РМ 9:14 24.04.

РМ 9:14 24.04.21 Легкий стук в двери. Холодный воздух, предзнаменововавший приход скорее осени, нежели весны, заполз влажной плоскостью: сначала у самого пола, а потом, выпрямившись, пошел в полный свой немалый рост. За ним ввалился всегда безликий и непременно чужой свет уличного фонаря. Свечение этой искусственной луны перфорировало ночь, уверенно ступившую в город. Конец апреля, как никогда еще бессолнечного и холодного. В дом Рика зашел Винни Мауро, захлопнув за собой дверь. -Эй, ты здесь? — вопрошание барабанщика куда-то кануло, плюхнулось вглубь дома, словно он был вовсе пуст. Эхо так неконтролируемо и стремительно улетело, звеня о стены в таком неприятном диапазоне, что говоривший уже пожалел о том, что вообще издал какой-либо звук. -Да, я здесь. — ответил человек, едва вышедший из-за межкомнатной стены. Рука Вина потянулась к выключателю. -Нет, ради бога, не нужно. Происходящее было как минимум странным, а как максимум — тревожным. Мауро и Олсон не виделись на протяжении уже более четырех дней, не созванивались, не переписывались. Ничего. В этот недолгий отрезок времени Рикки словно умер. Даже былое присутствие его как самого факта в жизни Винченцо начало растворяться, как растворяется присутствие мертвого человека в доме. Да еще и так резко Рик исчез… -Послушай, давай позже… — ни с того ни с сего сказал Хоррор, когда они сидели у Вина в гостиной неделю назад, или около того. А затем внезапно: — Я пойду домой. В тот день Мауро был немного ошарашен внезапным уходом Ричарда, но не препятствовал тому. Все время, пока гитарист одевался, Винни сделал одну протяжную попытку выяснить, что не так, но натолкнулся на глухую стену молчания. Более давить на Рикки не хотелось, потому что выглядел тот, честно признаться, скверно: лицо приобрело слегка серый оттенок, он был темнее тучи, словно утопленник. Позвонив Хоррору в тот же вечер, тот поднял трубку, глухо сказал, что все нормально, а затем попросил не тревожить его ближайшие несколько дней. Ступор от услышанного прошел только через несколько минут после того, как Винни слушал с остекленевшими глазами гудки, оповещающие, что абонент по ту сторону бросил трубку. Придя в себя, он кое-как собрал свою ментальность в кучу, смотал в тугой узел тревогу, близкую к истерике, и с болезненной тошнотой в горле пошел заниматься своими делами. Пустая попытка отвлечь свое внимание предсказуемо оказалась истинно никчемной. К вечеру Мауро начало не на шутку колотить. Он ощутил себя какой-то психически неуравновешенной девушкой, которая предчувствует крах отношений с фанатично любимым парнем. И, что самое ужасное, Вин осознавал, что ведет себя именно так. Словно скоро будет крах отношений. И его било в ужасном, истощающем нервном приступе паники. Он хотел сорваться и поехать к Рикки немедленно, прямо среди ночь, но вовремя схватил себя за шиворот и оттащил от входной двери. Это было бы тупо, во-первых, а во-вторых, подобный опрометчивый поступок мог сделать ситуацию еще хуже, и Олсон бы замкнулся на веки-вечные. На утро же в голове барабанщика все это устаканилось. Естественно, как получилось. Ворохи мыслей резали своими углами сознание, иногда парализовали на половине какого-то действия. Но было немного легче. В конце-концов, Олсон тоже человек. Мало ли что случилось. И вот это «мало ли что» было худшей частью сей невеселой ситуации. Но делать было нечего. И вот спустя время Рик позвонил и, вложив приглашение в одно слово, попросил прийти, когда будет угодно. Голос его был холодным, нерадушным, пустым. Невидимая костлявая кисть, словно целой горстью, ухватила Мауро за ниточки нервов и так рванула их на себя, что чувство омертвения живых волокон заставило тело содрогнуться. Глухое предчувствие внутри не сулило ничего хорошего. Очевидно, этот день настал. Ричард, скорее всего, хочет поговорить о том, чтобы прекратить их отношения, продлившееся ни много ни мало более года. Вин осознавал неоспоримую фактичность этого грядущего как никогда четко. Пусть где-то до сих пор была надежда на то, что он ошибается — маленькая, слабая, едва теплеющая, но надежда — все шло к