Семейные ценности

В их общей комнате для занятий, с первого дня именуемой «игровой», невыносимо душно. Деревянные окна, покрытые узорами от мороза за окном, наглухо задёрнуты пёстрыми шторами, а старый обогреватель, который не доставали уже где-то полгода — судя по запаху горящей пыли — работает на износ. Зачем это сделано понятно всем, поэтому почти никто даже не поднимает головы, когда в дверях возникает незнакомая семейная пара, неловко поджимающая губы в улыбке, и завуч, чересчур активно изображающая любовь и заботу к каждому, за кого цепляется взгляд. Подобные визиты для детей их возраста — редкость. Волков ещё помнит, что раньше новые люди приходили каждые пару недель, а кто-то даже заводил привычку являться к своим потенциальным «детям» на протяжении месяца, хотя бы раз в неделю — носил игрушки, пытался войти в контакт, стать ближе. Приходили ко всем. К его недо-другу Диме, с которым они перестали общаться со второго класса, к Маше, которой он полтора года назад предлагал встречаться, и которая послала его при всех. К Серёже, и не один раз. Но не к нему. В то время это казалось трагедией. Сейчас стало очевидным фактом — детей с нерусскими родителями никто не возьмёт, и плевать они хотели на твою не особо выделяющуюся внешность, характер, какие-никакие достижения. Да на всё и сразу. Бумажки с выпиской из морга, где содержались данные по родословной — вот, что волновало гораздо больше. И если в младших группах к визитам относились как к возможности уехать отсюда, то в старших — как к насмешке. Ведь реальная вероятность, что кого-то заберут, когда уже вовсю начался переходный возраст, сводилась к минусу. — За мальчиком. Слышал, как они в холле разговаривали. — Не поднимая от тетради взгляд шепчет Разумовский. — Сын погиб. Решили заменить. Грубо. Жестоко. Но Олег только усмехается, отворачиваясь от дверей, возвращаясь к домашней работе. Жестоко — это давать надежду четырнадцатилетним детям, давно смирившимся со своей участью, приходя сюда с таким видом, будто это не просто экскурсия из вежливости. Жестоко «выбирать» себе красивого гениального мальчика, а потом отказываться от него в последний момент, потому что врач упоминает «небольшую неуравновешенность». Жестоко делать это снова, и снова, и снова, оставляя разбитого ребёнка на руках у своего лучшего друга, который из-за всего этого своё детство променял на чужое. Молча выписывая предложения из учебника, в которых нужно отмечать орфограммы, Олег горько улыбается своим мыслям, прекрасно видя боковым зрением, как его рассматривают, обсуждают, едва шевеля губами. Олега это уже не удивляет. Привык. Особенно заметно было, как все потенциальные опекуны оживляются, когда видят его с другими ребятами в одном помещении. Ванька как-то подслушал: оказалось, обсуждают возраст. Мол, взгляд слишком осознанный, выправка чуть ли не армейская. Будто жизнь прожил, и не один раз. Обсуждают часто. Но никогда, ни при каких обстоятельствах, дальше разговоров за спиной не заходят. Поэтому, когда завуч произносит его имя, Олег вздрагивает, как от удара и, едва дыша, выпрямляется. Смаргивая слёзы, мгновенно застилающие глаза. — Да, Елена Григорьевна? — Взгляд — в плакат с таблицей умножения, криво налепленный на стену. Куда угодно, только не на Серёжу, выронившего, от удивления, карандаш из рук. Только не на людей, стоящих в дверях. — Пойдём, говорю. Поговоришь с Мариной Викторовной и Дмитрием Борисовичем. Конечно, он идёт. Не может не пойти. Идёт долго. Пешком, на четвёртый этаж. Елена Григорьевна, со сбившимся дыханием, сдаётся уже на втором, прося дать ей пару минут перевести дух. А потом снова тащит его и молодую пару к