Нон Грата

      На самом деле, замечает Чонгук, Юнги ничем не отличается от «других» людей: так же немного беден, возвышает какой-либо аспект или идею для себя (сейчас музыка и свобода слова — единственное, что у него есть), обездоленный и рвётся к лучшей жизни, хоть его и бросает из стороны в сторону. Юнги стоит за своё имя и слово и готов умереть за честь и гордость. В самом деле, разве ему есть что терять? Кто он таков и чем отличается от «других», чужих для гетто людей, чтобы не быть убитым?       Для фильма лицо Юнги и есть гетто, равно как парадокс Человека-Пятницы и Чонгука, отвечающих на один вопрос по-разному. Но если для того характерно разбитие мозга на две плоскости, для Юнги — слитие «Agust D» и гетто в один стержень. Иначе говоря, Юнги, как полагает Чонгук, — и есть основание гетто в фильме.       Человек-Пятница подмечает, что Юнги тот, кто ничего не делает ради возводимой им вечности абсурда и хаоса, хоть и не отрицает её, а пускает на самотёк.       Человек-Пятница видит людей, которые умирают за идеи или иллюзии, придавшие смысл их жизни, и приписывает к ним Юнги, не видя никаких причин в личности того судить обратное. Юнги любит правду, хватается за неё с того момента, как сбежал из дома подростком, переосмысливает её и видит: «Я был ужасно глуп, просто невозможно» — говорит он Чонгуку и просит принимать любую правду чистой и «голой», какой бы она ни была.       «Такое ебалово, — толкует Юнги, — лучше учиться. Так что крой жизнь по своим размерам — не так, как сделал я».       Всё получается как-то грустно, замечает Чонгук, собирая все фразы, когда-либо произнесённые Юнги. Собственно, разве могло быть по-другому? Но если Юнги обещает свободу, что кажется Чонгуку нечто грустным, — тот всё же завяжет глаза и пойдёт за ним, равно как и мотылёк летит на свет. Дурацкое сравнение, оговаривается Человек-Пятница, правда плохое.       Снять фильм об «Agust D» — значит, дать Юнги ещё одно имя и погрузить в неудачные сравнения сплошь до головы, не замечая, как тот каждый раз хватается за «Winter Hill» и намеренно херово играет заглавный трек группы, лишь бы средний процент не цеплялся за него.       Вообще Юнги сам бы хотел стать средним процентом или, по крайней мере, Чонгуком, но надежда на другую жизнь, которую нужно «заслужить», — это жульничество. Во всяком случае, так считает Юнги, рассматривая себя семнадцатилетним несмышлёным слепцом. Для него желать «другую», чужую жизнь — признать слабость и неспособность жить ради идеи, возвышающей его, — идеал смысла его жизни.       Но стоимость идеи Юнги не превышает и пяти долларов: покурить, походить, поговорить с «братками» из студии, высмеять парней из «GENESIS», дрочить в загаженных комнатах, чувствуя поддевающее бёдра и затылок возбуждение, надеяться на иную, чужую жизнь, и на то, чтобы Чонгук продолжал его любить. Иначе всё пойдёт по наклонной — и никакого «Юнги» не будет.       «Конец света», рассчитанный на период старшей школы, вдруг отзывается в нём призрачной ноющей болью: Чонгук для него становится ангелом среди пьяных и гогочущих людей в набитом зале гостиницы, сокровенным и чистым — намного чище, чем Юнги.       Так, тот, пьяный и дурно пахнущий табаком и потом, указывает пальцем на бритоголового парня из «GENESIS», с год назад вышедшего из тюрьмы Хэйлунцзян, и пускает бутылку пива на барабаны, чтобы бритоголовый оказался облит, а пиво плескалось по сцене.       Бритоголовый парень, постоянно носящий деревянные бусы, однажды назвал гитару Юнги настоящей женщиной, чьи струны нужно прочувствовать не только пальцами, но и сердцем; «Yamaha», по его словам, — нежная и трепетная девица, не знающая боли и не слышащая болезненных стонов. Бритоголовый, жадно рассматривая лакированную чёрную деку, только что натянутые новые струны с болтающимися из стороны в сторону остатками у грифа, указывает, что Юнги совершенно не замечает, как бедная любит.       Он резко критикует «нераскрытый» жалобный звук, похожий на рокот истребителя, и просит быть мягче, нежнее с гитарой и музыкой, над которой «Agust D» издевается, втаптывая в пыль и грязь.       