Подавление инстинктов

      Иногда Сакура думает, что все всё прекрасно понимают. Вот и недавний разговор с Цунаде-самой заставил её мучительно размышлять о собственном лицемерии.              О собственной лжи.              Они с Саске-куном встречались уже второй раз за месяц — втайне ото всех, шарахаясь каждого шороха. Кажется, она что-то говорила о контроле? Все рациональные мысли улетучились тут же, стоило ей только выйти за пределы Конохи. Новая миссия? Идеально. Конспирация — на высшем уровне: переделав домашние дела по хозяйству какой-то немощной старушонки, которая, отблагодарив за успешно выполненную миссию чаепитием, отпустила её через шесть часов, помахав на прощание, Сакура с чистой совестью отправилась в соседнюю страну, даже особо не скрываясь.              Она будто сама желала, чтобы её уже наконец поймали. Отругали, сказали бы, что так делать нельзя, так нехорошо и вообще — сиди ты, дура, дома. Не высовывайся, не страдай по этому шаринганистому ублюдку. Занимайся тем, чем обычно все омеги раз в два месяца занимаются — течкой. Удовлетворяй альф, которые находятся В деревне, а не за её пределами. Ухаживай за своими пациентами, в конце концов.              Но нет: никто не собирался отводить её за руку обратно домой. Даже Цунаде-шишо не заметила в её поведении чего-то странного, а ведь Сакура так старалась, чтобы её уже наконец раскрыли! Заговаривала о Саске, чуть ли не кошкой выгибалась, щерилась, стоило упомянуть одного небезызвестного нукенина. Однако все её воздыхания по ушедшему Учихе объяснялись окружающими довольно просто и незатейливо: «Этой девке не хватает жесткого траха».              Естественно, желающие тут же нашлись. Обычно это альфы, которых жизнь, так сказать, обделила: пусть у них и был довольно высокий уровень тестостерона, однако все их бравады регулярно игнорировались, потому что поблизости имелись более интересные кандидаты. Хатаке Какаши или Узумаки Наруто, например.              Сакуре в этом смысле с друзьями повезло: её разбитое сердце были готовы оплакивать сразу несколько ярых защитников. Она очень редко выбиралась на миссии одна, без эффектного сопровождения в лице бывшего сенсея или же вечного оптимиста Наруто, который мало того, что постоянно отходил от заранее намеченного плана, то знакомясь с подозреваемыми, то заседая в местных пивнушках, так еще и бесил её, Сакуру, своей чрезмерной заботой. Что касается Какаши-сенсея, он вообще ходил с ними на миссии лишь потому, что в это время можно было спокойно почитать извращенные романы Джирайи-самы.              Сакура часто возмущалась. Кричала на этих двух доморощенных альф, которым для счастья мало что было надо. Свобода, бесконечная невыраженная свобода — ну и развлечения в придачу. Дети, ей-богу, дети.              Но она не могла представить себя, свою жизнь без взбалмошного Наруто и рассудительного, но такого развратного Какаши-сенсея. Ночами на длительных миссиях Сакура просто и бездумно пялилась в свободно-летящее небо и — мечтала. Улыбалась, смеясь; разворачивалась в сторону сопящих товарищей — Наруто, правда, ужасно храпел — и подолгу рассматривала эти мирные, лишенные забот и неразрешенных проблем, родные лица.              Сколько Сакура себя помнила, она никогда не была одна: Наруто и Какаши, зная о том, что она лишь ничтожная, слабая омежка, с самого начала взялись её опекать. Сакура была уверена: если бы ей посмели причинить хоть какой-то вред, эти двое ненормальных, совершенно повернутых на справедливости и честности альф, вгрызутся в глотку несчастного, а потом и вовсе, чего доброго, задушат.              Когда Саске ушел, Сакура не просто не могла улыбаться — она не могла плакать. Всё вокруг буквально кричало о нем: Академия, Госпиталь, в котором он тогда так легко отринул её чувства, бросив очищенное яблоко на еще не помытый пол; солнечные, залитые светом улицы, по которым Саске так важно ходил, буквально раздуваясь от самодовольства. Сакура тогда тайно за ним подглядывала, пуская влюбленные слюни и горячо вздыхая.              Глупышка — она и не помышляла о большем.              Только позже Харуно начала понимать, что ежесекундные вздохи-ахи по её любимому Саске-куну — это не просто детские чувства. Это всё — ненавистные последствия её омежной сущности, и течка по наиболее сильному альфе — одно из них.              