неприметной двери в дальнем углу коридора. Олег в этом кабинете впервые, и здесь, как назло, не находится ничего, что могло бы хоть как-то успокоить или помочь прийти в себя. Стеклянные окна с радужными, уродливыми занавесками, отвлекающие внимание, яркие, вырвиглазные обои на стенах, мешающие сосредоточиться. Сертификаты в вычурных, позолоченных рамах, висящие над лакированным столом, окончательно сбивающие с мыслей. Возвращающие в дни, когда в сотый раз им рассказывают про семейные ценности. Про то, как это важно, когда у тебя есть мама и папа. Собравшиеся в комнате о чём-то беседуют. А он, вцепившись в старые, пыльные подлокотники стула, у которого ткань сыпется мелкими комочками, смотрит по сторонам и думает о тех, кто тоже сидел тут, а потом поехал домой. Таких не много, но есть. Обычно самые послушные, самые неприметные. Самые красивые. К ним долго присматривались, их долго выбирали, обсуждали, а потом, наконец, увозили с собой. И всё. Больше — ни весточки. Никто не писал, не звонил, не приезжал. Да, тут всех гнобили, всех унижали, но друзья ведь были почти у каждого. И им — тоже, ни весточки. Оттягивая пальцами край дешевого, колючего свитера, от которого всегда жутко чешется шея, Олег мотает головой, в попытке снизить трение, и в тот же момент случайно цепляется взглядом за бумаги, разложенные по столу. Многие он знает: медицинская карта, изрядно помятое свидетельство о рождении, несколько уродливых фотографий с утренников… табели успеваемости, но не все, а только за четвёртый и шестой класс. Единственные, в которых четвёрок больше, чем троек. А ещё пара характеристик от преподавателей, прочитать которые с его ракурса и с его скудными умениями невозможно. Хотя, несколько слов всё же угадываются. «Одарённый», «способный», «добрый». В животе тут же неприятно скручивает от отвращения — люди, стоящие рядом с ним, его обсуждали. Листали бумажки, задавали вопросы личного характера, кивали головой на лживые, в большинстве своём, ответы администрации. Выбирали. Как в магазине. И выбрали, сами того не зная, то, что им подсунули. Чтобы избавиться, как от обузы. — Олеженька, лапонька ты моя, чего такой хмурый сидишь? — Елена Григорьевна замечает сжатые зубы, видит в серых глазах неприкрытую боль и тянет своим слащавым голосом каждую гласную. Чтобы дать время «одуматься». — Что-то случилось, мой золотой? Задерживая взгляд на документах ещё на несколько секунд, Волков длинно выдыхает, восстанавливая контроль над собой, и медленно, тихо проговаривает: — Не заставите. Едва эти слова срываются с губ, как мужчина, Дмитрий Борисович, тянет к нему руку. Волков реагирует привычно — отшатывается, дёргается, отворачиваясь в сторону. Елена Григорьевна всегда замахивается, слыша отказ. Бьёт, правда, редко, если не считать ударом подзатыльники, которые здесь в порядке вещей. Сначала это унижало. Со временем стало обыденностью, которую все принимали с максимальной для самих себя стойкостью. Кто-то плакал, вскрикивал, жмурился. Волков же молчал, сжимая зубы и упорно держа глаза открытыми — по замаху можно попытаться определить, какой силы будет удар, и подготовиться заранее. Но в этот раз удара не следует. — Олег… — Мужчина отдёргивает ладонь, тянущуюся к темноволосой макушке, и тут же бросает взгляд за спину, на жену, прижавшую ко рту бледные пальцы. — Тебя что… — Дим! — Сжимая губы в тонкую полоску, женщина недвусмысленно косится на снова поднявшего голову мальчика и почти сразу возвращает взгляд на мужа, без слов призывая замолчать. После чего, будто ничего не было, натягивает на лицо кроткую улыбку, обращённую уже к Волкову. — Тебе у нас понравится. У нас квартира на втором