох натягиваемого одеяла, шаги вдоль бивуака, иногда вспыхивал огарок свечи, виднелись синюшные лица. Даже это лишало Петра Александровича сна. Жмурясь и пытаясь подавить в груди разгорающееся чувство, он затыкал руками глаза, уши, прятался под тощей подушкой и надеялся только, что никто на это внимания не обратит.       Он вёл себя как ребёнок, боящийся темноты. Иногда он в полудрёме чувствовал холодную гладкую кожу, слышал своё шумное дыхание, стоны и просыпался. Ему казалось, что этот мама или Надя теперь с ним.       Но ни с кем он поговорить об том не мог.       Между тем к цели своей миссии он нимало не приблизился. Он не имел возможности попасть в главную квартиру.       Это удручало. Вместо сна по ночам он с азартом думал о своих шансах каким-нибудь чудом попасть в штаб. А потом корил себя за это: мысли гимназиста!              Пётр Александрович оглядывался. Мир слегка мутился. Всё время они переходили ущельями между раскалённых пыльных гор. Кавалерия ехала на слонах, пехота плелась следом, навьюченная ружьями, рюкзаками и бутылями воды.       Стоял душок. От лоснящихся слонов, от сопрелых тел солдатов.       Тень, кинутая каким-нибудь утёсом, холодила. Стоило войти, так и чувствовалось, как падает что-то на разгорячённое тело и тело млеет. Пётр Александрович вдыхал ртом, глядел на темневшую гряду, уже тянувшийся караван в выцветших сиреневатых тюрбанах и поправлял ремни рюкзака, оглядывался, мотал головою и шёл дальше.       Конфликт протекал для Англии неудачно.       Нечего было и говорить о том, чтобы отличиться в сражении. Пётр Александрович старался воевать настолько, чтобы его не заподозрили в неверности британской короне, и притом настолько, чтобы не быть убитым за интересы чужого государства. Все его раны в течение кампании исчислялись скользящими ранениями от пуль, ударом ятагана по руке и ушибами, полученными, когда он прятался за камнями.       Всё изменилось после битвы при Майванде. Оглушительная победа афганцев и не менее оглушительный проигрыш британцев вызвали в армии отчаяние. Становилось ясно, что победы ждать не следует. Их опять победили, обделали, как паршивых щенят.       Пётр Александрович воспринимал окончание войны одновременно с облегчением и беспокойством. Они менялись, стоило ему только задуматься. Задания он не выполнил. Однако теперь он сможет с чистою душой уехать. Но что его ждёт там, в России?       Это мучало. Челюсти сводило, и он по ночам подолгу, укутываясь в мундир, глядел в сумрачную синь, прятал голову в плечи, тёр глаза, шумно дышал, глядел вверх, жмурился и вытягивался вдоль койки спиною ко всем. Единственное, куда он мог попасть по возвращении, это обратно на Шпалерку, в Петропавловку или прямиком в Сибирь. Без объезда через столицу, сразу!       Но и здесь, среди противных ему британских морд, оставаться не хотелось. Метаясь изнутри, он оставался оплотом спокойствия среди англичан и слыл за бездушного прагматичного немца. Пётр Александрович воистину не понимал этого, потому что на немца был не похож совсем.       Когда их полк форсированным2 маршем отступал к границам Индии, Пётр Александрович шёл задумчивый и держащий приклад навесу. Ещё немного, и с просторов Индии они погрузятся на корабли и вернутся в Англию. По итогам кампании Пётр Александрович должен был дать отчёт о проделанной работе русскому агенту в Англии Горлову3.       Когда полк замер, Пётр Александрович стал выглядывать из-за голов. Впереди, водружённые на верблюдов, в белых тюрбанах и в синих жилетах с красным позументом, неслись афганцы.       Полк спешно был развёрнут и форсированным маршем был отправлен вглубь. Несмотря на численное превосходство, британцы оказались окружены. С севера наступал не меньший отряд. Пётр Александрович сглотнул воздух. Глупо! Глупо было пройти всю кампанию и погибнуть при выводе войск. Командованием было принято решение развернуться к северо-востоку к оставленным там укреплениям.       Полк шумною толпою направился туда. В шуме ржущих коней, стука копыт, в поднявшейся пыли, между тесно прижатых тел, запрокинутых лиц — Пётр Александрович оглянулся и увидел, как главный инженер их полка повалился на коня и, несясь на нём взмыленном, пропал. А в ответ седой афганец с чёрным ртом рассмеялся и потёр руки.       Они стремительно приближались к укреплениям. Оставленный вчера крепостной вал выглядел издалека полусгнившими камнями. Сваленные рядом, они тянулись на протяжении тридцати ярдов4, а по сторонам начиналась всё та же жгучая, зыбучая пустыня. И горы вдали желтеют.       