обратному. Как истинный безнадежный больной, он ухватился за эту надежду, хоть та была и тщетна. Чуйка не подвела. Катастрофа уже ожидала. Когда Мауро подъехал к крыльцу гитариста, тревога и страх неизбежного внезапно осели. Он готов был к чему угодно. Даже к тому, чего боялся больше всего — жить, зная, что Ричард больше никогда не будет с ним. И вот теперь, утопая в темноте, которую Олсон запретил нарушать, барабанщик стоял, не понимая, дышит ли вообще. В доме было холодно, пахло стужей и пустотой. Где-то отдаленно слышались нотки прессованных опилок и новой мебели, но явственней всего был плотный, сладковатый, пусть и уже очень и очень сильно выветрившийся, аромат табака с остротой. На мрак, словно песчаная буря, обрушилась повышенная зернистость. Предметы четко выступали чернотой из черноты. Странная двухмерность пространства давила своей безграничностью. Вин слегка растерялся, но все же добрался к предполагаемому местонахождению Олсона, ориентируясь по его голосу. Они на кухне. Серая матовость воздуха давила на плечи, тишина подкашивала ноги. Винченцо все стоял, борясь с собой. -Присаживайся, если хочешь. — сказал Рик, сам сев на стул. Его голос был такой же глухой, немного нервный. Внутри все скрутилось от мелкодисперсного предзнаменования боли в грудной клетке. Вин принял предложение и занял место рядом. Краем рукава Мауро чувствовал слабое тепло, идущее от тела Рикки. Его подмывало взять руку Олсона, но он не решился на это. Что-то невербальное в гитаристе запрещало это сделать. Едва различал его силуэт, Винни с трудом видел очертания лица, но будь иначе, ему, кажется, было бы во много хуже. Хотелось верить, что, включи свет, он увидел бы вполне нормальное, привычное ему лицо гитариста — теневой срез скул и темное обрамление волос, — но в то же время прекрасно осознавалось, что этого всего не суждено увидеть, ибо не такое лицо было у Рикки, он знал это. Еще несколько минут тишины, и чаша треснула. -Что случилось, Рик? — спросил барабанщик, понимая, что слова застревают у него в горле. В ответ был слышен только тяжелый вздох. — Нам нужно закончить это все. Слова, цепляясь за каждую клетку тела, дикой судорогой отозвались в грудной клетке Винченцо. Ему стало на физическом уровне плохо. Мысли спутались, все летело перед глазами в тартарары — все чувства, все время, проведенное с Олсоном, все слова, сказанные ему, все ночи, дни и утра, проведенные с ним — все к черту в гиену огненную. Мауро так жестоко ошибся в том, что попробует пережить это событие, отделавшись малой кровью, что сейчас был дополнительно сбит с толку и загнан в угол — тело начало его подводить. «-Успокойся.» — мысленно сказал он себе, чувствуя, как средь горла начало давить сопротивление, настоящая истерия. Излишняя эмоциональность всегда была камнем преткновения во всех стрессовых ситуациях. -Ты о чем? — вопрос Вина звучал неправдоподобно спокойно, но он и не пытался делать это убедительным. Хоррор и без того знает, что с ним сейчас происходит. — О нас, — пауза. — Я больше не могу так, Вин. Голос Рикки начал едва слышно дрожать. -Но я не понимаю, в чем дело? Гитарист встал, отойдя несколько дальше, и облокотился на угол столешницы. Тишина поедала кислород, становилось душно от холода, больно от мыслей, тошно от всего, что сейчас происходит. Без объяснений, без предупреждений, без ничего — вот так резко, словно пластырь. Пока Мауро неподвижно сидел, пытаясь собраться буквально по кускам, Рик стоял, чувствуя, как тяжело ему говорить, как мысли бегают в сознании в агонии, в ужасе от того, что сейчас вершится. Он не обязан обрывать эти отношения, Винни пусть и был заносчив и пристрастен ко всему, местами даже неконтролируем во гневе, моментами и нецелесообразно самоотвержен, но это не было каким-то минусом. Нет, Олсон любил его, любил осознанно и искренне. Но мысль, которая мучила последние несколько лет, сейчас обострилась до симптома патологии. Гитариста это ломало, не давало спать ночью, выбивало из колеи днем. Экзистенциальная часть бытия беспокоила его на абсолютно серьезном, даже жизненно важном уровне. Он понимал, что имеющаяся причина