Подавление инстинктов

      Он не успеет. Не успеет убить её прежде, чем ею воспользуются, как очередной сукой.              Надо было оставить метку на идеально розовой, нежной коже… нет. Саске трясет головой, зажмуриваясь, и резко ускоряется, где-то в глубине души всё же зная, что застанет Сакуру оттраханной во все мыслимые и немыслимые щели.              Харуно такая… такая обезоруживающая. Наглая девчонка — ну и чего она постоянно лезет туда, куда её не просят? Саске раздраженно цыкает, вспоминая, как метался по неудобному, жесткому футону этой ночью. И прошлой тоже. И позапрошлой…              С Сакурой он ощущает себя беспомощным. Уязвимым. Отчаянно пытается заткнуть сумасшедший голос в собственной голове. Чувствует угрозу — неявную, несерьезную. На первый взгляд. Если же присмотреться, становится совершенно ясно, что она застревает неотвратимым комком в сорванном, содранном горле.              Харуно Сакура смеётся ему в лицо, а её розовые пряди щекочут его раскрасневшиеся от недвусмысленных действий щеки. Саске никогда никому не признается, что его бросало в жар от одних только невесомых, аккуратно-бережных прикосновений.              Даже Итачи. Даже ей.              Сакура раздражает его — в этом и только в этом он с ней всегда честен. Но раздражает его вовсе не Харуно, а её манера поведения.              Почему она липнет к нему на людях, а чуть стоит им остаться наедине, так шугается каждого шороха? Она настолько… настолько сильно его боится?              А может, была бы её воля, Сакура вообще не приходила бы в условленное время? Не целовала бы его исстрадавшиеся по ласке губы, не обнимала бы так, будто от него зависит сейчас вся её жизнь… Может, инстинкты просто довлели над ней, и Сакура забывала о собственных чувствах? Чувствах, которых не было бы, не будь они жадными до ласк омегой и альфой.              Саске хотел уничтожить весь этот бесчувственный, циничный мир. Ради нее?..              Конечно, нет. Сакура оставалась лишь бездарной омежкой, которая всецело отдалась ему по зову своего наивного розового сердечка. А он не был против: какой здоровый альфа откажется от стелющейся под ним влюбленной девки?              Он желал уничтожить мир ради себя самого — чтобы не испытывать больше этих страданий, не чувствовать, как в груди кто-то насмешливо проворачивает ножом, заставляя истекать кровью и… спермой. Природа вдоволь посмеялась над его жалкими попытками воспротивиться собственным инстинктам.              Саске слишком четко и ясно помнил, как сорвался в первый раз. Сакура тогда и не подозревала о черноте, что творилась в его ополоумевшем бешеном сердце. Оно билось, скакало, вырывалось из клетки-груди, и Саске швырял проклятьями, чувствуя, что долго ему не продержаться, а потом швырял и саму Харуно на порядком истрепанный диван, наваливаясь сверху.              Она не сопротивлялась — совсем. Только призывно раздвинула ноги как можно шире, открывая, показывая ему сочащееся смазкой лоно. Она так развратно предлагала ему себя… Он просто не смог. Не смог отказаться.              Проклиная тот день и тот час, Саске сбегал из Конохи, следуя за слугами Орочимару. Или кем они ему приходились? Материалом для экспериментов?              Саске знал: он не позволит собой рулить. И если змеиный саннин это понял и принял, то Харуно Сакура, очевидно, нет: она по-прежнему искала с ним встречи, каждый раз изводя до состояния, близкого к эпилептическому припадку.              В конце концов, он сдался. И теперь уже он, Учиха Саске, ждал новой встречи. Ждал приветственных поцелуев, плавно переходящих в откровенное сосание его члена, с искренним любопытством и нетерпением дожидался еще не изведанных чувственных ласк.              