Нон Грата

      Вообще Юнги всегда считал себя частью забытых улиц, не отмеченных на туристической карте, проникая в «братство» гетто и цепляясь за всё, что то может ему предложить.       Юнги не хочет, чтобы его жалели, равно как и его гордость не позволяет принимать какую-либо помощь, помимо денег за проделанную работу.       Он получает невероятное удовольствие от выручки, особенно заработанной «чистым путём» (не терпит нечестно полученные деньги), без ума от шелеста купюр и пересчитывает наличные каждый раз, когда хочет отвлечься.       Собственно, отвлечься от чего? Должно быть, от студии, за пределами которой Юнги выходит на обед сыграть в стритбол с ребятами из команды, забрасывая в дешёвое пластмассовое кольцо мяч, заклеенный лучше, чем обувь группы. А возможно, отвлечься от заевшей аудиодорожки, никак не идущей вдруг возникшей параболы на упорном басе (basso ostinato) или неподбирающейся рифмы.       Вполне осмысленная «своя» система уже отпечаталась изнутри век Юнги, но постоянно хватаясь за неё, эту «свою систему», он в скором времени понимает — она сама по себе вещь неплохая, однако, жизнь вскоре выбросит его на обочину.       Юнги хочет записать дорожку, в которой бы он настойчиво рифмовал слово «стыд» и добавил basso ostinato — вещи, наиболее раздражающие его.       Это будет порыв горячей волны ненависти и искренности, которая станет убежищем для таких же побитых, осмысленно лезущих в самое сердце гетто, чтобы стать Королями улиц.       Юнги никогда не хотел бы видеть дерущихся за авторитет или пару граммов наркотиков бритоголовых парней, идущих в чиновники. Также он никогда не хотел бы слушать яростные речи каких-то ревностных потребителей старого рока, жестоко глумящихся над людьми, хоть как-то на них не похожих.       Пока Юнги забрасывал достаточно увесистый мяч в корзину с линии трёхочкового, ему на мгновение показалось, будто он превращается в растение, складывающее свои серые листья и никогда не рождающее цветов. Будто всё, к чему он только стремится, утратило всякий смысл, вид, вкус и даже запах.       Стремление к чистому мелодичному звуку без особой задачи оставить след в музыке Сеула, мутные грёзы, точно запотевшее изнутри стекло, и мечты доказать, что Юнги стоит музыки, чартов и всех денег, заработанных путём создания звука, больше не доставляют ему никакого удовольствия и быстро становятся сами собой разумеющимися.       Юнги хотел бы выкрикнуть всему гетто, так, чтобы откликнулось в Тэгу, чтобы от него все отстали, выкололи глаза или не знали о существовании света. Чтобы каждый уличный философ, втихую сдающий легавым приятелей, понюхал и заткнулся, а его лучший друг однажды проснулся трезвым.       Как давно он не видел этого парня! Должно быть, тот лежит в реабилитационном центре Кюсю, где на западном побережье стоит американская военная база, и терпит уколы морфия в зад.       Всё, что окружает Юнги, словно не является продуктом его мыслительного процесса, перестаёт нести какую-либо функцию и попросту сливается с серой кожей, совсем не принадлежащей Юнги.       Если бы это всё оказалось правдой, а тени и отблески текста, искажённые параболы и построение аранжировок не имели никакой ценности, смысла или искренности, то Юнги бы без всяких предубеждений содрал с себя кожу.       Он бы осмыслил, что весь путь, прочерченный из Тэгу, оказался гематомой на теле наравне с баррикадами, возводящимися студентами во время студенческих волнений.       Подбирая мяч, закатившийся за площадку, Юнги думает, что он недостоин и недостаточно искренен в музыке, а возможно, отнюдь не понимает, о чём пишет. Будто все тексты и представления в голове не имеют право быть, а являются сплошь надуманным мещанским хламом. И видя своё отражение в этом мусоре, Юнги чувствует волну, как если бы философия гетто, разбавленная в большом городе, вдруг обрушилась на него плотным потоком.       Юнги видит себя больным и заразным, но озлоблен он именно на себя, нежели на гетто, отчасти сделавшим его таким.       Ведь всё нервное юношество Юнги провёл среди музыки, преимущественно хип-хопа, фильмов, баскетбола и книг. Учил тексты, положения игроков «Chicago Bulls» и «Toronto Raptors» и незатейливые аккорды шумящей рок- и панк-музыки.       