Нон Грата

      Под шум электробритвы и яростный, проглатывающий большинство слогов бубнёж Чонгук пишет наскоро придуманный сценарий для любительского фильма, посвящённого «Agust D», и тщательно выбирает из обрывков рифм нужные слова.       Сейчас сценарий «сухой» и состоит только из динамичного вступления, представляющего собой резкий выкрик Юнги, обхватившего микрофон и широко раскрывающего рот с высокими дёснами, которое прерывает плотная тишина с едва слышимыми воплями из зала.       Эти болваны будут в восторге, ведь они так любят, думает Чонгук, когда Юнги надрывается и орёт, изменяет свой голос до неузнаваемости и хрипит, так, что его выворачивает наизнанку.       Чонгук дрался за камеру — стандартную «Sony» две тысячи третьего года с наклеенным стикером собаки, выгибающей спину и извергающей комок с надписью «Loota».       Жужжание электробритвы эхом звучит в стенах насквозь прокуренной студии, прерываясь лишь смачным и громким «да бля», когда Юнги режет кожу в углу челюсти.       Смотря на него, с откровенно заплывшим бледным лицом и дрожащими после алкоголя руками, Чонгук вписывает в сценарий особую сцену, где бы он целовал Юнги и подробно записывал на камеру то, как бы тот отвечал ему, а позже закуривал. Чонгук пишет, что Юнги первоклассно прикуривает: красиво, стильно и беззаботно (конечно, в меру расставив ноги и шмыгая носом).       Высококачественный, стильный процесс курения — и Юнги никогда не давал Человеку-Пятнице ни одну сигарету, даже не предлагал. Собственно, только потому, что Чонгук не просил (ведь не из-за того, что Человек-Пятница невинно чист и никем не тронут, пользуется свободой ради рока, фильмов и, наверное, самого Юнги, обманывает тот самого себя).       Верне, он позволил бы Чонгуку затянуться, чтобы увидеть, как тот закашливается или скорчивает лицо, ведь он уверен, что никто из команды не станет и обращать внимание на Человека-Пятницу и тем более давать ему прикурить.       Эти парни заняты картёжными играми, женщинами, алкоголем и травкой и вряд ли видели солнечный свет. Все они читают одинаковые книги, сыплют похожими друг на друга фразами и чужими, вовсе не знакомыми (и для них самих) именами и восхищаются мутными типами. А гитары «Tesco», усилители «Guyatone», барабаны «Pearl», а инструменты вроде «Gibson & Fender» или «Roland» существуют для них только в иллюстрированных журналах.       Парни из команды постоянно спрашивают Юнги: «Можем ли мы расслабиться, можем ли мы показать зрителю концепт, можем ли мы перезаписать вокал ещё раз, можем ли мы курить?»       Юнги бросает: «Отвалите». Он каждый раз мимолётно поглядывает, находится ли Чонгук до сих пор в студии, слушает ли он его, всё так же записывая «нечто» с множественными подпунктами и зачёркиваниями.       Человек-Пятница берёт рифму, складывает из неё наиболее близкий к гетто образ, но лишает его функционального предназначения — делает бесполезным и превращает в простой выкрик.       Чонгук прямо говорит Юнги, что хочет снять фильм, но не станет придерживаться импровизационной манеры Годара, а напишет мутноватый сценарий в стиле Кеннета Энгера с работой камеры как у Йонаса Мекаса.       Подобно одноклассницам Чонгука, которые просто хотят влюбиться, тот не знает, что будет представлять из себя фильм — он просто хочет снять его.       Хаотично выводя чёткие заострённые иероглифы и бегло переводя обрывки фраз на английский (вполне возможно, он захочет сделать субтитры), Чонгук вдруг оступается и, рассматривая остро заточенный карандаш, грифель которого достигает двух сантиметров, вспоминает, как переводится «вера».       В чём заключается вера «Agust D»? Должно быть, Юнги всё ещё верит и молится особенному почерку артиста — искренности, видит себя солдатом за честь музыки и хаоса, искривляет привычные человеческие ценности, уверен, что нужно жить для себя.       Чонгук вписывает основную мысль фильма так же размыто: жизнь ничуть не совершена, все борются, все выживают, порой состоя из сплошных чувств неуверенности и страха к неспособности контролировать изменения вокруг.       