О, как она жаждала прикоснуться к нему, прильнуть к еще не сформировавшемуся торсу Саске-куна и целовать, целовать, целовать его всего до одурения, до мушек перед подернутыми пеленой глазами!              Где-то в глубине души, далеко-далеко внутри Сакура понимала, что так нельзя. Так не бывает! Все знакомые омеги, которых она слезно вымаливала рассказать о своей первой течке, шарахались от нее, как от больной. Стеснялись собственного тела?..              «У этой Лобастой что, совести нет? Когда она уже прекратит преследовать Саске-куна?» — говорили злобные взгляды игнорирующих её девчонок.              «Да она просто не в состоянии держать себя в руках. Вон как трясется от возбуждения, ты посмотри! Может, она уже себя там оттрахала, пока никто не видел?» — шептались по углам недозревшие омеги, которые «что-то слышали о распутной розоволосой девке».              Сакура видела, как на нее смотрели знакомые альфы. И даже незнакомые! Один раз к ней подошел хорошо одетый шиноби и предложил заплатить приличную сумму за… За что именно, её уже не интересовало: что есть мочи Сакура просто долбанула наглеца промеж ног. К счастью, альфа недооценил её, и Сакуре удалось сбежать, предварительно показав язык прыгающему на одной ноге от боли мужчине.              Верно, она слишком рано стала взрослой. На грудь это, правда, не распространялось, но само ощущение!.. Сакура пьянела, лишь издали замечая хмурого, недовольного Саске-куна. Его пессимистичный настрой действовал на нее почему-то наоборот: она даже воодушевлялась, стоило Саске цинично ответить на её очередную нелепость.              Она боготворила его — и вместе с тем отчего-то боялась. Находясь на расстоянии вытянутой руки от объекта своих фантазий, Сакура уже тогда начинала бредить: мозг плыл, растворялся в шипящей кислоте, как переключает, щелкает электрическим током сознание при взгляде в бездонные кровавые радужки Шарингана.              Саске доводил её до предоргазменного состояния — мечты о нависшем над ней Саске-куне. Самостоятельно она бы никогда не смогла дойти до пика своих самых сумасбродных фантазий.              В конце концов, Сакуре всё это глубоко осточертело. Смотреть в спину — Саске всегда был впереди нее, — отводить взгляд…              Ей просто на-до-е-ло. Ходить за Саске-куном по пятам, глядеть ему в рот, ловя каждое слово, каждый вдох-выдох, каждое мгновение случайного раздражения и отнюдь не случайной ненависти — достало. Да будь она хоть последней омегой на Земле, последней сучкой — этот учиховский сноб и тогда не посмотрит в её сторону.              Дурак — многое теряет. Примерно с такими мыслями двенадцатилетняя Сакура приняла решение ворваться в квартиру сокомандника и похитить сей ценный артефакт.              Только ничего из задуманного не исполнилось: Саске, донельзя удивленный её ночным визитом, вместо того чтобы по-хамски захлопнуть перед ней дверь, с робкой — ей же не привиделось? –улыбкой поприветствовал её тихим: «Добрый вечер, Сакура».              Видимо, он был действительно ошарашен, раз вел себя как истинный джентльмен. Как… омега?              Сакура тогда еще истерично хихикнула, впрочем, быстро подавив свой первый импульс.              — Заходи.              Подумать только: сам Учиха Саске галантно придерживает дверь, чтобы она вошла! И куда — в его квартиру! Сакура от нахлынувших эмоций даже до кухонной табуретки дойти не смогла — повалилась на коврик тут же, про себя кляня и ругая свою излишнюю эмоциональность.              — Ну и чего ты развалилась? Хочешь побыть моей собакой? — ну что за обвинения? Харуно, естественно, на них никак не отреагировала, продолжая вдыхать запах чистой, намазанной всеми «уходовыми» средствами обуви.              Однако природа, чертова природа дала о себе знать вспотевшими ладонями и загоревшимся в любовном пожаре лицом. Поджимая губы, Сакура с умилительным выражением лица неожиданно для самой себя — а уж для Саске тем более! — выдавила умоляющее:              — А можно?              