расставания выглядит как минимум очень глупо, словно отговорка, выдумка, легкий способ кого-то бросить, оправдывая свой поступок подобным запутанным образом. Потому Хоррор все больше и больше оттягивал озвучивание правды. -Ты же понимаешь, что я все еще сижу здесь только потому, что жду объяснений. Насильственная, издевательская жесткость звучала в голосе Мауро. Рику стало хуже от осознания, что он причиняет эту боль. Олсон ведь прекрасно знал, что Винченцо, не смотря на свою молодость и вспыльчивость, души в нем не чает. И ничего не мог сказать. Вина́ схватила за горло и заставила утопать в себе. -Так… — напряжение, словно обрыв электропередач во время грозы, наполнило углекислый газ в воздухе. Голос барабанщика внезапно изменил свою тональность. — Послушай меня, пожалуйста. Если тебя что-то не устраивало, то ты мог бы просто сказать об этом. Мы бы поговорили и решили это как-нибудь. Если же тебе просто не можется быть со мной, любовь прошла, завяли помидоры и все в том духе, то ты тоже мог бы просто сказать об этом, а не тушеваться сейчас средь темени. Последние слова давались Вину с трудом, превозмогая собственные возможности, чтобы сказать, по крайней мере, ровно. Он встал с места. Пуговицы его куртки с характерным металлическим звоном ударились о столешницу, и эхо на высокой ноте разъехалось по обе стороны кухни. Винни стоял по другую сторону стола, прямо напротив Ричарда. — И, раз уже так, то не бойся мне сказать то, что на самом деле произошло. Пользовался ли ты мной, действительно ли любил, сбился с пути ли и наскочил на меня — мне все равно. Больше, чем твое молчание, меня ничего ранить не сможет. Если ты даже не способен доверить причину, по которой бросаешь меня, то я вообще не понимаю, с кем был все это время. Трескаясь по швам, ужасное чувство неисчерпаемого страдания прострелило собой легкие Олсона. Он сам себе показался безумцем после слов Мауро. Удивление от услышанного выло где-то на заднем фоне, ведь Вин всегда имел нотку издевательства, или насмешки в голосе. У него была манера преуменьшать все. Показывать же свои чувства он просто не умел, то ли стыдясь их, то ли боясь наткнуться на невзаимность. Всегда этот режим сарказма и шутки был основной защитой барабанщика. Сам в своей натуре он был таков. Но сейчас никто не язвил, не бросался остротами. Винченцо больше не оборонялся. Он просто страдал. Еще несколько минут молчания, ладони Винни бессильно опустились вдоль туловища, он выдохнул. -Ладно, что толку?.. — и на полуразвороте возник голос Олсона. -Помнишь, был день, такой неприятный, дождь шел, а потом ни с того, ни с сего — солнце? Оно вышло именно тогда, когда мы вернулись, насквозь мокрые, домой? — бесшумно качнув головой, Вин обернулся. -Так вот, в тот день мы опять занялись сексом, прямо у тебя в ванной, когда я зашел туда, чтобы просто повесить на батарею рубашку. До меня тогда дошла одна мысль — неужели все, на чем строятся наши взаимоотношения — это секс? Неужели вся твоя и, в первую очередь, моя любовь — это просто желание удовлетворить свои физиологические потребности? Неужели вся суть и нежности, и страсти, и гнева, и заботы, и всего, чтобы я ни делал, в одном? Я вернулся домой только утром и окончательно осознал, что все сводится к тому. Что любая любовь, которую не возьми — вся она висит на одном только сексе, все глубинные мотивы сводятся к этому. Что бы я ни делал, куда бы ни шел, что бы ни говорил — все, абсолютно все во имя одного. Наша жизнь обрисовалась для меня таким ужасным кошмаром, что тебе словами не передать. Неужели нельзя любить, не желая плоти? Любить, непонятно для чего, не так, как животные, а как люди? И я, знаешь, наткнулся на стену. И ее невозможно преодолеть. Это заложено в нашей природе, в генах, в ДНК — трахаться, пока не умрем, трахаться, чтобы не умереть, чтобы оставить после себя что-то или, по крайней мере, не прожить жизнь зазря, не пролюбить кого-то просто так, без умыслов и мотивов, без попытки заглушить подсознательный страх смерти. И в этом не виноват ни ты, ни я, в этом виновата природа, которая сделала нас такими. Все это время, пока Рик говорил, Мауро