Сахарный Порок

Чимину с самого первого дня в балетной школе твердили, что этот вид искусства не для малодушных. Слабость там не терпят в любом её проявлении, жалость душат в зачатке, боль игнорируют, зарывая её глубоко в себе. За изящными, идеально отточенными движениями скрываются годы упорного труда, стёртых в кровь костей, изнурительных диет и бесконечной силы воли. Балет немыслим без падений, а падать всегда больно и неприятно. Но без этого не бывает и взлётов. Чимин это понял довольно давно и падать ему больше не так страшно. Он привык вставать, даже если боль в мышцах не даёт даже вдохнуть полной грудью. В балете нет места для слабости. Балет есть отчаяние и вбитая под кожу страсть, которая движет вперёд, даёт звонкую болезненную пощёчину сразу, как возникает мысль сдаться. Без страсти жизни нет, — Чимин это понял, сохранил в памяти и стал возвращаться к этой мысли всегда, когда понимал, что жить ему чертовски больно. При внешней хрупкости Чимин всегда был сильным, не позволял слабости, не терпел жалости к себе. И даже сейчас, когда случайная беременность оказалась результатом случайной любви, Чимин не смеет сдаваться. Он будет бороться до последнего, даже если на кону будет стоять вся его жизнь. Мечту он не бросит ни в коем случае и верит, что Юнги непременно поддержит его в любом принятом решении. Потому что в этом вопросе у альфы нет права голоса. Это выбор исключительно Чимина. Он обязательно расскажет о плоде Юнги, просто сейчас не время. Прошло уже больше двух недель, как Чимин узнал о своей беременности, но рассказать об этом альфе смелости не хватило. Чимину мама всегда твердила, что в мире нет ничего, что могло бы быть сильнее любви. Омега тогда подумал, что это абсолютная глупость, но когда сам с этим столкнулся, понял, что глубоко ошибался. Потому что когда от одного лишь запаха человека лёгкие воздухом наполняются, кровь в жилах становится жгучее, а в животе образуется узел из приятных ощущений, в которых хочется непременно утонуть, волей неволей Чимин начинает верить в пресловутую любовь, о которой книги пишут и фильмы снимают, о которой его мама с горящими глазами говорила. Чимин делает глубокий вдох. Осматривается по сторонам, сканируя взглядом каждого случайного прохожего. Он сидит на скамейке в парке рядом с балетным театром, где ему довелось когда-то выступать. Он до сих пор живёт своей мечтой: выйти на сцену и блистать там в главной роли. Чимин обязательно вернётся, — он знает, что это непременно произойдёт, чувствует нутром. В груди застывает почти болезненное ощущение того, что он абсолютно не там, где должен быть. Ему бы сейчас снова жить мечтой, танцевать на сцене сеульского театра, получая восхищённые взгляды зрителей и десяток красивых букетов после выступлений. Но Чимин не может. Он, чёрт возьми, боится, что всё будет совсем не так, как раньше. У него под боком больше нет родителей, которые поддерживали его безумную тягу к балету, его могут не принять так легко, могут отвергнуть, посчитав слишком грязным. Но у него есть Юнги, который в него верит абсолютно серьёзно. А если Юнги верит, то Чимин его не подведёт, будет стараться если не для себя, то для него, чтобы он гордился им, совершенно искренне и восхищённо говорил, какой он «умница». На небе сгущаются тучи. Должно быть, скоро должен пойти дождь. Как жаль, что он не взял с собой зонт. И отпустил водителя, чтобы больше времени провести наедине с собой, потому что в особняке Чимину без Юнги слишком одиноко. Чимин прикрывает глаза, стараясь сморгнуть непрошенные слёзы. Он кусает губы, глядя, как из театра выходят счастливые зрители после впечатляющего выступления. У них глаза горят от восторга, дыхание спирает, они невольно улыбаются от собственных ощущений. Чимин тоже хочет снова звёзды в глазах других людей зажигать, заставлять их чувствовать то, из-за чего