Нон Грата

      Ледяная вода с шумом заливается в гладкую ванну. Сейчас — самое время переосмыслить весь путь и события, когда-либо произошедшие с Юнги, фантазировать, где и в каком состоянии мог быть тот, если бы в прошлом вдруг поступил иначе, сказал обратное или не бил первым. Быть может, это самый подходящий момент для того, чтобы вылить сто грамм коньяка и колы и пустить пулю в висок.       В самом деле, Юнги, помимо музыки и «кредитов» на неё, нечего терять — и бояться ему, собственно, нечего: заблевать куртку на сцене, быть принятым в лечебницу для наркозависимых на острове Кюсю, заболеть, снова выбросить себя и свою гордость на обочину или вовсе того, что кто-либо может забеременеть от Юнги.       Ведь вряд ли кому-то есть дело — умрёт тот бродягой или премьер-министром, сгорит за правду или умрёт от проводимых над ним биологических опытов без какого-либо согласия. равно как и нет никакого дела, обнищал ли Юнги — на самом деле тот был нищим ещё в самом начале.       Юнги не достаёт всего немного до потолков — он выжимает из жизни всё, что та может ему предложить, пока потолок не подхватит его над полом и не начнёт раскачивать из стороны в сторону.       Юнги выгребает пару кубиков льда из ванны и бросает их в полностью наполненный стакан из-под виски, из-за чего брызги летят на руку, держащую стакан, и грудь с явно выпирающими рёбрами. Вдруг он думает: «Разве всё могло быть иначе?», потому что он понимает, что не хочет расставаться с этой «реальностью». Другие миры для него, теория квантового бессмертия, кажутся неправдоподобными и скучными; вряд ли можно сказать, что Юнги мог иметь большую сумму денег, заправлять колумбийскими наркоторговцами и содержать пару девочек, крадущих его наличку друг у друга каждую ночь.       Справедливость говорит: «Если ты много работаешь — много получаешь», но тогда откуда деньги у парней «внизу» и почему Юнги, оставаясь в студии до рассвета за компьютером и гитарой, хрен заработает за месяц вперёд?       Юнги на самом деле догадывается и понимает, откуда деньги у «Winter Hill», перекатывая лёд в виски. Он снова видит себя перед сценой, за кулисами, как сделал пару глотков рисовой водки, чтобы думать, мол, готов.       Вот, он признаётся, как ему стало страшно, смеётся над собой, старшеклассником, что уехал в Сеул в знак протеста родителям, обязывавшим его занять место государственного служащего. Мечтая, он продолжает играть вечную для него музыку, восхваляя ушедших из жизни легенд рока и метала. Несмешно шутит, а позже ревёт в ванной, заглушая унизительную для Юнги боль виски и холодом.       Юнги кажется, что он превращается изнутри в лёд, и вдруг думает: «А чем там занимается Чонгук?» Быть может, всё ещё голый, аккуратно и с нежностью, как к телу Юнги, берёт гитару того, хаотично дёргает струны и с непривычки режет пальцы. Играет приглушённую мелодию, отдалённо похожую на классическую — в духе «Winter Hill» и вокалиста группы.       А вообще, думает Юнги о Человеке-Пятнице, тот мог бы стать их новым вокалистом, если бы тренировал голос и учился такой технике, как скрим. Возможно, Юнги бы сам взял мальчишку в ученики и орал бы с ним ночами перед поездами во время того, как стучат колёса, — так громко, что едва слышен крик.       «Парень более, чем способный, — толкует Юнги, выпивая виски, — но низкий диапазон у него не развит, а брать самые высокие ноты он стесняется. Меня стесняется. Ну и глупость».       Он задирает ноги на борт, противоположный от его головы, и ставит стакан на пол к вздутой, поблёскивающей тонким блеском от электрического света бутылке. В самом деле он слышит мелодию извне ванной, похожую на «Dream Evil», — значит, Чонгук действительно взял его гитару и поигрывает близкую к Юнги музыку. Должно быть, нежно скользит по струнам дрожащими пальцами — Юнги «довёл ребёнка» до истерии и нежных чувств, заставил того ласкать себя и плакать, поддался на просьбу быть медленнее, иначе, по словам Чонгука, тот сойдёт с ума.       