Только по прибытии заметили, что главный инженер отсутствует. Тут же нашлись солдаты, видевшие, как он скрылся на юге. Тут же были выдвинуты предположения, что он пошёл объездным путём с целью проведения рекогносцировки5.       В среде солдат начались роптания.       Афганцы остановились в ста ярдах и тенями, почти незаметными, стояли над ними.       Пётр Александрович глядел на потемневшие камни, на вытянутое лицо генерала Брауна, щиплющего белую бородку, на сутулые фигуры солдат и их короткие взгляды.       Что делать, что делать… Кавалерийскую рекогносцировку проводить опасно. К тому же полк деморализован и едва ли способен на это. Можно провести пешую, но тогда придётся посылать войска в обход, что может занять много времени. А время терять нельзя.       Ситуация была практически безвыходная. Две тысячи человек, пустыня и афганцы в ста ярдах.       Надо возвести укрепление, способное выдержать осаду хотя бы на день. Но из чего возводить! Из этих камней? Нельзя привлекать лишнего внимания.       Пётр Александрович чувствовал, как всё внутри сжало. Дымом оно сделалось, отдало в голову, и он до сведённых запястий уцепился в приклад. Глаз его перебегал от седого генерала Брауна к афганцам, к скрюченным солдатам, к взмыленным и бьющим копытами лошадям.       Нет, он не мог погибнуть!       Пётр Александрович, глядя на ладони, заставил себя разжать приклад, выдохнул и опустил руку.       Он будет жить.       Но, глядя с разинутым ртом вперёд, он чувствовал, что эти слова были ложью. Эта ложь нисколько не успокаивала.       Всё было ложью!       Он заставил себя опустить глаза. Чувствуя, как по потному затылку мажет солнце, он уставился вниз и замер.       Выход? Выход должен быть в любой ситуации.       «Господи, помоги, прости мне мои прегрешения, вольные и невольные… Спаси рабу божию твою Анну, господи… Да помилуй её и убереги от всех напастей. Упокой душу рабы Божией Надежды…»       Нужно возвести укрепления. Или укрыться за крепостным валом. Уйти за него надо незаметно, но всё же оставить часть полка здесь, чтобы не вызвать подозрений афганцев раньше времени. Послать пеших гонцов к оставшимся позади войскам и прикрывать их, пока они не уйдут достаточно далеко.       Он прошёл через солдат к генералу Брауну и обратился к нему с этим предложением. Тот выпучился на него своими водянистыми голубыми глазами, пару раз моргнул и потрогал бородку. Пётр Александрович шумно вдохнул и вцепился обеими руками в приклад.       Объясняя прерывающимся голосом, что он имеет в виду, Пётр Александрович жестикулировал: махал руками, водил рукою по прикладу, выставлял его вперёд вместо винтовки, заставляя того вздрагивать и пучить глаза, и глядел не отрываясь. Наконец генерал Браун согласился.       Пётр Александрович понимал, что у них почти нет шансов на победу. Отослав гонцов от имени начальства, Пётр Александрович пошёл к остальным солдатам.       «Господи, спаси рабу Божию Анну… Господи, прости мне все мои прегрешения вольные и невольные».              Пётр Александрович уже хотел возводить укрепления из рюкзаков и сёдел, когда оглянулся и увидел опять эти горы, песчаные глыбы.       А ведь это… Пётр Александрович вспомнил что-то неясное, обдавшее его пОтом. А ведь это граница с Пакистаном. Они могут, если рискнут, добраться до Британских владений и оттуда послать гонцов в штаб армии.       На сини светлевшие гряды казались далёкими. Если делать марш-бросок6, то он должен быть стремительным. Тут всего ярдов четыреста, но афганцы ближе, до них не больше ста.       Они здесь были, как на топографической карте расставленные флажки. Встали в низине и шевелятся! Но афганцы не шевелились, всё теми же тёмными горами стояли. Видимо, они ждут, когда их полк начнёт наступление или, наоборот, отступление.       Пётр Александрович опять нашёл генерала, вцепившегося в бутыль с водою обеими руками. Генерал Браун шевелился, подёргивал слегка ноздрями, светлою полосою усов и тряс головой.       Пётр Александрович заново принялся объяснять ему план. Фортификационные укрепления7 возвести не получится. Нельзя удержаться без фуража и почти без воды. А кто ещё знает, когда прибудет подкрепление.       Получив очередное согласие, Пётр Александрович с разинутым ртом поглядел в глубокую синеву, закатил глаза. Солнце низким облаком стало заходить. Нужно только дождаться ночи.              Когда стало темнеть, Пётр Александрович увлёк за собою шестерых добровольцев. Они тенями придвинулись к горе и стали подниматься, таская камни в пуд к краю тропы. Операция и так была слишком рискованная, и потому терять людей из-за случайности им не пристало.       