он заново жить начинает, из-за чего у него сердце бьётся в усиленном ритме. Но звёзды не могут светить вечно. Каждой из них дан определённый срок. Свет звёзд может доходить до нас несколько тысяч лет, к этому времени некоторые оказываются давно погасшими. Чимин не может смириться с мыслью, что ничего вечного, похоже, не существует. Он не хочет в это верить, но реальность больно бьёт его головой о землю. Чимин чувствует, как на его нос падает первая дождевая капля. Он морщится от неожиданности и хмурится, осознавая, что водителя придётся ждать долго и, конечно, промокнуть до ниточки. Омега уже собирается уходить, судорожно оглядывая магазины, где можно было бы переждать дождь, берет в руки сумку, сильнее укутывается в кофту, но его останавливает незнакомый мужчина. Он слабо хватает его за руку, жестом предлагая, почти приказывая не торопиться. У него с собой зонт, он вежливо держит его над омегой, чтобы тот не так сильно промок. Чимин настораживается, внимательно оглядывая незнакомца с ног до головы: мужчина худой и высокий, статный и будто бы надменный. — Позвольте вас проводить, — он улыбается больше не из искреннего желания, а от требований этики. — Я не думаю, что это хорошая идея, мне тут совсем недалеко, — Чимин почему-то напрягается, не в силах выдержать изучающего взгляда. Кажется, что незнакомец читает его как открытую книгу и совершенно этого не скрывает. — Ну почему же вы так со мной? — он наигранно расстраивается. — Меня подослал ваш муж, — мужчина видит, как Чимин мгновенно меняется в лице, немного краснеет, у него едва получается скрыть улыбку от того, что Юнги представился его мужем. Чимин застывает в сомнении пару секунд, затем всё же решается пойти с мужчиной. Хуже уже не будет, а ждать, когда придедет водитель, совершенно не хочется. — Вы действительно такой, как рассказывал о вас Юнги, — начинает мужчина, едва заметно ухмыльнувшись, — грациозный и нежный, словно весенний цветок. Актёр балетного театра, верно? — Бывший, — Чимин отвечает ожносложно, смутившись, опускает голову так, словно мужчина говорит о вещах, которые ему знать совершенно не положено. Неужели Юнги рассказал ему об этом? — Знаете, Чимин, я поражаюсь силе вашей воли, — мужчина выдерживает небольшую паузу, от которой омеге откровенно говоря становится не по себе, внутри что-то неприятно сжимается, заставляя напрячься и задержать дыхание. — Что именно вас так впечатляет? — Чимин почти не дышит, говорит запуганно, тихо, с опаской смотря по сторонам. — Вы пережили столько страшных событий за свою жизнь. Потеряли буквально всё. Семью, мечту, а самое страшное — себя. С каждым словом в Чимине что-то внезапно обрывается. Он бледнеет, перестаёт дышать, не в силах поверить своим ушам. Чимин застывает в ступоре, перестаёт идти, дождевые капли снова беспощадно бьют по его лицу, но это не имеет значения. Важно лишь то, что Юнги рассказал какому-то мужчине всё, что Чимин доверил альфе. Этого быть не может. Он не верит. Юнги бы так никогда не сделал, это на него не похоже совсем. — Но с этим, наверное, ещё можно справиться. Меня по правде говоря поразило, что вы смогли побороть себя, пойти против того, что строили годами. Не каждый человек сможет быть с человеком, который отнял у него буквально всё. Юнги собственными руками застрелил вашего отца, по его вине погибла ваша мать, из-за него вас лишили мечты, лишили жизни, отправив в бордель. Мужчина говорит это так легко и уверенно, словно это самая простая истина, которая лежит на поверхности и доступна всем без исключения. Не подозревает, что с каждым небрежным словом в Чимине целая Вселенная умирает. Чимину вдруг кажется, что он вот-вот задохнется и на этот раз по-настоящему. Он беспомощно хватается за горло, вонзая ногти в нежную кожу. Он падает. Срывается в бездну, разрывая горло в немом крике. Чимин на мужчину смотрит