Особое внимание Чонгук уделяет фразе «Громче бомб, острее ножей» и гитаре «Yamaha» — мечте Юнги ещё со школы, особо не отличающейся от серии «Ibanez», с громкими именами Кё Ниисумура и Виктора Цоя, отличную от «Ibanez» с лицом Майкла Энтони (и никак не Майкла Де’Антони, поправляет Юнги), «Fender» — Курта Кобейна и Билли Джо Армстронга.       В это время Юнги откладывает бритву и цепляется за плечи Чонгука как бы со спины, нависая над ним и собственным блокнотом, в котором вписано название сценария — «CHOPPER». *CHOPPER — техника, используемая любым рэпером, который использует достаточную скорость воспроизведения слов рэпа и быстрый темп. На сленге это называется звук, который издаёт автомат АК-47.       — Да ну, я же пьяный был, — наигранно разочарованно тянет Юнги и только сжимает руки и притягивает Чонгука к себе.       Тот, должно быть, за километр благоухает мылом и лосьоном; парень с нормальными, некрашеными волосами, никаких серег в ушах, с аккуратно подстриженными ногтями, с пальцами, надеется Юнги, никогда не державшими сигарету.       Юнги видит Чонгука никогда не чувствовавшим боли, с огромными, поблёскивающими глазами, личностью куда грандиознее, с правильными мыслями, постоянно обращёнными к зрителю и изучению интересов среднего процента слушателя.       Для Юнги Чонгук — ангел, такой же солдат за честь школы и страны, «пушечное мясо», ведь что ему не скажи — он в это поверит, пойдёт куда сказали, подожжёт дом или убьёт себя по первому приказу. Такие, как Чонгук, делают всевозможное, чтобы остальным было лучше, и позволяет пользоваться собой.       Собственно, как ангел, солдат за честь школы получил камеру? Дрался для Юнги, за Юнги, чтобы сделать того легендой среди своих дружков, чтобы тот сказал ему полугромкое «глупый».       Юнги не знает, жалеть ли Чонгука, ведь тот — ангел, такой же солдат, млеет в его руках и почти тянется к лицу и губам, но каждый раз одёргивает себя, будто обжигается.       — Ну я ведь не стану делать сцену «АК-47», — роняет Чонгук, после чьих слов наигранно шипит Юнги, ощущая жгучий стыд за ту запись, где он изображал автомат.       — Кончай подъёбывать, — бормочет Юнги и треплет кулаком по волосам Чонгука, что звонко хохочет и вырывается из чужих рук, наклонившись вперёд с широко раскрытым ртом.       Юнги кажется, будто это он обманывает Чонгука, а не тот его, что настоящий, и только представляет, как бы он трогал Человека-Пятницу, прижимал после «финальной стадии», учил целиться и стрелять из «DP51», прикасался раздражёнными губами к коже виска и уха.       Пускай Чонгук касается его, даже обнажённого, видит гетто и команду, застрявшую в студии в самом сердце урбана, снимает каждый концерт «Agust D», громоздкие чёрно-красные флаеры с анонсами, его — Юнги — голого, зажавшего сигарету в зубах, себя — в объятьях «Agust D», так же нагого и пеной изо рта.       Следовать плану уничтожения этой красоты, ещё сильно бьющей в образе Человека-Пятницы, совсем не трудно, думает Юнги, гораздо труднее сохранить и оберегать Чонгука от гетто и сердца урбана. Труднее беречь его от драк и сигаретного дыма, убедить его в безопасности, а быть может, ещё сложнее заставить Человека-Пятницу всё ещё любить Юнги.       Ведь Чонгуку кажется, что нельзя так жить — гладко, ни за что не цепляясь, вечно быть каким-то хостесом, играющим на скрипке и притаившимся за портьерой из красного бархата какого бы то ни было кабаре. Собственно, именно поэтому он и норовит снять фильм о «Agust D», перестав вот так просто зависать в студии и мельтешить перед глазами «ковбоев».       Чонгук подключает камеру к питанию, дразня и не раскрывая Юнги ни одного подпункта сценария и его содержания, чем только раззадоривает того, из-за чего Юнги принимает обманную, но шутливую и несерьёзную тактику.       Он, закинув ноги на подлокотник дивана и прижимая к себе Чонгука, обхватывает одной рукой его плечи и касается носом кожи сзади уха, будто он чувствует всплеск ощущений, мгновенно бьющих под дых и в затылок, или эмоциональный подъём.       Должно быть, это Чонгук волнует его так, заставляет учащённо дышать и чувствовать — по крайней мере, так должен думать Человек-Пятница, равно как и о том, что он и Юнги просто развлекаются и играют.       