Конечно, можно, Сакура. Раздевайся, Сакура. Запрокидывай голову назад, предоставляя своему альфе наилучший угол обзора. Дай ему себя. Отдай ему себя, всю, целиком, совершенно, без колебаний. Не волнуйся — он защитит, спасет, приласкает. Саске-кун — единственный, кто может пользоваться тобой, кто может бить тебя, уничтожать одним лишь словом. Он единственный, кто станет отцом твоих детей…              Течка. Опять. Снова — Сакура взвывает, протяжно скуля. Точно собака. Сучка недорезанная.              А ведь ей всего… сколько? Двенадцать? Да ей о куклах, о цветах думать надо, о букетах, заботливо расставляемых теплой рукой Ино по красивым хрустальным вазочкам. Ни о чем не думать, в конце концов!              Что делал с ней Саске… Нет, не так: что она делала с собой? И когда началось это помешательство?..              Сакура не знала. Не хотела знать — и тщательно скрывалась от самой себя за надежными баррикадами из непробиваемого спокойствия и собственных иллюзорных мечт. Она хранила в потаенных уголках стремительно ускоряющегося сердца свои воспоминания о нем.              Вот Саске вместо сборов в Академию переворачивается на другой бок, заразительно и сонно зевая, вот чуть приподнимает уголки рта, но тут же возвращается к любимому состоянию угрюмости, зло перехватывая её заинтересованный взгляд.              — Тц… ты меня вообще не слушаешь, да? — тогда, в своей квартире в час ночи, он был больше всего похож на себя настоящего. И потом, через год, тоже… И еще через год. И еще, о да-а.              Сакура помнила, как кивнула невразумительно, помнила и то, как её, уставшую и полусонную, волокли на кухню, усаживали на старенький, давно покосившийся табурет и смотрели, смотрели, смотрели… Проникновенно так, жарко-жарко.              А потом случилось непредвиденное. Непредвиденное, но безмерно, с трепетом ожидаемое — Саске просто молча ухватился ладонями за её горящее, пошедшее дурацкими смущенными пятнами лицо. Сакура ощущала его частое-частое дыхание на своей полыхающей коже и не могла избавиться от чувства неправильности происходящего.              Саске никогда не выделял её среди других омег. Ему было плевать, насколько яркие у нее волосы и широкий ли лоб. Он вообще не обращал на нее абсолютно никакого внимания.              Так почему теперь забывался, восхищенно убирая розовые пряди назад, приглаживая их почти любовно, чувственно? Почему смотрел на нее так… так?              Сакура в страхе закрывает глаза: неужели это всё из-за инстинктов, что впитались в кожу, въелись в вены, не давая и секунды подумать? Саске-кун просто не может противиться им, не может подавить, затоптать корни еще не выросшего дерева.              Не может — или не хочет?              Этот вопрос продолжает мучить её до сегодняшнего дня. Сакура перепрыгивает ненужные ветки, спеша на желанную встречу.              Саске.              Она скоро снова увидит его. Прячась ото всех, скрывая свою — уже их общую — тайну, она каждый день, каждую ночь ожидала какого-то подвоха. Вдруг — догадаются? Вдруг — …              В этот раз её не хотели отпускать вообще: Цунаде-сама подозрительно щурилась, а потом и вовсе устроила десятиминутные гляделки, в которых, естественно, и победила. К счастью, в кабинет вертлявой походкой вошел сонный и невыспавшийся Какаши-сенсей, на вопрос шишо «И ты отпустишь свою ученицу одну на задание?» ответивший, что клал он и на свою, надо заметить, бывшую ученицу, и на миссию ранга D.              Конечно, Сакура обиделась. Надула губки, но этот хитрый номер не сработал: Хатаке пребывал в своем мире и предпочитал никого в упор не замечать. Ну, не очень-то и хотелось…              1:1. Цунаде-шишо против, Какаши-сан — за. Сакура уже думала всерьез расстроиться, когда ураган-Наруто, ворвавшийся к ним аж через форточку («Как вообще влез?»), избавил всех от её приближающейся истерики:              — Бабулька Цунаде? — Наруто просто бессмертный: так нагло заявляться на чужую территорию… Да шишо его без сожалений изобьет и выкинет, словно котенка, обратно на улицу тем же путем, как этот ненормальный и забрался в её любимый кабинет.              — Сакура-ча-ан! — да она и сама его сейчас заткнет чем-нибудь! И чего он такой радостный?              «Он ВСЕГДА радостный», — хмыкает Внутренняя, и Харуно не может с этим не согласиться.              — Сакура-чан, ты только послушай! — Наруто с воодушевлением треплет её руку, повисая на её, надо сказать, слабом теле и счастливо улыбаясь. И Сакура уже хочет отодвинуться куда-нибудь назад, когда Узумаки вдруг дергает её на себя, пронзительно заглядывая в глаза, заставляя её невольно сглотнуть, отстраниться, отвести взгляд, бегающий от его — серьезного, понимающего.              Сакура давно уже повзрослела: мало что осталось от той двенадцатилетней девчонки, распугивающей весь двор одним своим широченным лбом. Мало — однако она всё равно боится. Шарахается от альф, их сумасшедшего, перебивающего всё и вся запаха, сжатых кулаков, челюсти; глаз, ошалело шарящих по её испуганному, белеющему лицу.              Наруто знает. Он знает, понимает, что она и Саске… она и Саске… Сакура зажимает округлившийся рот свободной рукой, силясь вырваться из цепких «объятий» друга. Наруто Узумаки прежде всего — альфа, а от альф нужно держаться подальше. Как можно дальше.              Только вот Харуно Сакура не может запомнить эту простую истину, каждый раз попадаясь на одну и ту же уловку. В одну и ту же ловушку — клетку, из которой она не в состоянии выбраться самостоятельно. Вот и чахнет одна. Одна…              Он знает. У Сакуры от гнетущего чувства вины внутри всё горит, глодая даже обуглившиеся кости: кто угодно, только не Наруто! Он не должен был догадаться. Не должен был чувствовать себя третьим лишним. Только не он!              Её отпускают спустя бесконечное количество времени.              — Бабулька Цунаде, пусть Сакура идет на миссию! Что она, маленькая, что ли, чтобы держать её тут начеку? — словно ничего и не произошло, Наруто разминает затекшую шею.              А разве что-то произошло? Узумаки расплывается в хитрющей улыбочке, подмигивая ей, замершей в изнеможении. Сакура еле держится, чтобы не грохнуться на пол эмоциональным мешком.              Наруто только что… помог ей? Помог им, зная об их предательстве по отношению к нему и деревне?..              — Всё будет хорошо, — Какаши-сенсей незаметно подходит к ней со спины, тепло трепля волосы на макушке. Сакура растворяется в этой заботе — без остатка, с головой окунаясь в безмятежную пушистую пену.              Сенсей и Наруто берегли её, как какую-нибудь волшебную жемчужину. Неограненный алмаз среди всей этой копоти реальности происходящего. Они старались даже не упомянать имени Саске, когда тот ушел, всячески поддерживали её — без слов, без снисхождения. Просто изо дня в день делали то же, что и неделями «до». Просто улыбались искренне, вдохновляюще.              И Сакуре в какой-то момент захотелось подарить счастье в ответ.              Она знала, что они не принимали поступок Саске. Осуждали его. Может, даже жалели. Учиха сделал выбор — а уж правильный или неправильный, это они узнают потом.              Когда она, Харуно Сакура, будет валяться на самом верху изуродованной горы его свежих трупов.              — Иди уже! — Цунаде-шишо тяжело вздыхает, яростно и понятно указывая всем троим выметаться из её кабинета. Проветривать надо.              Сакура и рада такой возможности: деревня уже настолько осточертела, что не хочется оставаться тут ни секунды дольше. Хочется только прижиматься губами к тонким холодным губам Саске-куна. Шарить пальцами по его телу, лизать, вылизывать три черных томоэ на шее. Проклятая Печать Небес… была бы её воля, Сакура бы выгрызла, содрала его кожу, лишь бы избавиться от чужого запаха на его теле.              Сакура слишком хорошо помнила их первую встречу. Саске тогда выглядел ужасно измученным: с двойными мешками под тусклыми, не выражающими ничего глазами, с разбитой, кровоточащей губой… Сакура даже не могла смотреть на него — настолько жалела.              А Учиха Саске презирал любую, даже случайно промелькнувшую в глазах-зрачках, жалость.              — Саске-кун, а можно я еще?.. постою, — в одну из их совместных ночей она умудрилась запачкать кровью всю наволочку и даже подушку, за что и была поставлена в угол. Верно, у Саске была детская травма, связанная с таким наказанием, иначе… иначе бы он не стал так жестко бить её ремнем.              