Юнги видел, к чему приводило халатное отношение его ровесников к собственному росту (в широком смысле), скорое привыкание к запрещённым веществам и какие-то глупые попытки казаться старше.       Тогда Юнги решил воспитывать себя и обозначил весь процесс кодом «Конец света», пароль от которого — «CHOPPER».       Сейчас Юнги видит, что ни к чему «Конец света» не привёл — всё так же нет денег, зато есть зависимость и ярые непоколебимые убеждения. Ещё немного, думает Юнги, и ему придётся распространять опиум, крэк и «Белого китайца».       Мяч глухо отскакивает от потрескавшегося асфальта, метит в корзину и быстро огибает дужку несколько раз перед тем, как упасть.       Юнги вспоминает отрывок из недавно транслировавшегося по «Arirang» матча, где корзина выплюнула мяч вместо того, чтобы пропустить его через себя. Тогда и диктор излишне рано прибавил два очка «Seoul Knights», а позже разжёвывал спор между игроком, так и не пробившим удар, и судьёй. Разжёвывал и сам не хотел глотать.       Так же Юнги разжёвывал на живом выступлении, как плохо звучит гитара сольного исполнителя — благоухающий мылом мальчишки восемнадцати лет в синей олимпийке.       Последнее живое выступление группы слабо оценил средний процент слушателя, начиная с отправных точек: неуместный прыжок в барабанную установку, разбитая бас-гитара, свалившаяся на чью-то голову, идиотский и совершенно лишний поцелуй двух участников взасос — это должно было быть весело, достаточно для того, чтобы парней начали обсуждать.       В чём же заключается концепция живых выступлений группы? Должно быть, в запахе масла, табака и пота, ревностных потребителях рока, образующих «волну» в зрительном зале, выкриков и «летающих» стаканчиков (нередко с мочой). Громкая ревущая музыка, жалобно поскрипывающий бас, страшный гул и грохот разъедают мозг, точно кислота золотую монету.       Финальная стадия живого выступления — погрузиться в плотную тишину, как в пучину Северного Ледовитого океана, что-то мутно фантазировать и плакать, заливая свой страх перед ЛЮДЬМИ алкоголем. Финальная стадия — значит, лежать в ванне с пистолетом, направленным на дверь, ожидая, когда ЛЮДИ ворвутся внутрь.       Порой Юнги судорожно набирает холодную воду и забрасывает несколько пачек льда — так спасают от наркотического опьянения и передозировки. Погружаясь в ледяную воду, даже оседая на дне вместе с головой, будто Юнги сварен в супе, — размякший и вульгарно пахнущий, — он слышит, как переключаются станции — рок-баллады, ток-шоу, реклама, иностранная болтовня, звуковые эффекты.       Эту фишку просёк Человек-Пятница — какой-то захудалый мальчишка, благоухающий мылом и похожий на выпускника старшей школы. Лишь однажды зайдя в его номер гостевого дома после концерта, чтобы отдать Юнги одежду и упаковку пива, Чонгук застал его в дверях ванной, переодевающимся после «финальной стадии» с пистолетом на бортике ванны.       Человек-Пятница — такая же пигалица, снующая в студии только потому, что его возбуждают рок, аранжировки и потные парни с мутными лицами; он называет это «Диким Западом», а музыкантов — шерифами и ковбоями.       Подходящие к ковбоям — свободно дрейфующим в неопределённом направлении звука — долговязые парни, подсказывающие, как преподнести тему, подправить упорный бас, или предлагающие что-либо заменить — не иначе как шерифы.       Человек-Пятница без ума от «Yamaha», каждый раз облокачиваясь на одну из пустых коробок из-под какой-либо техники и спрашивая, чем отличается одна модель гитары или микшера от другой. Он интересуется, в чём хранят струны пианино, может ли крышка «Yamaha» упасть на пальцы и несёт ли за это ответственность хозяин гостевого дома, собственность которого раздробила пальцы пришедшего заработать «копеечку» музыканта?       Человек-Пятница без ума от пальцев Юнги, длинных и жилистых: в них есть что-то от породистого жеребца. Чонгуку приносит удовольствие одна возможность зависать посреди процесса и видеть идущих на какие-то глупые жертвы парней: те, изматывая себя, свою и чужую нервную систему, выворачивают себя наизнанку каждое утро и глотают.       