Пётр Александрович считал себя трусом, но никогда не ставил это в упрёк. В любом случае британцы были ему враги. И то, что они полгода спали в одном лагере, не сблизило их.       Пётр Александрович на выдохе прижался горящими ладонями в камню, прикрыл глаза и вытер лицо. Не время было отступать. И он со стоном поднял камень, давивший ему на грудь, и поставил его на краю тропы.       Дышал он тяжелее и чаще. Глаза резало от обезвоживания. Надо было выпить воды, но Пётр Александрович уговаривал себя поднять ещё камень, затем другой, а вот этот перетащить к месту не поднимая.       После того как укрепление протянулось вдоль большей части дороги, Пётр Александрович рухнул на колени и прижался головою к камню, сипло дыша и растирая лицо.       Господи, если он переживёт эту ночь…       Всё вдруг стихло. Пропали шаги солдат и стуки кирок. Тишина навалилась пудовым мешком на плечи, и Пётр Александрович спрятал в них голову.       Если он переживёт эту ночь, то он проживёт и эту жизнь. Пускай без Нади. Он понял вдруг, что не хочет умирать, а хочет чувствовать песок под ногами, песок в воздухе, чьё-нибудь дыхание в затылок или в ухо, смех товарищей и собственные шутки в ответ.       Небо светилось изнутри серебристо. Подёрнуло его тонкими тучами, заслонило звёзды.       Переведя дыхание, Пётр Александрович поднялся, отряхнул песок и пошёл вниз.              Остаток ночи Пётр Александрович командовал возведениями фортификационных укреплений по ходу движения. Под его руководством частью камней перекрыли тропу. Чтобы полк по частям мог подниматься, он с несколькими добровольцами под пулями забирался выше, хватал их за руки, кричал, помогал взбираться и сам таскал камни, фыркая, как взмыленный конь.       Войска проходили пригнувшись. За людьми тащились навьюченные лошади, прижатые к земле за поводья, и санитарный отряд. Их кибитку бросили внизу. Все лекарственные средства были собраны в освобождённые рюкзаки и отданы солдатам.       Обогнув гору по узкому пути с белевшею по краям травою, полк увидел темневшие камни, редкие тени и мелькавший за ним огонь.       Внизу начиналась Британская колония.              Пётр Александрович скоро попал в госпиталь.       В широкой палатке, с туго натянутой жёлтой парусиной, в койке и на молоке, он набрал веса и шутил с сёстрами милосердия.       Как будто стянутый изнутри смертью Нади, Пётр Александрович лопнул от этой боли и располнел.       Глядя потемневшими глазами на товарищей, с перевязанными головами и босых, он закидывал руки за голову, фыркал и слушал шорох юбок, скрип шагов и тихие звонкие голоса.              По рапорту генерала Брауна Пётр Александрович был приставлен к награде.       Для вручения звезды на розовый ленте его пригласили в штаб командования, где суетливые штабисты оставили его одного, сидящем на стуле. Пётр Александрович улыбался, краснел и глядел вниз. Он ведь хорошо знал, что так это выглядит очень скромно.       Он был в штабе. На столе лежали бумаги, которые Пётр Александрович перебрал, отдельные прочитал и так же ровно убрал их в папку.       Награждённый за храбрость, он слушал лесть, кивал, улыбался, кланялся, шутил.              В Лондон он приехал осенью 1881 года. Был промозглый вечер, туман краснел, наседая на отцветающие клёны.       Рубашка жала в запястьях, холодила грудь и спину, сидела как влитая. Кэб стучал по асфальту. Пётр Александрович, вздыхая и переминая руки, оглянулся и с наклонённою головой вошёл в квартиру. В ней было тихо и холодно, как в подземелье.       Вначале звуки города давили на Петра Александровича. Ночью проезжали кэбы, скользя отсветами по стенам, и фонари на них бросали яркие тени. Пётр Александрович, раздражённый этим, садился на постели и подолгу сидел так, качаясь на прямых руках. Не то чтобы боль, просто голова начинала тяжелеть, глаза ничего не видели и в теле, в животе, что-то щекотало и горячело. Потом он ложился, накрывался одеялом и, кладя ладони под щёку, засыпал. Надежду и приёмную дочь он старался не вспоминать. Вспомнит, суше во рту станет, тяжелее в груди — не вдохнуть.       Щёлкали, хлюпали по лужам каблуки. Мелькали тени, на блестящем, белом асфальте отражённые. Асфальт блестел, как будто покрывался испариной.       Пётр Александрович поднимался, ещё дымка белела. Пил кофе с сахаром и надолго вставал над умывальником: выбреется, что щёки будут блестеть, белые и полные, улыбнётся, качнётся головой и, шумно дыша, натрёт тёплой водой шею, вытрется полотенцем. Сюртук висел, блестел шёлковый жилет. Он одевался и шёл в гости, потом в клуб.              