И где любовь? Где обещанная панацея, когда Чонгук засыпал на груди Юнги? Ведь когда он проснулся — её отобрали и оставили заместо себя запах табака и алкоголя и пустую бутылку Просекко. Юнги не помнит любовь, помнит только то, как марал свой член, искрящиеся слёзы Человека-Пятницы, потрясающую узость, судороги в теле.       Юнги помнит всё очень живо, в мельчайших деталях; всё ощущалось гораздо свежее, реальнее, чем это было на самом деле. Даже оттенки кожи, незагорелый пах и белое пятно вокруг рта, когда покраснел Чонгук, не остались незамеченными Юнги. Это было настолько естественно, что движения планет, чьи орбиты пересеклись.       Дополняли запах пота и кожи, смазливые поцелуи, горячий воздух, покусывание губ с тонкой, никак не заживающей корочкой, стекающая по подбородку слюна. Юнги позволил Чонгуку всё, чего тот хотел, и причина этого решения такова: «Если он любит меня, и так я могу сделать его счастливым, — пускай делает что угодно».       Пожалуй, и на записи, и в лирике последних текстов должны быть вздохи, просьбы, приглушённый и свистящий голос Чонгука.       Тонкое чувство удовольствия, капризное и изящное, точно воплощение текстов Трумэна Капоте, захватили Юнги с головой. Тот полагает, что зуд после секса ещё не прошёл, поэтому он так долго об этом думает. Он видит Чонгука действительно наяву: вспотевшего, с мокрым покрасневшим лицом, то с задранным подбородком, то обращённым в сторону; рваные, проглатывающие зовы имени Юнги; слипшиеся чувства, образующие одну массу.       Палец сунь — и эти чувства башку сожрут.       Внезапно Юнги пугается мысли, что, мол, он мог сделать Чонгуку больно, хотя раньше мало придавал этому значения. С другими партнёрами действовала иная логика: «Мне всю жизнь больно, значит, нам пора поменяться местами, чтобы мне стало лучше. Разве я не достоин?». Юнги запускал мрачные корни хоть до самого края света, подыскивая слабые места партнёра, даже проламывая крепкие скалы, и надавливал на них с удовольствием на лице.       Юнги думает: «А может, я социопат? Но секс с Чонгуком врознь расходится и не похож на секс с другими — я начал его жалеть, а это противоречит социопатии».       Как жаль, что человек сделан не из металла — иначе ни к чему были бы навязчивые чувства, в особенности страх перед тем, что Юнги причинил Чонгуку боль. Это не в стиле Юнги, не его флоу, но всё же он замечает, что увяз в ощущениях.       Юнги, облокотившись на борт и кулак с зажатой сигаретой, колеблет кубики льда в ванне, сталкивает их друг с другом и видит в них себя и всех, кого только встречал, — помимо парней из «Winter Hill», со всеми Юнги рано или поздно разошёлся, точно столкнувшийся полурастаявший лёд.       Он чувствует, будто наполнен тиной, обессилен настолько, что превращается в ком глины, ещё более обессиленный, чем повесившийся. Понемногу размокает и погружается в мягкую грязь; воздух в ванной становится влажным и зыбким, но член остаётся твёрдым.       Чонгук извне то ли уснул, то ли убирает кровь — какие-то неясные глухие шорохи. Но, вот, Человек-Пятница выбрасывает нечто в мусорную корзину, — твёрдое и массивное, — быть может, бутылку шампанского из толстого зелёного стекла.       Плохо получается, думает Юнги, мальчишка видит лишь использованные презервативы, бутылки алкоголя, пачки сигарет, каннабис, кальян и пьяных мешков с отбросами — парни из «Winter Hill», «GENESIS», пацана в синей олимпийке, выравнивающего тёмно-зелёную рыхлую дорожку кредитной картой.       