Сейчас задача Юнги — дать понять, что все ощущения и внимание к себе абсолютно нормальны и даже заслужены, что здесь нет ничего страшного или какой-либо ошибки, будь то неверно спроектированные «летающие «Мерседесы» в Ле-Мане.       — В твоём возрасте я искал тусовки у ребят из рок-ансамблей, — вдруг серьёзно говорит Юнги, смотря в кирпичную стену напротив без особых эмоций, — и сбегал из дома. Ночевал то у друзей, то в баре, в котором часто поигрывал, то на станциях метро. Когда было холодно, там, в октябре, например, прятался в машинах, а бывало под мостом да и в больнице, где родился. Слушаешь меня?       — Конечно, хён, — тараторит Человек-Пятница и, кажется, начинает нервничать из-за того, что Юнги кладёт голову ему на плечо.       Тот глухо щёлкает крышкой от пачки сигарет и выуживает одну с серебристой коронкой, поблёскивающей у фильтра.        — Чонгу, зажигалка, — кивает Юнги в сторону противоположного подлокотника дивана, намеренно не произнося «к» в имени Человека-Пятницы.       Чонгук послушно зажимает кнопку газа и подносит простую белую зажигалку «Bic» к сигарете Юнги, направленной вниз изо рта того, и почти сталкивается с ним лбом. Прижигая конец сигареты, Юнги вдруг смотрит на Чонгука исподлобья и усмехается, из-за чего из его рта вырывается клуб дыма.       — Я хочу сказать, — цепляет сигарету пальцами Юнги и выпускает остатки табака, — жаль, я не был таким, как ты. Чонгу, ты ещё найдёшь себе подружку, выпустишься из школы, вот, станешь оператором с прекрасной женой, заведёшь такого же талантливого ребёнка. А я останусь здесь, продолжу соревноваться с этими кретинами из «GENESIS», кто быстрее зачитывает и лучше изображает АК-47…       Втянув табак сквозь щель между рядами зубов, Юнги вдруг смотрит вниз каким-то обеспокоенным и даже расстроенным взглядом и ждёт, пока Чонгук скажет ему: «Э, милый, сегодня ты перебрал!», даже если Юнги и не пил.       Вот плохо получается, думает он, чтобы ангел и солдат за честь школы находился в совершенно вздорном месте и занимался полнейшей ерундой, чтобы его обнимал и курил в его присутствии какой-то дворовый мальчишка в теле взрослого, проводил косую прямую вдоль шеи носом и укладывал голову на плечо.       Юнги знает, что Человек-Пятница всегда понимает его, поэтому без сил и всякого энтузиазма к процессу написания музыки устраивается удобнее и позволяет Чонгуку хотя бы шире расставить ноги.       Он резко сжимает зубы, прокусывая сигаретный фильтр, и так же скоро разжимает их, ведь ему кажется, будто он снова мальчишка, такой же старшеклассник.       Вот, он видит, что снова мал в музыке, только поигрывает на миди-контролере и акустической гитаре (которую сейчас ненавидит), поглядывает на одноклассниц и натирает мозоли от увесистого баскетбольного мяча на школьной площадке.       Будто Юнги снова, так же, как и Чонгук, оказался в обществе двадцатилетних музыкантов, покуривающих травку и носящих объёмные куртки с громкими названиями всяческих рок-групп и обвязанные вокруг лба сложенные втрое банданы.       Эти парни, игравшие в «Max Brau» намного раньше Юнги, так же, как и тот, голодали за музыку, имея преимущество только в двух гитаристах. Они заставили сеульский рок кричать громче бомб (как казалось семнадцатилетнему Юнги), а слова вонзать глубже клинков, беззаботно верить в музыку, в стену лбом, задаваясь вопросом: «А иначе стоило ли жить?»       Юнги изгибает сигарету как ему вздумается, но не прикладывает никаких усилий, чтобы даже открыть глаза, лишь старается получить то количество теплоты, которое бы устроило его, и он смог бы уснуть. Равно как и рок должен вопить, так и одобрение и полуосознанная, вряд ли имеющая смысл и вес похвала важна Человеку-Пятнице от Юнги.       Пускай Чонгук запомнит того спокойным и придурковатым, мирно положившим голову на чужое плечо. Чонгук обводит сцену с поцелуем и подводит заголовок «Громче бомб», думает, что здесь Юнги должен нести другое имя, нежели «Agust D», и цепляется за каждый обрывок рифм, но ничего дельного не находит.       — Тралики уже не ходят, — подмечает Юнги, стряхивая пепел с сигареты в пепельницу с полустёртой надписью «BALENCIAGA» маркером, — маменька не ищет?       — Никак нет, — бросает Чонгук и всё ещё думает, какое имя дать «Agust D», ведь и «Юнги» не подходит, а быть может, этой сцене и вовсе не нужны имена, полагает Человек-Пятница.       У Юнги много имён, но в то же время ни одного; подбирать нечто новое к сцене с поцелуем всё равно что выкрики парней из «GENESIS», как они стали успешнее и эрудированнее тех, кто избивал их в школе, — глупо и бессмысленно.       — Останешься здесь? Или, хочешь, — Юнги поспешно затягивается и рассевает клуб дыма рукой, — можем сыграть в гостевом доме через две улицы.       — Я, пожалуй, ещё подумаю над сценарием, — монотонно говорит Человек-Пятница скорее себе, чем Юнги. — Как связочки? — небрежно бросает тому и покусывает конец ручки, оставляя явные следы от зубов на пластмассовом колпачке.       Юнги вдруг поднимает голову и, приложив узкую ладонь к груди, произносит те же прерывистые «е» и растянутую «а», как если бы он разминался перед записью или накладывал «эдлибы».       — Порядок, — всё же оценивает Юнги и только больше прижимает к себе Человека-Пятницу. — Не грызи колпачок.       — Мне нужно, чтобы ты ещё покричал, — говорит Чонгук и ставит акцент на «ещё», рефлекторно убирая конец ручки ото рта.       Да никакой он не ангел, в шутку думает Юнги, просит его вопить и орать… что он всегда делает на концертах… и записывает на бэк-дорожку.       — Ничего себе заявление, — наигранно недоверчиво скорее насмехается, чем прикалывается Юнги над Человеком-Пятницей. — Ты только всяких Адамов Анта не приплетай к фильму или, например, Джона Денвера, «Boston»…       Как много Юнги знает исполнителей и групп, причём неудачных, думает Чонгук.       — «Honeycombs», «Jefferson Airplane»…       Заботится о его маменьке, продолжает Человек-Пятница.       — «Gerry & the Pacemakers» и эта группа, у которой что ни мотив — так реклама зубной пасты… «Tijuana Brass», кажется. Провальная команда, впрочем, как и все те, что я назвал.       Сейчас его мозг будто даёт сбой и делится на две плоскости — Человека-Пятницу и Чонгука, причём так, что каждая имеет собственный вес и по-разному реагирует. Разлом происходит так же быстро и резко, как Юнги с силой тушит сигарету и бросает бычок в пепельницу.       Словно кто-то голыми руками задаёт в затылок Чонгука и спрашивает: «Какое число идёт после семидесяти трёх?», на что тот отвечает «двадцать семь» и получает по мозгам.       «Какое число идёт после ста четырёх?», — спрашивает «кто-то», и Человек-Пятница отвечает «сто пять…десят» и терпит звонкую пощёчину.       Слышит ли её Юнги?       «Спят как убитые», — брезгливо роняет «кто-то».       Ну ещё бы, думает Чонгук, так шарахнул по черепу.       В лёгкой дрёме лицо Юнги выглядит красивым, пускай и имеет пару ссадин в уголке рта и на скуле, такой высокой и упругой. Смотря на него, непривычно расслабленного, не прижимающего недоверчиво брови или стучащего по столу подрагивающими пальцами какой-то хаотичный мотив, Чонгук клянётся, что у него нет ствола или веществ в карманах. Есть лишь свобода, своя уверенность и камера «Sony» — и помимо этого ничего нет.       Вот и Юнги с виду обездоленный, но напрасно думает, что он живёт, ведь он живёт как мертвец. Но он не может себе в этом признаться, потому что его гордость непременно тупая и жёсткая, как струна басовой гитары. Больше Юнги походит на часы с незаведённой пружиной, а быть может, он и есть незаведённые часы.       Тогда Чонгуку — или Человеку-Пятнице? — страшно хочется поцеловать эти тонкие, покусанные и болезненно-розовые губы Юнги. Он до сих пор боится того, уже став его частью, лишь мог бы слушать яростные вопли и стонущую игру, торопящийся драм-брейк, признания в духе «никогда не забуду тот ебучий холод».       Самое страшное сейчас — «потерять картинку», а такое может произойти, если Чонгук закроет глаза и прижмётся к Юнги. Тогда он поспешно одёргивает себя от чужих губ, так и не коснувшись их, и делает ещё больший акцент на сцене поцелуя.       Там – в неумело вырисованной части сценария – после оглушающего проигрыша электрогитары «Agust D», где он, одетый в верхний «халат» императора и с высоко собранным хвостом из белых длинных волос парика, освобождает руки от гитары и хватается за микрофон. Орёт что есть мочи, так, что начинает хрипеть, и срывает голос.