Вскоре по прибытии в Лондон он был приглашён в особняк на Сент-Джеймс.       Через кэбмена Мартина он отправил зашифрованную записку Горлову, уверяя его, как старого знакомого, обязательно пойти на приём к Эрихсонам. Эрихсоны, ближайшие родственники генерала Брауна, давали пышные танцы по случаю окончания войны.       Горлов прислал передал кэбмена на словах, что очень сожалеет, но быть не может. У него кончился нюхательный табак, и именно в этот день тот будет доставлен. А оставлять это на горничную он не хотел.       «Значит, в курительной», — пощекотал усы Пётр Александрович.       Вначале Эрихсоны давали банкет.       Зала шумела шепотками. Пётр Александрович в неё втиснулся, не сдерживая усмешки, и чуть не столкнулся в дверях с пузатым сэром. Встав у стены, Пётр Александрович встал к стене и вдохнул, широко улыбаясь кланявшимся господам.       Ещё слегка рыжий, седой господин во фраке поклонился ему ещё раз, дёрнул уголками губ и наклонился к остальным, мотая головою.       Пётр Александрович фыркнул, сжал губы вместе и стал оглядываться. Господа во фраках и при галстуках. Лакеи в парах с золотыми позументами на обшлагах. Всюду блестели белые вспененные бокалы, чернели бутерброды и подымались десерты в стеклянных вазочках.       Дамы в атласных голубых платьях с чёрным кружевом на рукавах отклонялись со смехом, мелькали бледные щёки с туго завитыми волосами надо лбом, руки в светлых перчатках, тихие шаги, перестук каблуков и скрип мужских туфель, восклицания, любезности и целования рук. Пётр Александрович с широкою улыбкою прислонился к стене.       — Отчего вы не танцуете? — тихим голосом спросила миссис Эрихсон.       — Не умею! — смеясь, всплеснул руками Пётр Александрович.       Он ждал, что миссис Эрихсон разозлится. Она глянула на него исподлобья, тронула кружево воротничка и оглянулась.       — Мари, ненаглядная моя, подойди!       Пётр Александрович вскинул голову. К нему шла барышня в белом кружеве, вся ровная, светящаяся и с тонкими русыми кудрями.       Миссис Эрихсон, подняв голову высоко и сложа руки на груди, глядела, как они танцуют. Пётр Александрович с тоскою вальсировал с Мари, глядящей на него широко раскрытыми глазами и закинув голову.       Господи, какая молоденькая! Лет шестнадцать, не старше.       Он чувствовал тёплые подрагивающие руки. Да где же Горлов? Пётр Александрович, делая Мари плоские шутки, оглядывался и наконец увидел того, подходящего к курительной.       Сделав тур, он поклонился Мари, глянул на неё исподлобья и вышел в курительную, шутя с нею.       Горлов в тёмном сером фраке и жилете чуть светлей стоял в углу и сплёвывал в кадку с диким цветком.       Пётр Александрович со спокойным лицом передал ему бумаги, сунутые внутрь фрака. Пока Горлов их пересматривал, Пётр Александрович оглянулся на дверь, злясь, что гости слишком громко смеялись, и закурил папиросу.       — Всё очень хорошо, Пётр Александрович. Я восхищён.       Тот дёрнул губами. Горлов сунул сложенные листы внутрь фрака и, вздохнув, принялся курить.       Пётр Александрович, чувствуя, как от щёк отливает тепло, опустил голову и нахмурился.       — У вас новое задание, Пётр Александрович, — сказал Горлов по-русски.       Пётр Александрович потемневшими глазами смотрел на Горлова.       — Вчера поступило прошение о предоставлении вам места в военно-морском штабе Адмиралтейства. Подал его генерал Браун. Это ваше новое задание. Вы должны узнавать обо всех нововведениях и сообщать нам.       Пётр Александрович кивнул.       Что ж, всяко лучше, чем возвращение в Россию.       Они с Горловым сели на кушетку, и Пётр Александрович повесил голову, фыркнул и широко улыбнулся.              Генерал Браун во фраке и с пышным жабо тряс головою, беря с подноса шампанское.       Пётр Александрович хотел уйти, только увидев его. Но, зная своё новое задание, он заставил себя вскинуть брови, улыбнуться и подойти. Он надеялся, что лицо у него не горит.       — Мистер Басаргин, мистер Басаргин! — воскликнул генерал Браун и подался вперёд. — А это я между прочим попросил мою кузину Елизавету послать вам приглашение.       Пётр Александрович наклонил голову и усмехнулся.       — Благодарю вас, генерал Браун, за оказанную часть.       — Полно вам, дорогой Пётр Александрович! Право, я ведь и не знал, как вас благодарить… Если бы не вы, не стоял бы я у моей милой кузины. Послушайте, — генерал Браун вскинул голову, — что вы окончили, друг мой?       — Физико-математический факультет Петербургского университета, — ответив, Пётр Александрович заглянул ему в лицо.       — Прекрасно-прекрасно, — полуприкрыл глаза генерал Браун. — Значит, вы и в морском деле разбираетесь? Конструировать можете?       — Могу, — усмехнулся Пётр Александрович и оглянулся через плечо на одиноко стоящую Мари.       — Прекрасно, мой друг, прекрасно! Так вот, дорогой мой Пётр Александрович, я изобресть не мог, как вас благодарить… Вы ведь политический?       — Именно.       — И уж не террорист ли?       — Никак нет. Я… — Пётр Александрович вздохнул. — Из чёрнопередельцев буду.       — Прекрасно! Я думал, как вас буду благодарить, и подумал, что неплохо бы вам службу в Лондоне получить? А что? Вы будете при месте, не придётся, как в России, побираться ходить.       — Разумеется, прекрасно.       — Ах вы льстец, Пётр Александрович! — рассмеялся генерал Браун.       Пётр Александрович покраснел и улыбнулся шире.       — Я хотел достать вам место при штабе Адмиралтейства… Вы ведь, я уверен, не против?       — Не против, генерал. Это большая часть для меня.       — Не льстите мне, друг мой, пока я не начал краснеть!       Они рассмеялись.       — Формальности я беру на себя. Я бы и так достал вам это место, но захотел спросить… Веселитесь же, дорогой Пётр Александрович! Это всё для вас, моего дорогого спасителя! — И генерал потряс руку Петра Александровича, с жаром её пожавшего.       Когда он сел на стул в углу залы и постучал руками по бархатной белой обивке, миссис Эрихсон опять подвела к нему густо красную Мари и усадила рядом.              Ночью, ища среди белевших мостовых кэб, он думал с тяжестью об этой тоненькой девушке с тёплыми руками. Она заняла его мысли, тяжёлую гудящую голову.       Он вздыхал, парил белыми клубами и закутывался глубже в пальто, оглядывался и звенел сапогами по обледенелым мостовым.       На душе стало тяжело, как будто он посидел в грязи и, отяжелённый ею и мокрый, пошёл домой. Знобило.       А ведь Ася где-то тоже есть. Ему стало гадко от самого себя. Эта Мари была почти ровесницей Аси, и он думал о ней как о молодой женщине. Давно он, однако, не вспоминал Асю. Что с ней стало? Он был уверен, что дед не бросит ребёнка, — да хотя какой он зрелый человек, так, дитё ещё одно!       Он мог только надеяться, жмурясь, что с Асей всё будет в порядке.              Следующий разы, приходя к Эрихсонам, он сидел с Мари в холодной комнате со столами, застеленными кружевными скатертями, с вытертыми картинами и античными бюстами. Он краснел, и Мари краснела.       Он быстро понял, что миссис Эрихсон хотела отдать Мари ему в жёны. Мари была её племянницей, дочерью умершего брата.       Пётр Александрович приходил к ним на чай и смеялся с мистером Эрихсоном, коротко стриженным стариком, который всегда держал газету.       Глядя на отражение в тёмном серванте, он видел большие глаза Мари и её руки, вечно теребящие что-то.       Мари при нём мало говорила, порывисто вздыхала, украдкой посматривала и отводила взгляд.       Видимо, миссис Эрихсон наставляла её, потому что Мари стала садиться к нему ближе, прикасаться к руке под его хмурым взглядом и часто краснеть. А ведь она только начала носить длинное платье! Пётр Александрович отводил ладонь, отсаживался в край кушетки и разглядывал подолгу люстру в голубевшем хрустале, вытертые книги в шкафу, оставленный на столе платок и ботинки Мари, лакированные, серые и на чёрных пуговицах.       Миссис Эрихсон всегда сидела за столом. Наклонив светло-русую пушистую голову над книгою, она порою на них взглядывала, и Пётр Александрович всегда слышал шумный вздох позади.       Как-то миссис Эрихсон оставила их на минуту, выйдя к дворецкому, доложившему ей о приходе подруг, когда Мари сунула ему в руку записку и покраснела со слезами на глазах.       Пётр Александрович с тяжёлым вздохом посмотрел на помятый надушенный листок и сунул его в карман, не желая видеть Мари.       Это было, конечно же, пылкое признание в любви, достойное любой провинциальной барышни. И оттого ещё более странно оно выглядело, написанное ровными английскими буквами.       При следующей встрече Пётр Александрович оглянулся на миссис Эрихсон и сунул в руку Мари другое письмо.       Так началась между ними переписка. Они могли оставить письмо воткнутое в шёлковую розовую кушетку или под античной скульптурой, шепнув невзначай.       Он всегда требовал, чтобы Мари писала ему только правду, и она писала. Пётр Александрович подолгу думал над ответами и радовался, видя, как развивается Мари.       Щёки её стали бледнее, плечи прямее, а вместо бестолковых шевелений пальцами Мари стала заниматься книгами.       