Юнги пихает бритоголового в плечо, приговаривая, что он тому никакой не брат, намеренно хватает «Yamaha» за деревянную шею, называя гитару милой и гордой, и спрашивает: «Может, снять презерватив сегодня?»       — Чонгук, братки такое любят, — но даже если Юнги пьян, говорит он по-прежнему внятно, — я надеюсь, ты никогда этого не поймёшь. Давай я провожу тебя до номера, Чонгук? — настойчиво предлагает он, притягивая к себе за шею. — Или ты хочешь посмотреть, как Юнбём обмочит штаны, Чонгук?       Жесток и криклив, думает Человек-Пятница о Юнги, лишь больше прижимаясь к тому, несмотря на неприятный запах. В один момент слышно, как Юнги неестественно хрипит, проглатывая окончания предложений, и в конце концов замолкает.       Чонгук, рассматривая записанную на камеру сцену под номером один, видит его белым пятном, резко появляющимся с оглушающим и истошным криком, и нечто противоестественным в природе человека. Человек-Пятница переосмысливает эту сцену и торопливо анализирует, насколько она может быть оригинальна, меняет акты местами и решает, оставлять ли сцену с поцелуем.       Встаёт дилемма: недостаточно лишь фраз, обрывков жизни, звука, крупного плана и сигарет — нужны настоящие, подлинные эмоции, чтобы зритель чувствовал всё то же самое, погружался в процесс просмотра и задавался вопросом — а мог ли я стать «Agust D»?       — Ну чего ты? — мямлит Юнги, и Человек-Пятница вдруг оговаривается, мол, помимо отвращения, «Agust D» не может вызвать иных и, наоборот, более сильных положительных эмоций.       — Пойдём, — всё же отзывается Чонгук, — я снял нужный материал.       — Сколько секунд? Порадуй меня, Чонгук.       — Сотка будет, надеюсь, — ковыряя наклейку «Loota» на камере, тот следует за Юнги вдоль холла гостиницы, огибает лобби-бар и входит в коридор за дверью персонала. — Придётся подрезать, чтобы поддержать чёрный экран. Там будет заставка — «Agust D».       — Ничего себе, — не особо заинтересованно бросает Юнги, так, что отзывается эхом вдоль узко расположенных стен.       Если в зале гостиницы сочетание заключается в тёмных коричневых оттенках, мраморе и жёлто-золотистом свете, не обращая внимание на брошенное на пол множество проводов усилителей, в коридоре персонала — строгий серый цвет с белой плиткой. Помимо эха, страшных хлопков тяжёлых дверей, слышен скрежет подошвы о пол.       Сейчас целью Чонгука становится некая обязанность воспользоваться свободой и наконец поцеловать Юнги, ведь тот вряд ли что-то запомнит и так же едва будет против. Человек-Пятница отпускает всё на самотёк, совсем не заботясь ни о последствиях, ни о желаниях Юнги — лишь позволяет быть чувству необходимости и представляет прикосновение чужих губ.       И, вот, когда они подходят к комнате, Чонгук оступается и переосмысливает. Сейчас — самое время устрашиться собственными намерениями и передумать, но Чонгук позволяет идти на поводу и неловко притрагивается одними кончиками пальцев к челюсти Юнги.       — Чего? — мгновенно выплёвывает тот, глупо улыбаясь и ожидая какой-нибудь шутки или розыгрыша.       Чонгуку кажется, что ещё никогда ему не было так страшно. Камеру он держит в свободной руке, опущенной вниз вдоль ног, и как бы убирает за спину, другой рукой медленно и совсем боязливо приближая чужое лицо.       И всё же под мягким, белым электрическим светом лицо, ресницы и кожа Юнги выглядят красивыми и будто наполненными порозовевшей водой. Если Юнги обещает свободу — Чонгук доверится ему, неаккуратно целуя обветренные и тонкие губы, — так и должна звучать философия сцены с поцелуем. Тогда Человек-Пятница чувствует давящий на виски трепет, прикрыв веки, и наблюдает, как хмурится лицо Юнги, но тот ни отталкивает, ни прекращает поцелуй.       Должно быть, он так же отпустил реальность по потоку, не ощущая ничего странного или страшного. Во всяком случае, так хочет думать Чонгук, обхватив нижнюю губу Юнги, хочет думать, что для того эта сцена не выходит «за рамки» и не устрашает своей идеей.       Но всё же, с одной стороны, — это чертовски приятно, с другой — до усрачки страшно, замечает Человек-Пятница, зависая посреди этих плоскостей. Как в мутных водах: не тонет, но и не плывёт. Однако, стоит ему закричать — и реальность лопнет.       — А я думал, что больше не интересен тебе, — своенравно и беспечно оправдывается Юнги, вовсе не ощущая ничего, что могло бы заставить его пойти на этот дурацкий жест.       Возможно, Юнги, как и с гитарой, совсем не замечает, как бедный любит. Издевается и втаптывает в пыль и грязь, жадно обещая свободу, чтобы Чонгука, вполне возможно, нашли пьяного, голого, с выбитыми ногами и пеной изо рта, лежащим в собственной крови, сперме и рвоте. Чтобы Чонгук умолял остановиться и клялся быть исправным, хорошим мальчиком, никогда не водиться с ребятами старше его.       Если Юнги ненавидит смерть, он без задней мысли отдаст её Человеку-Пятнице, приделает крылья, укажет на свет, как мотыльку, схватит за руку и выбьет колено. Ведь помимо девственности, Чонгук может предложить Юнги лишь разбитые губу и бровь в знак того, что он знает, что такое боль.       Близкий по существу к Юнги — Чонгук боится открыть глаза и предположить что-либо делать дальше, потому что самое страшное, как он предполагает, уже позади.       — Впустишь к себе? — украдкой спрашивает Юнги, нелепо улыбаясь и всё ещё чувствуя призрачный след губ Чонгука. — Покурить и погреться.       — Хён, — прерывает его Человек-Пятница, рукой, ранее держащейся за челюсть Юнги, наощупь вытаскивая карту номера и прикладывая её к блоку на ручке двери, после чего тот глухо щёлкает и загорается зелёной полосой, — заваливайся.       — А ты сам, Чонгук, — Юнги по привычке шарит по карманам и выуживает из заднего кармана помятую пачку с полуоторванной серебристой полоской от плёнки, — курил когда-нибудь? Хотя бы одну сигарету.       Он широким полуразваливающимся шагом проходит в номер и захлопывает за собой дверь, облекая комнату в заново рождённую темноту.       — Фу, блять, весь день на ногах, — бросает Юнги, присев на заправленную белую постель и подогнув колено.       — Ни одну не курил по-настоящему, — отзывается Человек-Пятница, наблюдая, как Юнги дрожащими руками чиркает колёсико пластмассовой зажигалки и прикуривает. — Не умею курить в себя. Тренер говорит, у меня здоровые лёгкие, около шести литров, и их лучше не портить.       — А-а-а, у меня, наоборот, в школе был парень — обегал всю сопку, на которую нас отправляли на атлетике, меньше пятнадцати минут, а дымил будь здоров, — Юнги, неприятно чувствуя, как прижёг язык, подзывает к себе Чонгука загнутыми пальцами обращённой к потолку ладони. — Газ в зажигалке кончается, никак новую купить не могу: то забываю, то времени нет.       — Время? Разве у тебя его не полно?       — Т-с, мелкий, — оступается Юнги и хрипло посмеивается.       — Хён, откуда у парней внизу деньги на жрачку, пиво, алкоголь и сигареты? — вдруг задаёт Человек-Пятница, после чего Юнги обхватывает его плечи и обнимает как бы со спины, укладываясь на изголовье кровати и проложив между головой и спинкой постели свободную руку.       — У них свои дела, — отзывается он полушёпотом, медленно целуя Чонгука в висок, — честно, я и сам не знаю. Говорят, музыка приносит им большие деньги, но в студии до рассвета сижу только я, а обезболивающее мы жрём вместе. Вообще, — Юнги затягивается и выпускает дым в сторону сквозь щели зубов, — говорят, мол, искусство — удел сытых. А художник, ну, музыкант должен быть голодным.       — Подыхать ради искусства?       — Такие люди, Чонгук, — тот кладёт руки на живот и смотрит куда-то в стену сквозь ноги. — Хотя, знаешь, искусство любят и уважают больше, чем науку. Не любят правду, не хотят разочаровываться в своих убеждениях.       Юнги лениво крутит сигарету между пальцами, дымя по-прежнему в сторону, другой рукой редко поглаживает голову Человека-Пятницы и чувствует ту нежность, которую он не знал долгое время. Юнги думает, что раньше он мог любить по-настоящему, а возможно, ему ещё предстоит научиться любить искренно и трепетно.       — Никто из них не станет подыхать за правду, — продолжает Юнги, — так, Галилей отрёкся от научной истины, как только над его жизнью нависла угроза. За фразу «А она вертится! Вертится!» старика хотели зажарить на костре. И сейчас посмотри — человека, кричащего «Она вертится! Вертится!», бьют ногами и палками и подстреливают набегу.       — А ты, Юнги, сгорел бы на костре? — ненароком спрашивает Чонгук, и Юнги вдруг замирает, смотря на свои пальцы, выпускает излишки табака и зарывается носом в чужие волосы.       — Что мне остаётся? Сгорел бы, чтобы люди знали правду, — шёпотом озвучивает он, — но люди не любят, не принимают истину. И в чём смысл того, чтобы меня зажарить?       В голове Юнги всплывает давняя цитата: «Искусство дано нам, чтобы мы не умерли от истины»*, поэтому ему упрямо кажется, будто что-то с ним не так и он мыслит неправильно. Называет себя психопатом, растлевающим несовершеннолетних, и вновь целует Чонгука в голову — ангела, чьи приделанные самим Юнги крылья втаптывает в пыль и грязь. Словно повторяется чей-то кошмар (возможно, родителей Юнги) — были любовь и рождение, забота и некий храм защиты, но всю эту красоту в один момент выбили из руки — в одночасье, так, что уже поздно искать виноватых. *Фридрих Ницше       Они молчат продолжительное время, так, что Чонгук начинает засыпать, погружаясь в неясные фантазии. Вот, он оказывается на безумной высоте, наблюдает, как вращается «она»; вмиг погружается под землю, слышит стократно усиленный удар грома — так сталкиваются плиты; попадает на сцену с ужаснейшей болью в ушах. Чонгук представляет жизнь Юнги, переживает какие-то ужасы, ставшие для «Agust D» обыденностью, и переосмысливает ощущения, заикаясь в собственных мыслях:       «Я н-надеюсь, он-н поймёт, если я ус-усну у него на груди, — вдруг проскальзывает в голове Чонгука, — да ч-чёрт возьми, даже если я нач-чну говорить внят-тно, мой язык всё р-равно начнё-от заплетаться».       Какое число идёт после семисот пятидесяти трёх? Должно быть, двести семнадцать, думает Человек-Пятница и получает по мозгам.       «Спит как убитый», — роняет «кто-то», совсем не обращая внимание на Чонгука только потому, что тот притворяется спящим.       — Чонгук, — полугромко зовёт Юнги, надеясь на то, что тот уснул, действительно уснул на его груди — теле Юнги и ничьём больше.       Уже через десять минут Юнги возвращается с бутылкой Просекко и, сидя на постели и подогнув колено, выпивает половину, рассматривая лицо Чонгука, поддёрнутую верхнюю губу и высокие скулы. Будоражащее ощущение, словно весь день Юнги катается на американских горках, прошибает его насквозь. «Обалденно красивый парень», — думает он и, как зачарованный, пересчитывает аккуратные родинки на лице Чонгука. Спрашивается: что же тот с ним делает?       Юнги старается найти объяснение, но закрывая глаза, хватается изо всех сил, чтобы снова видеть Чонгука таким, какой тот есть сейчас — беззаботный и беспомощный, только выглянувший из-за портьеры ночного кабаре ангел.       Как и ситуация со смертью за правду, Юнги видит какие бы то ни было отношения с Чонгуком страшно бессмысленными и ужасающими. Как на войне — либо гибнут, либо выживают, так и с абсурдом этих отношений — либо Юнги не принимает их, либо облекает в плоть. Ведь посматривая на дружков Человека-Пятницы, Юнги ни за что не хотел бы, чтобы Чонгук так же убивал себя в знак протеста и непокорности.       Так что же лучше: умереть за правду или в знак непокорности? Впрочем, вряд ли это разные вещи, заключает Юнги.       Неспешно поглаживая по волосам Чонгука, лежащего рядом с ногами Юнги, тот заглатывает Просекко вместе с головной болью и ложится на подушку спиной.       Пахнет, замечает он, потом, алкоголем, табаком и дезодорантом Чонгука — так душно, что становится невыносимо. Но чтобы не будить Человека-Пятницу, Юнги продолжает гладить чужую голову, чувствуя некий трепет, всё так же беззаботно верит, в стену лбом, в правду и готов сгореть за неё на костре. Верит и молится за истину глубоко в глотку, по гланды, насквозь.       Похоже, это участь Юнги — быть постоянно пьяным, ласкать старшеклассника и слепо верить, каждый раз возвращаясь к мысли о той жизни, от которой он отказался в выпускном классе, сразу после аттестата. Но если Чонгуку с ним хорошо и комфортно, он согласен взять свободу и смерть — Юнги отдаст всё, чтобы быть любимым.