Чонгук хотел бы найти посреди этого концепта своё отражение, мол, и он в будущем, возможно, начнёт изматывать себя, стремясь подправить basso ostinato и посвящая музыке всего себя.       Видеть Юнги в студии — значит, наблюдать, как умножается число аудиодорожек, млеет табачный дым от сигарет, тлеющих в квадратных, жёстких от струн пожелтевших пальцах.       Табак проникает в тело Юнги тайком так же, как просачиваются в сознание Человека-Пятницы какие-то оторванные рифмы, стоит тому оказаться в компании «ковбоев». Словно это — такая же игра, что и паранойя Юнги, сопровождающаяся погружениями в ледяную воду с нацеленным на дверь и снятым с предохранителя пистолетом.       Однажды, уверен Юнги, он направит дуло в висок, если проект, ставший главной битвой его жизни, с треском провалится, а имя «Agust D» не станет греметь в Сеуле и Тэгу.       Бросив с угла штрафной линии и промахнувшись, Юнги тормозит перед Чонгуком, что подбирает укатившийся мяч.       Смотря на него, ещё волнующегося перед экзаменами подростка, разница в возрасте с которым составляет шесть лет, Юнги видит в Человеке-Пятнице личность намного грандиознее, с более реальными желаниями и мечтами. Но в то же время Юнги думает, что не так уж и много событий произошло за те шесть лет, — по крайней мере, недостаточно отправных точек.       Юнги хочет, чтобы уроды, видящие в нём таракана и отброса, мечтающего лишь дёргать струны и называть это «музыкой», а себя — «легендой», слушали его звук, обоссались, прослушав микстейп, и начали ходить на каждый концерт «Agust D».       Юнги хочет, чтобы на одном концерте уроды сошли из-за него с ума, видели его отцом, а летающие по залу стаканчики с мочой разлились на их головы.       Но последнее его ярое желание остаётся в том, чтобы Человек-Пятница продолжал следить за ним, наблюдал, как возвышается известность и слава имени «Agust D», и думал, почему тот позволяет ему стать частью процесса написания музыки.       Должно быть, Человек-Пятница хвастается перед своими дружками, рассказывая, каково слушать ярое бормотание несколько часов напролёт и подмечать всякий раз, как сгущающееся напряжение млеет во время обеда. Может, Чонгук зовёт Юнги другом в окружении своих дружков и их подружек.       Человек-Пятница полугромко, достаточно резво просит сыграть с Юнги, резко отбивая мяч от площадки. Собственно, станет Юнги отказываться?       Тогда он чувствует, будто весь мир обрушивается на него горячей волной, схожей с ношей ответственности — тяжёлой, массивной, потной и жаркой. Собственно, в чём заключается ответственность и перед чем?       Неужели перед каким-то подростком, думает Юнги, ещё не совсем сложившимся парнем, мечтающем о том, как бы выйти из гетто, заработать авторитет среди своих дружков и снять любительский фильм, куда грандиознее, чем концерты «Agust D»?       Тот думает, что сможет остановиться в нужный момент, чтобы не чувствовать тянущую тупую боль в плече и стыд перед Чонгуком за своё отражение в сплошном мещанском хламе.       Было бы значительно проще, если существовал рычаг или, куда более функциональнее, коммутатор: приложив определённую силу, Юнги бы перестал чувствовать жгучий стыд перед Чонгуком только потому, что он видит себя глупым и заразным.       Если Человек-Пятница личность действительно более колоссальная, а выдающиеся в нём таланты приведут к бóльшей славе и прибыли, тогда Юнги хотел бы стать им и слышать музыку иначе, как Чонгук. Возможно, Юнги забрался бы к тому в постель и прижал это ещё нескладное тело к себе, чтобы поменяться местами.       Ведь Юнги отчётливо помнит, как кто-то сказал ему за сценой «Мax Brau» : «для этого мира ты не подходишь», и не стал в этом сомневаться. Ему незачем оправдываться, равно как и убеждать его не приходится.       Сложно понять, в чём привлекает внимание Чонгук и становится темой обсуждения (а быть может, и восхищения, и сплетен), почему волнует Юнги так же, как если бы он был не богом, то коммутатором.       Чонгук схематично изображает защитную позицию, продвигаясь к кольцу спиной, и с полуоборота одной рукой бросает мяч, но тот лишь резко и с глухим шумом таранит (Юнги не думает, что подходит слово «ударяет») кольцо и отлетает в угол площадки.       