В двадцать один год Мари ушла из дома и вышла замуж за марксиста. Они с Петром Александрович продолжили переписку, теперь уже почтовую, и стали крепкими друзьями, как и Пётр Александрович с её мужем.              Пётр Александрович выезжал только на службу и после в клуб. Бродя в табачном дыму, он садился в кресло, смеялся над шутками, запрокидывал голову и больше молчал, чем говорил.       За коньяком и под шуршание газет оговаривались о важнейших объектах военного значения. Петра Александровича это веселило. Люди не понимали этого, а он только усмехался и подымал брови, качал головою.       Однажды на вечере у генерала Брауна ему показалось, что он увидел Асю. Женщину, на неё похожую. Дыхание перехватило, и перед глазами мелькнула она ребёнком. Но это была не она — женщина в атласном платье, с розами над лифом и с белыми узкими плечами. Лицо у неё было бледное, узкое, маленькое из-за пышной причёски.       Ночью он спал как убитый, без сновидений и не отдыхая. На утро всё то же: дымка, горячее тело, пот на нём, странная такая невесомость, гудение в теле. Всё утро как впросонках.              Так как служил он чиновником по морскому ведомству, то часто бывал в порту. Корабли плескались на волнах прозрачных вод, над ними темнели причалы. Пётр Александрович шёл по мостовой, покрытой лужами. Он вздыхал, улыбался, качал головою. Ему было весело одиночеством.       Сухими горячими руками он оперся на парапет и не в силах сдержать улыбки стал смотреть вдаль. Всё складывалось удачно: ни личного, ни докучливых врагов под личиною друзей — только служба! Радуйся не хочу! А всё же что-то гложило. Да и не то чтобы гложило, он сам об этом не задумывался.       Пётр Александрович пошёл по мостовой, смеясь. В груди всё слегка дрожало, но не от смеха — так, просто так.       Когда его служба оказалась толком никому не нужна, он лишь слегка усмехнулся и, улыбаясь, даже не подумал уйти из военно-морского штаба. Так и остался по морскому ведомству. Ходил в порт, пропахший сельдями из бочек, гулял там и, упираясь рукою в подбородок, облокачивался на парапет. На чужие склоки он отвечал усмешкою, пожимал плечами и разводил руками. Ничего, мол, судари, поделать не могу — не моя служба-с!       Так год протёк, за ним ещё. Горизонт не тронулся, как льдина, море всё так же волновалось прозрачными водами море. Пётр Александрович злился в душе на начальство, решившее не портить отношения с великими державами. Всё уже было готово, даже обговорили текст телеграммы, по которой началась бы экспедиция. Нелидов уже сидел на телеграфе. А нет, ничего не случилось! Пётр Александрович в подготовке самой экспедиции8 участия не принимал. Он лишь узнавал о модернизациях британского флота и писал об этом своему петербургскому начальству.       Пётр Александрович сел на скамью перед домом и, гладя лицо и нагретый солнцем затылок, с рыком опустил голову, постучал ладонями по коленам.       Вспомнилась Ася в её атласной пилотке с ленточкой и в пальто. Тогда ему сказали, что не надо тревожить ребёнка. Она ведь нервами слабая, второй раз осиротела, замкнулась в себе. Не надо вновь появляться и брать её с собою.       Пётр Александрович потёр затылок и, жмурясь, замер. Всё, собственно, правильно… А всё же хотелось узнать о том, какой она стала. Но он всякий раз останавливался, знал себя: не удержится, попытается встретиться. Лучше уж так, чем мучительно переживать это каждый миг.              Они с Настей опять молчаливо поговорили. Сидели в гостиной перед камином. Он обхватывал одною рукою колено, голову склонял набок и глядел сухими глазами из-под поднятых бровей в огонь. Настя же сидела вспотевшая, с трудом дыша и всхлипывая.       Потом он что-то спросил о матери, она удивилась, но ответила. Спросила сама: как ваша жизнь, Пётр Александрович? Он пожал плечом, дёрнул головою и, качая ею, сказал, что жизнь как жизнь, ничего особенного.       Они опять помолчали. Потом она, сунув руку ему под руку, прижалась головою к его плечу. Становилось холодно: по коленям сквозило, по лицу и по рукам жарило. Юбка распласталась, широкою льняною волною легла вдоль ног, сбился ворот блузы, коса лежала растрёпанная.       Пётр Александрович Настю приобнял и, пожимая плечами и пуча глаз, стал негромко рассказывать, как оно всё так случилось. Он болел, лежал в госпитале на Шпалерке9, когда к нему пришли старые сослуживцы, говорили, что очень соболезнуют ему… рассказали про смерть Надежды… предложили вернуться на службу, доказательств его виновности нет и не будет, если постараться.              