Окольцованы

Свет путается в кудрях Макса и оседает на обнажённой коже золотистой пыльцой. Макс полулежит на траве без футболки, уперевшись в землю ладонями — загорает. Козлов мажет взглядом по острому кадыку, опущенным крыльям ресниц, развороту плеч. Выдыхает дым, на автомате стряхивая пепел с сигареты. Зачем-то думает о том, что Макс должен быть тёплым на ощупь, как май. Зачем-то думает о том, как будет ощущаться движение кадыка, когда он сожмет ладонь на горле. Козлов не думает «если». Макс улыбается, подставляя лицо солнцу. Макс улыбается, и капитану кажется, что он читает его мысли. В конце концов, в их ебучих Топях возможно всё. Он думает «в их», и это уже не кажется странным. Макс подпирает задницей землю возле его дома плюс-минус бесконечность — в безвременье трудно определять час. Козлов не пытается определить. Макс подставляет беззащитную шею поцелуям солнца, и у капитана иррационально жжет в груди от всколыхнувшейся ревности. Пепел сыпется вниз, к носкам ботинок, а Макс вдруг открывает один глаз, улыбаясь шире. — Присоединиться не хотите, товарищ капитан? — спрашивает. Козлов думает, что должен закатить глаза или тяжко вздохнуть. Козлов тушит сигарету в приспособленной под пепельницу банке из-под селедки, и подходит ближе. Макс смотрит на него снизу-вверх, как голодный кот на сметану. Макс в кои-то веки смотрит снизу вверх, и от этого, почему-то, хорошо. Острый кадык упирается в ладонь. Козлов сжимает несильно, большим пальцем скользя по кромке челюсти. — Солнце загораживаете, — хрипло шепчет Макс. — Тебя не загородишь, — фыркает капитан. По щекам Кольцова растекается закатный пурпур. Козлов наклоняется, ловя майское тепло губ.