Маркиз Алвасете

      Ричард, герцог Окделл выглядел бледным и измученным. То ли в Лаик ему пришлось несладко, то ли воспитание в Надоре давало свои плоды. Он словно опасался чего-то. И ожидал подвоха, тем более от человека, который, по словам матери, повинен в гибели отца. Мирабелла воспитывала детей строго. Девочки ходили в серых платьях, зимой шерстяных, летом льняных, в честь траура по Эгмонту. Такие же носила сама герцогиня Окделл. И не чуралась эсператистских наказаний – могла не кормить дочерей и сына за малейшую провинность, заставляла молиться в холодной часовне. Обеих младших «призвал к себе Создатель», но это не остановило мать. То ли она всегда была странной, то ли повредилась рассудком после гибели мужа. Айрис порой задыхалась, так что ей доставалось меньше. А вот Ричарда до отъезда в Лаик могли наказать розгами всего лишь за то, что позволил себе засидеться за книгами и жечь лишние свечи.       Об этом, разумеется, он никому не рассказывал. Но в Лаик так и не сумел сдружиться ни с кем. Близнецы Катершванц были слишком заняты друг другом и говорили лишь между собой на торкском диалекте. Кэналлийцы и марикьяре тоже щебетали по-своему. Валентин Придд мог бы стать хорошим товарищем, но он никогда не позволял себе нарушить правила. А потом, по прошествии четырех месяцев, когда запрет сняли, говорил лишь об учебе и только когда сам этого хотел. Так что дружбы не получилось. Остальные же, особенно компания Колиньяра лишь поддразнивали сына мятежника Эгмонта. Отпускали злобные шуточки про надорскую моль, про то, что Ричард рос в лесу и не умеет держать шпагу. Пару раз разливали чернила на его тетради.       А затем пришло письмо от эра Августа о том, что на Совете Меча кардинал запретил называть имя герцога Окделла. И Ричард совсем загрустил. Теперь он учился лишь для того чтобы хоть не стать последним. Но кому это надо, если все равно придется вернуться домой, к окрикам матушки и холодным стылым стенам замка. Лишь помощь близнецов, которые знали, что уедут в Горную Марку, помогла выбиться в первую четверку. Да веселый маркикьяре Альберто Салина ради собственного удовольствия стал заниматься фехтованием с Ричардом после того, как схлестнулся с «навозниками» после очередных насмешек.       Так что выбор герцога Алвы оказался удивительным для всех, кроме кардинала. А Эстебан лишь скрипел зубами – он-то рассчитывал на то, что станет оруженосцем Первого маршала. Но, увы, судьба-шутница отправила его к коменданту заполнять бумаги и ездить с его записками к прекрасной Марианне. А в последний вечер Ричард заметил, что его Эсператию, которую он прятал от слуг и капитана Арамоны, грызет крыса. Он схватил книгу. Но тут же получил ощутимый укус от мерзкого животного. И рука распухла так, что снять перчатку было невозможно. В месте укуса пульсировал постоянная боль. И, кажется, слегка лихорадило. Ко всему стала кружиться голова.       Это все Ричард понял когда стоял за креслом Первого маршала и вымученно улыбался Эжену. Тот подмигивал и корчил забавные рожицы. «Ему хорошо, этому малышу, его не будут ругать за неподобающее поведение, ставить коленями на сухой горох или оставлять без ужина». Вспомнилась Эдит – она была очень привязана к старшему брату. И перед смертью звала его, не понимая, что он сидит у ее кроватки. Матушка тогда запретила ему плакать – мол, мужчине не годится лить слезы, хотя бы и над телом сестры.

***

      Вскоре церемония окончилась. Рокэ и Эжен пошли к коновязи у площади. Туда же слуги привели Баловника. - Ой, какой коник хороший. А можно погладить? - Лучше не надо, он всего боится, - сказал отец, который сразу понял, что Баловник не привык к чужим людям. И обернулся к оруженосцу: - Езжайте за мной, герцог, и постарайтесь не отставать.       До особняка с воронами на воротах доехали без приключений. Впереди – Рокэ с сыном, позади на пугливом Баловнике, который всхрапывал и косился на людей и собак на улицах. Ехал Ричард, держась лишь левой рукой. Правая болела все сильнее и сильнее. Хуан встретил их во дворе. Снял с седла маркиза Алвасете. Ричард спустился сам и сам завел коня в конюшню. - Не бойся, мой хороший – шепнул он на ухо Баловнику, чем удивил и растрогал Пако. - Идите за мной, дор, - сказал ему Хуан, когда Дик вошел в просторный холл, - я покажу вам вашу комнату и все остальное. - Да, пожалуйста, - пробормотал оруженосец. Комната была уютной и теплой. Туда принесли небольшой сундук и пожитками. Старые протертые рубашки штопаное еще в Надоре нижнее белье, стоптанные туфли для комнат. Даже Эсператия, и та изгрызана крысой. Но тут открылась дверь, и вбежал соберанито: - Тебя как зовут? Ричард? Идем в кабинет к отцу, а потом мы все будем обедать. Ты любишь мясо с овощами? Кончита приготовила еще и абрикосовый пирог, но только тем, кто все-все съест. Мальчуган тараторил без умолку, пока они шли по коридору, затем спустились, повернули и прошли по другому коридору. Дик думал лишь о том, чтобы не заблудиться. - А, пришли-таки? Эжен, ve a tu casa, ahora tienes una lección.* - No quiero, - заупрямился было Эжен, но отец приподнял одну бровь: - Mater Rolando te espera. Эжен скорчил недовольную рожицу, но покорно вышел за дверь. А Рокэ тут же запер за ним двери и спросил: - Что с рукой? - Крыса. Пыталась сгрызть мою книгу. - У Арамоны крысы и те ядовитые. Так, кладите руку на стол, вот сюда. Он постелил на столешницу полотно, затем позвал Хуана и приказал что-то снова на непонятном Дику языке. Что было потом, Ричард помнил, как сквозь туман. Разрезанная перчатка, жуткий запах, распахнутое окно, пара ощутимых пощечин. Резкая боль в руке, и снова муть перед глазами… И затем открыл глаза уже в своей комнате. За окнами вечерело. А заглянувший к нему Эжен сказал: - Ты совсем разболелся. Но не бойся, все пройдет.