Наблюдая, как быстро, совсем мимолётно на лице Человека-Пятницы появляется косая стыдливая улыбка, Юнги чувствует, будто в его груди что-то щемит.       Он яро убеждён, что такой свежий и чистый мальчишка не должен был слышать, как парень из лейбла обвинял кольцо в том, что то не пропустило мяч, а Юнги однажды пьяный изображал АК-47 и записывал это на аудиодорожку.       Под солнечным светом пушок на лице Чонгука становится красивым, — жёлто-золотистым, — волосы отсвечивают гелем, сильно прилегая к вискам и затылку, а на носу, щеках и подбородке «растянут» медовый блеск.       Да пошли вы, всё, что может изобразить и передать в музыке Юнги, — так это удивительно свежий, даже сияющий кадр, какой он только может видеть. Юнги хочет, чтобы Чонгук прикоснулся к нему и поклялся, что ничего тот не придумывает, будто уже тысячу лет никто не трогал его, а сам он превращается в глиняный слепок.       Чонгук бросает мяч со штрафной линии, и кольцо пропускает удар насквозь, даже не соприкасаясь с мячом. Юнги, чувствуя, будто он хочет начать конкуренцию между ними, передаёт Чонгуку мяч и просит пробить удар с линии трёхочкового. Так он смотрит, может ли Чонгук задеть его самолюбие, имея навыки, возможно, наравне или даже лучше, чем у Юнги.       Тому становится стыдно: надо же, соревноваться со школьником, что полтора часа назад спрашивал, как это возможно, чтобы слово «ash» имело множественную форму — «ashеs», наколотое на фалангах правой руки Юнги с жёсткими жилистыми пальцах и толстыми порезами от струн гитары.       На предпоследнем живом выступлении та была «очерчена» яркой кровью Юнги, что стекала на сцену и джинсы. Сейчас она повешена над микшером с запёкшимся пятном и резкими наклонёнными подтёками, лишь иногда вновь появляющаяся в «Max Brau» и руках Юнги.       Пожалуй, ещё никогда Юнги не чувствовал себя таким уставшим. Ему кажется, будто он постоянно подвешен над изгибистыми скалами и снежными шапками вершин, отражает свет и практически сияет изнутри. Собственно, так он и объяснил своё первое имя, — «Gloss», — сводя интро.       Тот помнит, как учил какому-то старому риффу, известному только в Тэгу, Чонгука, психику которого возбуждала одна мысль о том, чтобы Юнги научил ему чему-то. Человек-Пятница горячо желает прочувствовать ту боль и ярость, которые каждый раз испытывает Юнги, но как бы тому ни было неприятно и ни выводила из себя вся концепция гетто, он не должен учить этому Чонгука, даже намекать на какие-то чувства.       Чонгук станет первым человеком, кто составит профайл и портрет «Agust D», как только имя того взлетит в вершины чартов, уверен Юнги, как бы не было больно.       Но однажды Чонгука найдут в его объятьях, с пеной у рта и пьяным бредом, знает Юнги. Он не хочет этой «судьбы», однажды подглядев, как уводили под арест ребят из лейбла — обвиняемых в изнасиловании и вовлечении несовершеннолетних к употреблению психотропов, табака и алкоголя. Юнги помнит, как его приятель помочился на тринадцатилетнюю сестру их общего друга.       Чонгук ищет повод прикоснуться к Юнги: положить ладонь на плечо или попросить показать ему, как точно держать мяч в защите. Он неловко хватается за Юнги и хохочет после того, как глупо выпрямил руки, взяв мяч, и тот ударил его в челюсть.       Чонгук громко и с каким-то восхищением заявляет, что никогда не встречал музыканта, играющего с каким-то мальчишкой чисто из удовольствия. Он клянётся Юнги, что тот соберёт зал больше, чем «Nirvana», больше прослушиваний, чем долбанный «Smells Like Teen Spirit», в котором массы нашли и вложили некий смысл.       — Ну всё, прекращай, — наигранно отбивается Юнги от чужих рук, что трогали его плечи, пальцы, спину, гитару и касались её струн и кровь на деке, — прекращай.       И всё-таки что-то есть в Человеке-Пятнице, не совсем ясное для Юнги. Стоит тому начать разбираться, в чём дело, почему Чонгук волнует его психику, ныряя в неё и увязая в мягкой грязи, разобраться как следует не получается. Точно в голове Юнги прошёлся смерч, способный вмиг опустошить бескрайнюю долину.