В какой-то момент Сакура перестала приходить. Натрахалась? Саске не знал, что и думать. В итоге справился с возбуждением, накатившим очередной одинокой ночью, самостоятельно.              Дрочка сработала как нельзя лучше. И чего он сразу не додумался до этого варианта? Зависеть от хотелок Харуно Сакуры — худшее, что только могло с ним случиться.              Саске терпеть не мог терять пресловутый контроль. А уж над собственными чувствами, затмившими рассудок, и подавно. Он каждую гребанную ночь просыпался в холодном поту, пробирающем до самых кончиков пальцев. Издерганный, нервный, Учиха был больше похож на забитого омегу, чем на внушающего страх и ужас нукенина.              «Не уходи!.. Я закричу! Саске…» — он тогда так легко вырубил её, положив на скамейку. Сакура казалась такой хрупкой, такой… разбитой. Она плакала.              Сакура была его слабостью. Наверное, единственным слабым местом в его закрытой со всех сторон ракушке. Но Саске не намерен был открывать ей и сердце.              Убить! Уничтожить, изувечить, забыть. Да, забыть: он не собирался подчиняться воле природы, а уж несгибаемой воле Харуно Сакуры — в первую очередь.              «Я люблю тебя, Саске…» — и тут же умоляюще-жалкое:              «Саске-кун, не надо, я не могу! Саске-кун…»              Не можешь? Не можешь, Сакура? А валяться в ногах, упрашивая на очередной безудержный секс, ты еще в состоянии?! Так на, подавись своими желаниями!              Конечно, Саске тянуло к ней. Тянуло так, что он бы лучше перерезал соединяющую их обоих нить, перерезал бы нежное девичье горло, только бы больше не видеть закатившихся от удовольствия темно-зеленых глаз.              Природа брала свое: Саске трепыхался в клейких сетях паутины истерзанной бабочкой, рычал зверем, силясь вырваться из чахлой клетки, куда он сам себя однажды и загнал. Сакура звала его — каждую ночь. Каждый час, и Саске содрогался в беззвучных конвульсиях, метался по футону, рвя и кусая несчастную твердую подушку не зубами — клыками. Пялясь в потолок безжизненно-тусклым взглядом, Саске презирал самого себя и свою неспособность разорвать прочно связанные узы. Они попросту сомкнулись удавкой на его шее, не позволив игнорировать зов.              Он крепился месяц. Три недели и ничтожных тринадцать дней, если быть точным, потому что этой ночью Саске мучительно медленно умирал, сжавшись в жалкий комок на извалянных в агонии простынях. Как побитая собака. Как оторванный от груди матери шестимесячный ребенок, еще рвущийся к полным молока соскам.              Он просто не выдержал. Это ведь не его вина, правда? Он не виноват, нет. Он контролирует ситуацию. Он в состоянии её контролировать — поэтому и рванул в погоню. Сакура в опасности — он чувствовал её патологический страх, чувствовал её беспомощность и… желание? Да, он был прав: эта розовая сучка ни черта не понимает, что творит. Не он, Саске, так другие альфы? Она там совсем с ума сошла?              «Ты умрешь, если не воспользуешься мной снова. И снова…» — Харуно Сакура раздражала этой своей невинно-лживой улыбкой. Она нисколько не сомневалась в том, что он всё равно приползет к ней. Когда-нибудь.              В какой-то момент ревность просто полностью поглотила его, изуродовав и без того черную, исстрадавшуюся душу. В очередном приступе бешенства Саске даже думал оставить на девственно-чистой коже свою метку, но это сумасшествие быстро прошло.              Он не собирался укреплять их извращенное видение любви какими-то знаками, понятными только им двоим. Не собирался, нет. А Сакура насмешливо двигала розовыми бровями, видя его непокорность. Она-то уже давно подчинилась искрометной феерии своих горячих, обжигающих их обоих, чувств.              