Сакура ненавидела эту его жуткую сторону: стоило на мгновение расслабиться и допустить очередную ошибку, как кровавые радужки затягивали её в одно и то же место — ужасное, страшное место с её бездыханным телом, скрючившимся в последнюю секунду жизни и так и оставшимся в положении раба. А уж там она вволю кричала, долго, мучительно-страстно, воя и рыдая над мертвой собой. Слезы послушно падали вниз, в пустые глазницы покойницы, наполняя их своей печалью скорбью. Рот был разорван — Сакура ясно видела след от ножа, оставленный на стремительно леденеющей коже.              Это… сделал Саске-кун? Её Саске-кун?              Она не верила.              Сакура не верила даже тогда, когда он впивался зубами в кожу под её ухом, предварительно лаская языком чувствительные стенки ушной раковины. Вымещая на ней свою затаенную злобу.              — Я не специально! Это не я, Саске-кун! Прости, прости, умоляю, пожалуйста! — надрывалась она, зная, что всё бесполезно: Саске не слышит.              Саске не может сдержаться: он и сам варится в собственном аду, из раза в раз тщетно пытаясь выкарабкаться на свет.              — Прости, Сакура.              Она не ослышалась?              Он просит прощения?              За что, Саске?! За сущность альфы, которым ты был с самого своего рождения? Нет? Так за что же?!              А, за причиненную боль… Ничего, Саске. Это ты прости меня, Саске.              «Я такая дура».              Он поднимает её с колен одним сильным движением. Своими сильными руками. Губами захватывая её трясущийся рот, целуя самозабвенно, с сумасшедшей отдачей; целуя так, что сердце грохочет в ночи, и Сакура по-настоящему боится, что они могут разбудить соседей в этой дешевой гостинице своими чересчур откровенными стонами вперемешку с отвратительно громким хлюпаньем.              Они не управляли собой. Они не управляли друг другом. Цеплялись за жизнь, за знакомые дрожащие пальцы, переплетали их, целовали костяшки…              Была ли это любовь? Если только любовью можно назвать то чувство, поглотившее их целиком. Полностью.              «Сопротивляйся, Сакура».              Чему? Чему сопротивляться?! Судьбе? Так она уже сделала свой жирный, непререкаемый ход — убийственно четкий мат королю на поломанной шахматной доске. Только это был мат еще и слабачке-королеве, не способной ходить дальше одной-единственной клетки.              Не способной вообще ни на что — даже убивать.              За своими мыслями Сакура не замечает погони. Прямо за её уязвимой спиной — трое массивных, громадных альф, перепрыгивающих не то что ветки — деревья. Поглощенная ожиданием близкой встречи, Сакура не замечает их, не видит захлебывающихся слюной ртов. Не видит, как они вожделеют её, как протягивают к её хрупкой, светящейся среди мрачного леса фигурке свои противные, скользкие руки. Не видит ровно до того момента, пока чужое прикосновение к её коже не разрушает иллюзию этой прекрасной ночи.              Шипение, свист, хлесткая пощечина — и Сакура удирает прочь, передвигая ногами как можно скорее. Они подкашиваются, отказывая ей в самом необходимом сейчас — двух километрах до деревушки.              Она не способна даже убежать от своих преследователей. Бесполезная, тупая, действительно дура!              А они хватают её за руки. Заламывают их, залезая грязными пальцами под мокрую от страха и пота одежду. Раздевают её — скоро, рывками, утробно рыча и харкаясь.              — Да не переживай ты, сучечка! Мы ж только разочек… — гогочут, отвратно сплевывая прямо ей на лицо. Кто-то даже мнет груди, прикрывая глаза в экстазе.              Она пробовала брыкаться. Орать — а выходили только жалкие, натужные всхлипы.              — Смотри-ка, а ты, оказывается, такая влажная… — Сакура в агонии чувствует, как твердеют соски, а чей-то половой член — или их уже два? — тычется в её плотно сомкнутые ребра.              Пальцы с наверняка неподстриженными ногтями царапают мокрые стенки её влагалища, медленно, невыносимо медленно пытая и изводя. Снова и снова. Снова. Снова!              — Е-еще! Еще! — нет. Нет, это не её голос! Она не может, не может так самозабвенно и страстно отдаваться трем неизвестным мужикам! Альфам. Сексуальным, горячим, вдалбливающимся в нее по очереди альфам.              Она — омега, истекающая любовными соками. Текущая для любого, кто трахает её сейчас, в данную минуту, секунду, мгновение, ча-ас…              «Сопротивляйся, Сакура».              Нет. Нет! Она не будет. Не хочет. Не имеет сил.              Ими управляли инстинкты.