раненым зверем, одним взглядом выражая безмолвный вопрос, который оглушает его до звона в ушах, до тьмы перед глазами: «Почему?». Почему это происходит именно с ним? Почему больно бывает только Чимину? А тот будто такую реакцию и ждал. На его лице вырисовывается мерзкая улыбка, больше похожая на животный оскал. Он хочет подойти ближе, протягивает руку, приглашая сесть в машину, но Чимин широко раскрывает глаза в ужасе, отшатывается и отходит, словно по его телу пустили мощный электрический разряд. Ему вдруг кажется, что перед ним сейчас стоит не помощник Юнги, а настоящий убийца. — Не смейте подходить ко мне! Не приближайтесь! И передайте Юнги, что это конец. Я сегодня не вернусь в особняк. Я… больше никогда к нему не вернусь! Омега захлебывается в собственных слезах. Он поворачивается спиной к мужчине, отходит от него быстрым шагом. По лицу Чимина нещадно бьют дождевые капли, заставляя его едва не задыхаться в собственной слабости. Он понятия не имеет, куда ему идти, что делать дальше. У него в голове все мысли перемешались, а когда-то горячо любимый город в одно мгновение стал чужим. Чимин не знает, куда он направляется, не знает, что будет завтра. Он садится прямо на мокрый тротуар тяжёлым грузом, закрывает лицо в ладонях, совсем не стараясь скрыть своих рыданий. У него весь мир ушёл из-под ног, а прохожим, похоже, абсолютно всё равно. Они проходят мимо, брезгливо обходя его стороной. Почему всё это происходит именно с ним? Почему, когда Чимин думает, что наконец-то снова счастлив, всё стремительно рушится, словно карточный домик? Омега сидит в таком положении пять минут. Затем решает встать и снова идти в неизвестном направлении совсем без желания думать, что делать дальше. Чимин хочет Юнги снова любить, снова дорожить им больше жизни. Хочет, чтобы всё было, как раньше. Он чертовски устал. Едва передвигает ноги, тяжело дышит и захлебывается в собственных слезах. Омега резко останавливается, когда слышит сзади хорошо знакомый звук приближающегося автомобиля. Чимин отлично понимает, кому принадлежит машина. Он в ужасе хватается за волосы в смешной, почти угасающей надежде, что боль сможет его хоть немного отрезвить. У него внутри кровь в жилах стынет, когда он перестаёт слышать звук мотора. Застывает, не в силах даже повернуться. В ушах оглушительным звоном отражается звук открывающейся двери и быстрых шагов. Чимину даже не нужно поворачиваться, чтобы понять, что за ним приехал Юнги. Он понял это сразу, ещё до того, как тот вышел из машины. — Чимин, прошу тебя, садись в машину, здесь холодно, — Юнги говорит тихо, умоляюще. Он дотрагивается до его локтя, но омега тут же спихивает его руку. Он резко поворачивается к нему, с вызовом глядя тому прямо в глаза, как обречённая жертва смотрит на своего хищника. И Чимин неожиданно осознает, что Юнги чужой. Эта мысль болезненно вырывает из него лёгкие, лишая его кислорода. Чимину всего на секунду кажется, будто Юнги и вовсе незнакомец. А может, он всегда был чужим. Что Чимин о нём знал до того, как начал любить больше жизни? Ничего. Юнги никогда о себе ничего не рассказывал, а омега наивно предполагал, что он от него ничего не скрывает. Он был так ослеплен собственной любовью, что отчаянно не хотел думать, что Юнги может быть другим. — Больше никогда в жизни не прикасайся ко мне! — у Чимина болит горло от пронзительного крика, он отшатывается так, словно Юнги готов его силой в машину посадить. — Чимин… — Юнги вдруг понимает, что не успел. Когда Кай угрожал, что причинит вред его близким, он и подумать не мог, что он коснётся Чимина. — Скажи, что не делал этого, и я тебе поверю! — Чимин срывает голос, закусывает губу, не в силах прекратить рыдания, от которых горло саднит и глаза болезненно мутнеют. Смотрит на него с больной надеждой, но понимает, что на этот раз спасения в нём не найдёт. И так не