Пётр Александрович получил на службе расчёт. Ухмыляясь, забрал расчёт у удивлённого начальства и купил билеты на пароход, детище британских коммерсантов10.       Прощаясь с Мари, он чувствовал себя неловко. У Мари глаза были мягкими, карими, а волосы без шиньона пышными. Теребя кружевной накрахмаленный воротничок, она улыбалась ему широко и просто.       Подхватив Ричарда, прыгнувшего ей в руки, она откинула голову, улыбнулась и глубоко вздохнула.       — Всё правильно, мистер Басаргин, — сказала она тихо.       — Вы даже не спросите, почему я уехал тогда?       Она улыбнулась шире, зажмурилась и покачал головою. А мелькнувший пышною русой головою Том кивнул, пожал и крепко обнял, что у Пётра Александровича сдавило лёгкие.       Вечером, когда он напился чаю и насмеялся, Мари вышла его проводить.       — А я успела вас полюбить, Пётр Александрович, — улыбаясь, мелко кивала головой Мари.       — Я вас тоже, Мари, — он задержал руку над её ладонью и сжал, хмурясь.              Они сидели на палубе.       В горячей сини не было ни облачка. А в прозрачной воде с красными тенями отражался корабль, выгнувшийся парус и лицо Насти, склонившейся к воде.       — Я делал Наде предложение десяток раз, но она каждый раз отказывалась. — Пётр Александрович поморщился и потёр затылок. Вспоминать это было тяжело. Как будто бы киркой дробили камень, покрывший за двадцать лет воспоминания, и подносили горячий замасленный фонарь к глазам. О, он бы это видел и в самом деле, если бы тогда ему не предложили уехать на задание!       Челюсть сводило. Пётр Александрович кривил губы и разглядывал кружевную белую салфетку.       Что было лучше, остаться навсегда с Надей и обречь её на прозябание в глухом сибирском городе или прожить так, как они прожили? С болью, но сыто. Пётр Александрович стыдился своей слабости. Он должен был отпустить Надю их жить так, без свиданий. Как будто его приезд через двадцать лет что-нибудь да изменит. Нет, он чувствовал скукожившееся при воспоминании сердце и не мог не думать, как Наде тогда было тяжело. Теперь боль проснётся снова. Едва успокоенная, вспыхнет заново.       Он вспоминал её бледное лицо и просто убранные волосы. Но он не мог толком вспомнить её черты. Ему всё мерещились глаза под опухшими веками, бледный цвет щёк и синеватые губы.       Он со стоном закрыл глаза и потёр над бровями пальцами. Нет, это всё, опредённо, было лишнее!       — Но почему? — Настя обернулась к нему.       — Ваш дедушка, вашей мамы… отец… человек с характером. Он тогда малодушием, — Пётр Александрович фыркнул, — болел. И он не хотел, чтобы ваша Надя опять вышла замуж. Я думаю, он боялся остаться совсем один на старости лет, и я… Я его понимаю, — выдохнул Пётр Александрович, уставясь на низкое небо.       Он взглянул на Настю и, не отрываясь, продолжил:       — Сергей, отец Аси, погиб в семьдесят седьмом на Шипке. Я знал вашу маму и до этого, но никогда… Я никогда не расценивал её как женщину. Я на неё и внимания не обращал!       Он тёр пальцами салфетку. Настя, придерживая юбку обеими руками, села напротив.       — Вы встретитесь, Пётр Александрович. Понимаете, встретитесь!       Пётр Александрович потёр бороду, поднял брови и отвернул голову.       Он сам не знал, хотел ли встретиться с Надей!       — Пётр Александрович, — сказала она, качая головой и опуская её. — Я… — она выдохнула и рассмеялась. — Я просто хочу, чтобы вы поговорили. Нет, я не хочу заставлять вас венчаться или… обещать чего-то. Я только прошу, поговорите вы с ней.       Настя прижимала руку к груди и тяжело дышала.       Пётр Александрович шумно выдохнул, краем глаза стал разглядывать шелестящие атласы мимо скользящих дам — и зажмурился. Не открывая глаз, он несколько раз низко качнул головою, а когда открыл их, глубже сел в столе и поднял голову.       — В самом деле… — сказал он негромко и засмеялся.       Он сам не понимал, почему стал смеяться, но холодная тишина обхватила голову, рассеяла воздух, и потому он попытался её отогнать.       В голове ясно вставали картины, как он, молодой, в гладко утюженной сорочке и в креповом чёрном фраке, стоит под венцом и оглядывается на лице Нади, с тонкою усмешкой тонущей в кружевной пелерине. Туманною дымкой покрыло окно, всюду красные блики и от золотых подсвечников подымается свет куда ярче. Белым сияют фитиля. Надя улыбается ему широко.       Пётр Александрович мотнул головою, потом ещё потряс ею и положил обе ладони на стол.              