стоял, словно оглушенный. Слова Олсона вертелись в голове дьявольской каруселью. Он впервые понимал то, о чем говорит Хоррор, от начала до конца. И его тоже словно обдало ужасом, который когда-то чувствовал Рикки, впервые осознав все сказанное. Корпус гитариста начало клонить вперед, словно ему на шею повесили камень. Черный силуэт сгибался, словно после удара в живот, но голос звучал без изменений интонации и интервалов пауз. Было очевидно, что он думал над этим очень долго. — Природа, проклятая природа… Мы, блять, животные, Вин, — любим, потому что трахаемся, вот и все. А я хочу любить тебя, как человек, но понимаю, что не могу, что это чувство, этот страх умереть, страх не удовлетворить свои базовые потребности меня душит, он примат всех моих эмоций и переживаний, и я не могу с этим жить, не хочу с этим жить, понимаешь?! Теперь голос Хоррора срывался. Он начал то ли задыхаться, то ли паника высасывала из его легких воздух, то ли все и сразу. Свет проезжающей мимо машины бросил немой блик фар на лицо Рикки, лишь на долю секунды осветив его. И Вин увидел, как сильно оно бледно, как лоб блестит от холодного жара. Будто загнанный жизнью, а не смертью, Хоррор стоял, хватаясь за ребро столешницы, безумно и в отчаяньи глядя впереди себя, в пустоту. Их глаза встретились. Лицо Ричарда исказила мучительная гримаса. Винни словно дали ножом под мечеподобный отросток. — Я любить тебя хочу, а не спасаться тобой от забвения, понимаешь? Любить, как и люди не умеют. — почти только губами прошептал Рик, но в этой звенящей тишине Мауро услышал каждую ноту его голоса. И свет исчез. Все это продлилось буквально в несколько мгновений. Многое оказалось освещенным в этой ослепительной тьме. Сердце защемило. Винни подошел к Хоррору и медленно положил на его руку свою. Тот одернул, вырвав свою ладонь, а затем, словно опомнившись, вцепился в кисть барабанщика, трясущимися руками переплетая свои пальцы с его и сжимая мертвой хваткой. Мауро чувствовал этот сбивающий с ног поток энергии, что сквозила в каждом жесте гитариста. Внутри разразилась странная истерика. Винни стоял истолбнем, чувствуя, как сильно Рик сжимает его руку, какая горячая его кожа, будто лава. Но на самом деле не Рик был горячим, а Вин холодным. Олсон притянул барабанщика к себе ближе и, загнав в угол кухни, прижался к нему всем телом. Через несколько мгновений Винченцо словно оттаял и обвил руками талию Рикки, скользнув своей щекой по скуле того. Он слышал, как гитарист нервно, взахлеб дышит ему в шею, обжигая. Мауро не замечал дрожи в собственном теле, хоть его колотило достаточно сильно. Эту дрожь Рик чувствовал на своих ладонях, не умея понять, что происходит с барабанщиком. Выйдя из немого шока, Винни снял свои руки с торса Хоррора и взял его лицо в ладони. По улице началось активное транспортное движение, свет фар то и дело врывался в помещение сквозь туманный тюль. Рикки видел перед собой с ядовито черной зеленью глаза Винченцо, его острые черты. Гитарист облокотился лбом о его лоб. Мауро слушал, как тот дышит, будто люди в глубоком горе — как можно тише, чтобы никто не услышал, что с ними происходит. Он медленно гладил Олсона, едва касаясь лица, с рискованно откровенной нежностью, с искренней чувственностью. От этих никогда ранее настолько открытых прикосновений прошелся ток под кожей. -Ты слышишь меня, слышишь? Мы как животные, Вин, как, блять, животные… Нам хочется смотреть на насилие, нам нравится, когда его совершают над нами, нам нравится убивать других, мучить и изматывать ради собственного удовольствия… — прижавшись к барабанщику щекой, Хоррор мысленно считал количество его сердечных сокращений, резонирующих в грудную клетку. Еще несколько минут молчания. — Ты слышишь меня? Так нельзя, я не могу так, только не с тобой, я не смогу, не сумею пережить день, когда пойму, что только твоя плоть мне и нужна. Не смогу пережить, осознав, что во мне ты видишь только спасение от смерти, только мясо, живое, теплое мясо… На губах Мауро почувствовал соленый вкус. Будто кровь. Но он знал, что это не кровь, а проклятая слеза, упавшая с ресниц Хоррора. Рик не смог сдержать