вовремя приходит осознание: Чимин любит Юнги настолько сильно, что готов верить ему до последнего. Но Юнги молчит, а Чимин разбивается на атомы, болезненно сжимая в руках собственное сердце. Значит, это правда. — Ты ведь знал, — Чимин смотрит на него, как на абсолютно чужого человека, словно впервые его видит, — знал всё с первого дня и ничего мне не сказал. Какой же я идиот. Юнги хочет возразить, хочет обнять и никогда не отпускать, но понимает, что не имеет на это никакого права. Чимин к себе не подпустит. Юнги делает шаг навстречу, Чимин идёт назад, глядя на него без прежней напускной храбрости. — Почему ты уходишь? Чимин, прошу тебя, не уходи от меня, — умоляет, едва ли не на колени становится, чтобы в вечной любви клясться, присягу верности принести. Только вот Чимину этого не нужно. — Я тебя боюсь, — опускает голову в страхе. Дрожит как осиновый лист на ветру, но расстояние между ними сократить не даёт. Юнги не может поверить тому, что слышит. — Чимин, я люблю тебя больше жизни. Я всегда боялся ранить тебя, думал беречь от всего на свете. Охранять, как верный ручной зверь охранял бы своего хозяина, потому что только тебе я принадлежу, только ты можешь мною управлять. — Ты убил моих родителей, Юнги, — отходит на него ещё на пару метров, не в состоянии выдержать его отчаянного взгляда. Чимину кажется, что альфа едва сдерживает себя, чтобы не сделать шаг вперёд. — Ты застрелил моего отца! Из-за тебя моя мать погибла! Хотя о чём это я? — Чимин горько усмехается. — Откуда тебе знать, каково это — терять родных и любимых? Из-за тебя меня лишили жизни: отняли всё, чем я так дорожил. Меня отправили в бордель, где я каждую ночь ломал себя только ради того, чтобы выжить. Чимин смотрит на Юнги пустыми глазами, осознавая, что перед ним стоит убийца, преступник, злодей. А Юнги с этим сделать ничего не может. У него такое ощущение, что он только что разбил самую дорогую хрустальную вазу, которую любил больше всего на свете. Он молчит, мечтая лишь о том, чтобы повернуть время вспять. Он жалеет о том, что сделал. Жалеет, что Чимину пришлось пережить этот ужас. И если бы ему предложили не брать пистолет в руки в тот роковой вечер, он бы согласился. И пусть с Чимином они бы тогда никогда не встретились. — Это конец? — Юнги говорит севшим бесцветным голосом, в глубине души желая никогда не услышать ответ на этот вопрос. Голос звучит так чуждо, словно это говорит и не он вовсе, а кто-то другой, совершенно незнакомый. — Это конец, — Чимин в последний раз всматривается в черты любимого, жадно сохраняет каждую деталь, осознавая, что видит его в последний раз, и, захлебываясь в слезах глубокой печали, отворачивается. Уходит быстрым шагом, игнорируя холод и дождь. Чувствует лишь, что ему в спину упирается взгляд незнакомца, который ещё несколько часов назад был самым главным человеком в его жизни. Тот хочет помчаться за ним следом, крепко обнять, посадить в машину и вымаливать прощение до конца жизни, только бы он не уходил, оставался рядом. Но Юнги стоит на месте. Он стеклянным взглядом смотрит на то, как из его жизни уходит его единственная любовь, стуча каблуками ботинок по мокрому асфальту. Это конец. Больше не будет никогда долгих разговоров на кухне и поцелуев в полночь, крепких объятий перед сном и улыбок без причины. Юнги никогда не сможет снова стать тем человеком, кто делал Чимина самым счастливым. Их история закончилась так же внезапно и стремительно, как и началась. Однажды встретившись в номере борделя и оказавшись в одной постели через пятнадцать минут после знакомства, они знали, что стали самыми близкими людьми в жизни друг друга. Попрощавшись навсегда дождливой ночью на безлюдной улице, они ушли незнакомцами. Юнги всегда убеждал Чимина в том, что быстро — не значит «неправильно». Только вот он упустил, что когда быстро — всегда очень больно.