Богородск утренний, дымчатый… Даже сквозь туман слышно, бьют в колокола монахи в рясах, тенями скользят по стенам церкви. Её видно сквозь туман. Белая, с синью росписью. Красная, из камня сложено здание, бок его чуть видно. Яблони в цвету чуть дрожат розовою с белым дымкою.       Пётр Александрович сжимал ей руку крепко, и Настя, готовая смеяться, украдкою на него поглядывала.       Вдоль дома с тазом прошла горничная в белом, с красною вышивкой платке; за неё пронёсся её мальчонка, Васютка, и она с улыбкою с ним поговорила, потрепала по голове и повела его, вцепившегося в юбку, с собой.       — Пойдёмте? — шёпотом спросила Настя, и чуть подняла плечи, и улыбнулась.       Рука у ней в руке чуть дёрнулась.       — Идите, я… подожду, — шепнул он.       — Ну и зря, — сказала она тоже шёпотом и прислонилась к сухой, шершавой, холодной берёзе. — Пётр Александрович, я вас прошу… Я ведь вижу, вам это нужно самому… Ну, зачем вы ещё ждёте?       — Я боюсь.       Настя рассмеялась и, закрывая лицо рукой, отвернула от него голову. В груди все так и дрожало от смеха.       — Господи, вы боитесь? — И она опять засмеялась, только уже беззвучно. — Но вам ведь нечего бояться. Вина ни ваша и ни мамы. За вас просто решили. Пойдёмте… — сказала она и опять сжала его руку, слабым тёплым движением ответившую ей.              Солнце робкою позолотою взошло, облило светом берёзы, и воздух сделался тёплым.       Ася, старшая Настина сестра, обнимала её за пояс холодною рукой; стоит сама не шевелится, только раз-другой грудь сильно подымется и рука сожмётся у самой юбки. Настя тоже стояла тихо, не шевелилась, боясь задеть сестру, и так взволнованную. Но порою она оглядывалась на неё, её улыбку и блестящие глаза и чувствовала себя девочкой, совсем маленькой и без чувств.       Мама с потемневшими глазами стояла перед Петром Александровичем. И, вся белая, шевельнула губами, обернула голову за плечо, глянула и со сбившимся дыханием сделала шаг, другой.       Вот её руки в светлом платье широко поднялись, лицо её с лёгкою причёской вздрогнуло, ветер шевельнул волосы, платье, сюртук на Петре Александровиче… И она быстро, вцепившись руками в его плечи прижалась к нему, дрожа, щекою касаясь его плеча. Пётр Александрович рукою коснулся её и, дрожа весь, даже глазами, поглядел на неё, опустил голову и взглянул в самое её лицо, белое, с одними глазами. И шевельнулись её губы, голова. Он тоже что-то заговорил, тёмный и наклоняя голову. Она опять вздрогнула, и он обнял её за плечи плеч, головою прижимаясь к её голове.       Настю дёрнули за руки, и повернули, и прижали к дрожащей груди сестрины руки. Холодные, неловкие. И сестра порывисто расцеловала её в макушку, приложилось щекою и опять расцеловала, вся дрожа уже тихим, робким смехом. Сестра вздохнула и сквозь него широко улыбнулась, одною рукой убирая прядь, выбившуюся из-под ленты. И горячими губами опять прижалась к Настиной макушке, шевеля ими и чуть слышно, на выдохе шепча:       — Всё теперь будет хорошо…       И синее небо, с низко проплывающим одним облаком, и берёзы, и скатерть, и вдалеке стоящая бабушка, и окна — всё дрогнуло тёмною тенью и засияло светом вышедшего из-за тучи солнца.              __________________       1 Столетов Николай Григорьевич (1831-1912) – генерал от инфантерии, видный участник «Большой игры». Имеется в виду его доподлинно неподтверждённая тайная миссия в Калькутте с 5 июня 1879 года по 5 мая 1880.       2 Форсированный марш – походное движение войск со значительным удлинением суточного перехода, достигаемым за счет увеличения времени и скорости движения.       3 Горлов Александр Павлович (1830-1905) – генерал-лейтенант РИА, в 1873-1882 годах военный агент в Лондоне.       4 Ярд равен 9,14.       5 Рекогносцировка – полевая разведка.       6 Марш-бросок – стремительный пеший (верховой) марш, стремительное организованное перемещение войск или отдельного подразделения.       7 Фортификационные укрепления – постройка, предназначенная для укрытого размещения и наиболее эффективного применения оружия, военной техники, пунктов управления, а также для защиты войск, населения и объектов тыла государства от воздействия средств поражения противника.       8 Имеется в виде Босфорская экспедиция, назначенная на декабрь 1896 года. В результате соглашения послов, подписанное 5 декабря 1896 года (по старому стилю). Основным его положением являлся отказ великих держав проводить в отношении Османской империи сепаратистскую политику, то есть политику, нацеленную на расчленение государства.       9 Шпалерка – Дом предварительного заключения.       10 Имеется в виду британский корабль, спущенный на воду 7 августа 1901 года.