Видит его ровесниц и девочек ненамного старше, уходящих с парнями с изысканным вкусом, лаксом на пиджаках и на спартаках, проколотыми презервативами в нагрудном кармане.       Тут все слишком талантливы, чтобы думать об искусстве, слишком моральны, чтобы быть беспристрастными.       Вот, должно быть, Юнбём, треща деревянными бусами, вышел сейчас покурить с каблуком в руке, пока девочка привязана к кровати, с разбитой бровью и разбухшим, зудящим влагалищем. Позже Юнбём непременно набросится на неё и закричит так, что услышит Юнги: «Надевай фату и делай меня папой!»       Точно, плохо получается, заключает Юнги, выливая обратно в ванну воду из-под растаявшего льда. Наливает сто грамм виски и запивает залпом, думая, что вряд ли от фильма «Agust D» с той правдой, которую он знает, Чонгук станет удовлетворён. Материал снят, осталось придержать — и больше Человек-Пятница не будет целовать Юнги, ласкать кожу того, точно наждачный лист, принимать в себя, нечаянно биться головой о спинку кровати. По крайней мере, так считает сам Юнги.       Ведь сейчас он уверен в том, что завтра скажет не «утро, Чонгу», намеренно отрубая «к» от имени того, а «пошёл вон!»       Юнги напоминает ужасный плод в чреве матери, который мог появиться на свет, только разорвав само чрево. Он медленно крутит пистолет в руке, снимает и ставит предохранитель, спускает магазин и рассматривает патроны: «Сосчитай их. Четыре. Сосчитай ещё раз. Всё ещё четыре. Я не пьян. Не пьян».       Пора возвращаться к Чонгуку, думает Юнги, и послушать, как кричит Юнбём, наблюдать за паркующей машиной «Скорой помощи», пересматривать фильм и целовать Человека-Пятницу, зажав в своей груди так, чтобы тот действительно почувствовал любовь и снова признался в ней Юнги.       Вот, тот сливает воду, опуская оставшиеся кубики льда на дно, хватает пистолет, пачку сигарет и зажигалку, оставив в ванной бутылку и стакан. Чонгук встречает его с удивительно горящими глазами, держа гитару в руках.       Юнги замечает в корзине завязанный презерватив, вскрытую упаковку от него, бутылку шампанского и сценарий с жирно написанным маркером названием «CHOPPER». Юнги скидывает с бёдер полотенце и лениво надевает нижнее бельё, рассматривая лист сценария с частыми зачёркиваниями и переносами строк и слов.       — Мелкий, а чего выбросил? Оставил бы для себя, — вдруг полушёпотом спрашивает Юнги и забрасывает мокрое полотенце на дверь в ванную.       — Зачем? Любоваться, как грамотами за олимпиады в школе? — бросает Чонгук и дёргает струны, съезжая с лада на лад.       — Ну ничего себе, так ты олимпиадник, — внезапно искренно удивляется Юнги, берёт из корзины сценарий и снова перечитывает, рассматривая первоначальный и второй варианты под приглушённым желтоватым светом. — И куда пойдёшь?       — Похоже, на кинематографа, хотя хотел в полицию.       — Меня сдать, — прерывает Чонгука Юнги и ненароком прижимается коленом к его ноге, — и всех парней внизу.       — Но если я сдам вас всех, меня самого никто больше не найдёт.       — Т-с, правда, блять, — посмеивается Юнги, медленно и внимательно читая сцену с поцелуем.       Вряд ли вышло настолько хорошо, как хотел Чонгук, возможно, даже наигранно и легкомысленно, заявляет он.       — Чонгу, ты здесь и так белая ворона, — вдруг с оборванным вздохом признаётся Юнги, наощупь выискивая руку Человека-Пятницы, — один трезвый, а идёшь учиться — это и есть гордость. Грабежи, изнасилования, тачки, бренды — для отчаянных. Вот как думаешь, пацаны внизу, торгующие метом за гроши, будут жрать или носить лакс на пиджаке, цепи, каблуки, костюмы?       — Похоже, одежду, — отвечает Чонгук, сталкиваясь с виноватым взглядом Юнги.       — Они кричат: «Братик, да расслабься, прими и кайфуй», — продолжает Юнги, ощущая, что голос начинает его подводить. — Покупают тачки в кредит, — «Хёндэ», «Ниссан», «Тойота», «Шевроле», «Фольксваген», — сталкиваются, разбивают машины и душат друг друга. Они не знают и не догадываются, ебать, что можно жить по-другому. Но если они не будут получать деньги — не буду получать и я, а сбегу — найдут и заколотят до смерти. Ведь я, по их мнению, вот так же сдам все дела, договоры, поставки.       Кажется, будто Юнги вот-вот начнёт реветь, сгребая слова в поток, и его уже трясёт, когда Чонгук откладывает гитару и обхватывает чужие плечи. Юнги чувствует отвращение к себе, хватается обеими руками за голову и сильно наклоняется к ногам. Вот, его словно тащит на дно, но Чонгук всё равно прижимается к его голой и холодной спине, убирая стекающие вниз капли воды с затылка.       Больше это похоже на тонущий корабль: как наяву Юнги видит пену, поднимающуюся по палубе, воду, лениво облизывающую реечный руль, и тихий плеск бурунов. Юнги буквально испугался своей жизни, отражения в зеркале в ванной и собственной тени, цепляющейся к нему.       Вот, он вновь хочет вернуться в Тэгу и, рыдая на коленях матери, низко преклонив голову, к самому полу, вымаливать прощения. Снова встретить ласку матери, её руки, небольшое тело и любовь, умоляя, чтобы она родила его обратно.       — Перебрал я, да, Чонгу? — закусывая кожу на руке, мычит Юнги. — Реву, понимаешь, — наконец говорит он внятно, — на твоих коленях, а ты всё так же чист и невинен.       — Да что ты такое говоришь?       — Шёл бы в полицию, стал бы солдатом родины, подружка, дитё и все дела, — словно и не слушая Чонгука, судорожно проговаривает Юнги, — и никаких парней внизу, никакого фильма, сценария, никаких чувств.       Вдруг он отталкивает от себя Человека-Пятницу и хватает пистолет, омертвело отходя от Чонгука на метр с направленным на него дулом.       — Абсолютно нормальный ребёнок, мать твою, — и видя замешательство в лице Чонгука, Юнги снимает предохранитель и вытирает неуместные слёзы. — Ты не должен знать всё, что здесь происходит, должен оставаться чистым, Чонгу.       — Юнги, успокойся, — явно дрожащим и наигранно ласковым голосом просит Человек-Пятница, рефлекторно, как видел из фильмов, поднимает руки и падает на колени. — Сядь, давай поговорим. Я принесу тебе воды, Юн-и, пожалуйста!       — Так что нахуй Человека-Пятницу! — кричит что есть мочи тот и резко спускает крючок.       Казалось, затвор не должен был срабатывать, а вовсе заесть, но пуля, отделённая от гильзы, выскальзывает с должной скоростью и точно в цель, раня Чонгука в середину груди. Раздаётся удар выстрела, такой громкий, что отдаёт звоном в ушах Юнги и, должно быть, был слышен на улице.       Чонгук, пребывая ещё в сознании, судорожно закрывает ладонью ранение и падает боком на постель, подогнув под себя ноги. Он, хватаясь за одеяло дрожащими пальцами, издаёт страшный хрип, когда в голову попадает вторая пуля.       И, вот, когда Чонгук роняет голову на кровать, марая её ярко-красной кровью хаотичными всплесками, в дверь номера настойчиво стучат:       — Э-э, Юнги, ты там подох? — с силой колотит парень из «Winter Hill» и наваливается на дверь всем телом. — Чё за хуйня? Мать твою, да ты убил, что ли, кого-то? — и начинает уродливо и с западающим хрипом ржать, дёргая ручку.       Юнги не чувствует ничего, помимо истерии, садится на корточки перед Чонгуком и слёзно просит прощения, сухо целуя чужие губы. Он нервно обещает сделать Человека-Пятницу счастливым и лицом искусства, размазывая кровь на лице и теле того, без конца смотрит в глаза с прикрытыми веками и признаётся в нежной и трепетной любви.       Юнги с грохотом падает на колени и прижимает к себе мёртвое тело, пока в номер выламывают дверь, но Чонгук всё никак не соглашается стать предметом искусства и, обессиленный, погружается в мягкую грязь.