***

Раньше Чимин думал, что потерял всё самое ценное, когда лишился семьи и дела всей его жизни, но понял, что ошибался, потому что по-настоящему потерял всё он только сейчас. Юнги собственноручно вырвал из его рук то, что сам и подарил. Он заставил Чимина почувствовать себя нужным и самым важным, но, оказывается, розовые очки бьются стёклами внутрь. Чимин думал, что если его снова любят,  — этого достаточно, чтобы быть счастливым, но, оказывается, счастливым по-настоящему он никогда не был. Юнги обманывал его с самой первой встречи, с самого первого дня. Он ведь знал абсолютно всё. Может, в действительности и не любил вовсе, как твердил Чимину долгими ночами. Ведь когда любят, то думают о счастье возлюбленного в первую очередь, а Чимина ранить он не испугался, видимо. Чимин до сих пор помнит, как твердил себе каждый божий день работы в борделе: «Совсем скоро наступит рассвет и всё снова будет хорошо. Это всего лишь плохой сон, который затянулся на долгое время, но когда я открою глаза, всё встанет на свои места». Но на этот раз ему бы вовсе не хотелось просыпаться. Остаться бы в этом сне навечно и плевать, что это искусная ложь, плевать, что его не любят и никогда не любили совершенно искренне. Чимину снова пусто, снова никак, будто он проснулся после самого лучшего сна в его жизни, а в реальности у него жизни нет. У Чимина перед глазами всё стремительно темнеет, будто у него отняли единственный источник света. Он даже рассвета больше не ждёт, знает, что не за чем, что смысла больше не осталось. Как только Чимин думает об этом, в районе живота начинает болеть. Он всхлипывает от жалости к себе, кусает губы в отчаянии. Чимин с ужасом дотрагивается до живота, смотрит сначала на руки, будто они в крови, будто он совершил нечто ужасное, а затем на живот, который уже едва заметно выпирает из-под тонкой кофты. Он впервые чувствует себя виноватым. Смотрит на выпирающую часть живота и вдруг понимает, что он не один. Чимину всё ещё холодно, до жути страшно и пусто, но даже в бесконечной тьме можно найти тепло. И он находит отголосок света внутри себя же. — Мне так плохо и страшно, малыш, — обращается к животу, нежно дотронувшись до него рукой, будто бы желая познакомиться с тем, что у него внутри стремительно развивается. От последнего обращения сам себе едва заметно улыбается, — но папа обещает не сдаваться и быть сильным, чтобы ты рос здоровым и самым счастливым ребёнком на свете. Ещё пару часов назад Чимин думал, что не сможет стать хорошим родителем. Он действительно считал, что от плода необходимо избавиться как можно скорее, пока не стало слишком поздно. Чимин думал, что не сумеет стать хорошим родителем, испугался, что Юнги может не принять ребёнка. «Что может дать ребёнку двадцатилетняя бывшая шлюха?» — твердит голос внутри него, силой отбирая у него заветное тепло, заставляя снова дрожать от невыносимого холода. «Шлюха и не сможет, но один из лучших актёров сеульского балетного театра даст абсолютно всё, что может только понадобиться». Чимина ведь не зря признали лучшим на своём потоке, не зря он был первым номинантом на главную роль в «Лебедином озере». Чимин, чёрт возьми, сам чего-то стоит. Чимин не один. Он больше никогда не останется в одиночестве, потому что под сердцем носит своего малыша — пусть пока не из плоти и крови — ради которого мир перевернёт, если это будет необходимо. У него с этого момента появился маленький смысл, ради которого Чимин научится любить снова, начнёт всё с чистого листа. Если он больше не в силах жить собой, то он будет жить ради того, кто отныне его боль перекрывает одним фактом своего существования. Им суждено любить, но суждено не рядом.