Если он оставит на этой коже, забитой его же укусами-поцелуями, свою метку, то будто признается ей в своем поражении. Подавить животные инстинкты оказалось сложнее, чем он представлял…              Да лучше Саске будет из первых уст узнавать обо всех её ухажерах-ёбырях, чем Сакура наконец поймет, что у него есть чувства. Чувства к ней. Пусть уж ненавидит его, презирает это фальшивое безразличие.                     Он не успел — это было ожидаемо. Но в груди всё равно больно кольнуло, засвербило, заставляя броситься, подобно раненному зверю, на трех дородных альф. Соперников.              Они оказались серьезны в своих мерзких намерениях: на Сакуру было страшно смотреть. Сердце скакнуло на новый рубеж и — замерло на месте. Саске почти задохнулся — еще бы чуть-чуть, и уже не Харуно, а он валялся бы на этой земле, грязный и… мертвый.              Но Сакура не могла умереть! Не могла — она обещала.              Что стоят её обещания по сравнению с этим довольным влажным лицом? Её губы в крови, её грудь в крови, соски — твердые, набухшие, соблазнительно выпирающие — истерзаны, изнасилованы настырными пальцами чужаков.              Харуно Сакура — его Сакура! — отдалась этим животным, не способным держать себя в руках. О, они держали в руках кое-что другое, наверняка наслаждаясь чарующим запахом восхитительных розовых волос.              Что ж, теперь настал его черед держать их за горло, давить до вылупившихся, вылезших из орбиты мелких глазенок, давить их всех, бить, резать кровавыми всполохами Шарингана. О, Саске умеет получать удовольствие поболее многих.              Скучно: кажущиеся довольно грозной силой, альфы, съежившись, просто молча, стуча зубищами, наблюдали, как он со всем презрением, на которое только был способен, отпинывал каждого по очереди, а потом, решив-таки хоть немного повеселиться, собственными руками придушил этих уродов.              Уродов? Видимо, он еще хуже, раз даже не испытывает сожаления.              Но ему, в общем-то, плевать. Эти олухи поимели его женщину, и уже за одно это, за один только похабный взгляд в её сторону Саске готов был сдирать с них кожу живьем.              — У тебя руки испачкались… Саске-кун, — хорошее приветствие, Сакура.              «Ты умрешь последней».              Спутавшиеся волосы, грязновато-розовый цвет… Саске и сам хочет сдохнуть: Сакура слишком, слишком красива даже в таком откровенно бесстыдном виде.              Он бы предпочел милую, добрую, немного наивную Харуно. Жаль, та девочка умерла, как только он покинул Коноху. Умерла, не справившись с чувствами.              Они поглотили её.              Саске знает: единственное, что не поменялось, — взгляд. Прямой, бесхитростный… честный. Сакура ему по-прежнему доверяла.              И очень зря.              — Ничего… они будут утопать в еще большей крови, — Саске видит, как она шарахается от него, но сзади только остывающие трупы, и Сакура мечется по земле, не зная, куда спрятаться от его пронизывающего, осуждающего взгляда.              — У тебя снова течка? — ну что за глупый вопрос? От нависшей тишины его спасают только дрогнувшие пальцы одного из альф.              Живой?.. Саске удивляется и не без едкой усмешки наступает на отвратительно хрустящие под его нешуточным весом костяшки. И почему он не вывернул эти уродливые, трогавшие Сакуру пальцы сразу? Саске зло сплевывает на землю, уже зная, что будет дальше.              Она плачет. Навзрыд, с непрекращающимися всхлипами. Совсем как тогда, в детстве. Но ведь они ужечужой столько всего видели — разве её до сих пор смущает вид боли? Саске не понимает.              — Я-я не хотела… они напали со спины, протащили по земле… За-зачем ты убил их, Саске-кун?              Дура. Сакура, почему ты такая дура?! Ему так и хочется заорать ей это в лицо. Но Саске сдерживается. Почему, и сам не знает. Может, потому что не хочет видеть её полностью уничтоженной.              — Они издевались над тобой. Они надругались над тобой, Сакура! — он не может вспомнить, когда в последний раз так на кого-то кричал. Харуно просто выводит его из себя. Сейчас он успокоится и всё будет как прежде…              — Я тоже в этом участвовала! — Сакура резко поднимается с земли и, не отряхиваясь, подбегает к нему почти вплотную, тяжело дыша прямо в губы. Просто непозволительно дерзко.              — Заткнись! — он хватается за голову, за дико пульсирующие виски, умоляя себя остыть. Не раздражаться…              — Заткнись? Заткнись?! Ты не подпускаешь меня к себе ближе, отворачиваешься, когда получаешь свое, унижаешь, уходишь, снова появляешься, как ни в чем не бывало, но никогда не говоришь, что любишь… что я тебе дорога. Ты такой дурак, Учиха!              Сакура впервые называет его по фамилии — это бьет по ушам сильнее, чем все её признания и любовные клятвы в постели. Саске не видит, не замечает уже, как вцепляется в нее. В голове проносится предательская мысль о том, чтобы разорвать эту розовую дуру на части, но он вдруг понимает, что не может: лучше сразу прикончить. Наблюдать за тем, как она медленно-плавно опускается на колени, просто выше его сил, а уж хранить навсегда застекленевшие изумруды-глаза — тем более. Он не сможет. Не сможет…              — Ты не сможешь, — Сакура словно вторит его ужасным мыслям, горько и как-то мечтательно усмехаясь. Хочет смерти от его рук? Что ж, это легко устроить.              — Ты не сможешь, Саске, — в её голосе слышатся новые нотки. Разочарование. Болезненная, неприкрытая безысходность. Скука. Сакура меняется в лице, являя… себя настоящую?              Саске жаждет стереть эту гримасу с её вечно молодого, прекрасно-счастливого лица.              Счастливого ли?              «Она притворялась. Всё время…» — набатом бьет в ушах, и Саске, не дыша, обнимает, обхватывает тонкую маленькую шейку одной лишь ладонью. Утыкается в нее носом, облизывая, прикусывая, игриво оттягивая чувствительную мочку уха. Харуно пахнет сексом.              Секс пахнет Харуно.              Сакура не верит, что он может запросто её убить. Отказаться от нее — отказаться от её услуг. Нет, скорее уж подачек.              Ему не нужна такая Сакура. Не нужны её жаркие жадные поцелуи, неторопливые, сладострастные, требовательно-пылкие. Обойдется и без проникновенного шепота под ухом:              «Я приду. А ты?»              Обойдется. Забудет. Залечит выдранное с мясом сердце. Именно так разрывают томительную, порядком затянувшуюся связь. Ведь любовь не может длиться вечно, правда?..              Сакура льнет к нему, трется об уже бездыханную, утомленную чувствами грудь, и, когда жаждущие ответа губы наконец настигают его собственные, Саске вонзает в шею свои отросшие ногти. Слишком просто ломает и выворачивает её. Слишком быстро и страстно впивается зубами в кожу, не в силах остановиться. Не в силах отпустить.              Сакура умирает слишком скоро. Просто прикрывает свои влюбленные, проникающие в его душу глаза. Конечно, не навсегда. Так, на минуточку. Чтобы передохнуть.              Саске кажется, что он и сам умер. Не осталось никаких чувств — даже всепоглощающей, сводящей с ума ненависти.              Больше ему даже терять нечего. Хорошо, что он не поставил Метку, иначе разрыв связи проходил бы намного тяжелее. Но её волосы… её волосы трепыхаются на ветру, а губы так и остаются чуть приоткрытыми, будто до сих пор хотят насладиться томным поцелуем. Бесчувственно отворачиваясь от этой чудовищно жуткой картины, Саске словно слышит её тихий, шелестящий голос:              «Я не слабачка… Не слабачка, Саске-кун».              Конечно, нет. Он отчаянно мотает головой.              Конечно, нет. Сакура сильная: она так и не отказалась от своих чувств. От своей настоящей природы. Это он — слабак.