их, и, вырвавшись из объятий Винченцо, широкими шагами отошел от него, тыльной стороной ладони вытирая со своих щек влагу. -Нет, нет… Боже, нужно заканчивать с этим. Извини, Вин, но тебе пора. — окончательно овладев собой, сказал Олсон, стоя у окна и не оборачиваясь. Винни отчетливо слышал, что ему сказали, но не двинулся с места. Он не уйдет. Никуда. -Ради всего святого, уйди прочь!.. — хрипло настаивал Рик. Тени густыми пятнами кровь растекались по стенам, становилось еще холоднее. Ночь удушливым пологом нависла над их головами. С улицы доносился звук проносящихся мимо машин. Ладони Винни остывали от тепла тела Хоррора. Рана, глубокая и кровоточащая, разошлась, и боль вновь хлынула куда-то наружу, в безграничное пространство. Он так хорошо понимал, что Рикки имеет в виду, что, честно говоря, отказался бы от такого точного понимания. Мауро понимал безвыходность сложившейся ситуации. Ему не были присущи глубокие философские размышления, он не любил подобное, но в этот раз слова гитариста не на штуку отозвались в нем. И ведь это же правда, думал он, правда — любим только потому, что трахаемся. Рик содрогнулся от внезапного прикосновения. Винни скользну губами по внутренней стороне его шеи. Спиной Олсон чувствовал чужое тело. Руки барабанщика вновь обвили его сзади, прижимая к себе. Он чувствовал, как волна экстаза прокатывается по его нервным окончаниям от этих прикосновений, и все нутро бунтовало против — еще один животный приступ страсти. — Нет, не делай этого, я прошу тебя, не добивай меня… Я не хочу этого чувствовать… — прошептал Олсон, стараясь расцепить руки Вина, что сдерживали его. Но хватка была слишком сильной, чтобы вырваться. — Почему ты не хочешь чувствовать это? — спросил Винни, прошептав прямо около уха гитариста. -Потому что вновь та же история, вновь то же самое — я не хочу, чтобы мои чувства к тебе были животными. — Разве ты такое когда-либо чувствовал, чтобы называть животным? — и Вин стал целовать шею Рикки, начиная от угла челюсти и опускаясь вниз. Дойдя до воротника рубашки, он, одной рукой все еще прижимая Хоррора, расстегнул верхние пуговицы и опустился с поцелуями к ключицам. И Олсон понял, о чем говорит Винченцо. Действительно, тело, ровно как и разум, отзывались на эти прикосновения совершенно иным образом. Не так, как то бывает обычно. В нем не поднималось глухое, исступленное вожделение. Наоборот, стало внезапно очень спокойно, свободно. Мауро продолжал целовать его шею и в какой-то момент развернул к себе лицом. Их глаза вновь встретились. — Мне не дано высказывать все то, что я чувствую к тебе не то, что словами, но и действиями. Как я еще могу показать, что люблю тебя не как животное? Меня настолько сейчас переполняет все то, что никак не передать, и единственное, что остается — это прикасаться к тебе. Потому что мне хочется, чтобы ты почувствовал, как безумно ты мне нужен, как хочу я слышать и видеть тебя. Это единственный доступный мне способ достучаться до тебя. Олсоном овладел шок. Он понимал, о чем говорит Мауро. И он понимал, что его тоже услышали. — Если хочешь, я уйду и больше никогда не вернусь, но… не делай этого, не прогоняй меня. Я не хочу, чтобы мне моглось жить без тебя. Не хочу, слышишь?.. Я не хочу ни спасать себя от мыслей о смерти тобой, ни что либо другое. Хочешь, я на твоих глазах себя убью. Сумасшествие, я знаю, и мне все равно. Потому что я с тобой не потому, что бегу от реальности, от быстротечности жизни. Я не знаю, почему я с тобой, хоть что ни делай, а я не знаю. Мне хочется обнимать тебя, хочется говорить тебе все то, что я говорю тебе всегда, хочется видеть твои глаза, слышать твой голос, целовать тебя без причины. Он гладил ладонями предплечья Рикки, внезапно перескакивал на бедра, а затем скользил ледяными руками по шее, медленно запуская пальцы в смоляные волосы Олсона, явственно слыша горький, невыносимо стойки аромат сигарет, от которого голова начала слегка кружиться. — Ни ты, ни я не исключение из правил, — сказал Хоррор. — Мы — такая же пародия на людей, Вин. — И что будем делать с этим? — шепотом спросил Мауро. -Не знаю. А ты? — Тоже. Не знаю.