этаже, а под окнами чудесная детская площадка. Ты сможешь всё время проводить там, с ребятами. Когда приедем, познакомим тебя с моей мамой, бабушкой Машей — вы будете жить в одной комнате, но тебе она очень понравится. И бабушка, и комната. И ты бабушке понравишься, очень, она… — Пожалуйста, не… не надо. — Голос, обычно довольно спокойный, дрожит, звучит непривычно высоко, срывается — приходится в который раз за пару минут замолчать, из-за чего мысль, вертящаяся на языке, теряется. В голове только одно — Серёжа. Серёжа, который горько плакал два года назад, когда в третий раз его «вернули», оставив на память мягкую игрушку. Серёжа, который о себе не позаботится, который совершенно точно один не справится. Который окончательно с ума сойдёт, если его, Олега, заберут, а он — останется. — Я… Я не могу. — Сидя на невысоком стуле, мальчик тихо выдыхает сквозь зубы, в попытках скрыть дрожь в голосе. Не выходит. Совсем. — Я просто должен остаться. Это мой выбор. Слёзы градом катятся по щекам, но ему уже всё равно. На него смотрят с такой нежностью, с такой любовью, что становится плохо. После смерти мамы никто, кроме этой пары, на него так не смотрел. Кроме них и Серёжи. — Если вы не сможете взять двоих, то меня одного — не надо. Возьмите лучше Женю. Он хороший. Лучше меня. Когда Волков заканчивает выяснять отношения с девушками на стойке регистрации, требующими паспорт, который он давно отвык носить, Серёжа спускается сам. С несмытой кровью на растянутой футболке из дешевого масс-маркета, на негнущихся ногах, весь в синяках и с ссадиной на лице, полученной во время драки. Вернувшись в Питер, Олег часами смотрел на его фото с пресс-конференций, на рекламные баннеры и селфи исподтишка от девочек-фанаток, выслеживающих каждый шаг юного миллиардера. Придя сегодня, он смотрел через дверь, пока тот сидел на диване и разговаривал с Птицей, и пока лежал, окружённый врачами. Смотрел, и никак не мог увидеть лица — за столько лет, проведённых без возможности встретиться, Сергей Разумовский превратился в безликий подростковый голос, с нечёткими чертами, худой фигурой и рыжим пятном прямых волос неясной длины. Только синие глаза остались в памяти яркой картинкой, возвращающейся по ночам и в моменты, когда военная медсестра в очередной раз доставала спирт и жгуты из аптечки. Синие глаза, которые ни разу за сегодня не повернулись в его сторону. — Это мой телохранитель. Он со мной. Разумовский робко улыбается милой девушке, щебечущей про безопасность, дожидается, пока она закончит, и только потом снова говорит сам. Неуверенно, запинаясь, но аргументированно. И это работает, хотя Олег никогда не сможет вспомнить из этого разговора ни слова. Только всё тот же мягкий голос, каким читались в голове все письма, и который сейчас звал его по имени отчеству с собой. Он не помнит и как они дошли до палаты, и как дверь в огромную комнату с окном во всю стену закрылась, ограждая от заинтересованных взглядов врачей, дежурящих в ночную смену. Помнит только, как рыжие волосы взметнулись прямо перед лицом, и как их обладатель кинулся в сторону небольшой ванной. Помнит напряжённый голос, бросивший короткое «я на минуту». Но Серёжа не вышел ни через пять, ни через пятнадцать. Застыл у зеркала, жмурясь до тёмных кругов перед глазами, в попытке осознать, что Олег вернулся. Его Олег. Тот, с которым они прогуливали физкультуру, чтобы играть за школой в самодельные карты, с которым прятались на чердаке во время собраний и целовались в чулане, сбегая с контрольных. Тот, который уехал пять лет назад, не попрощавшись, потому что прощаются навсегда, а он обещал, что они ещё встретятся. — Да они нас поймают и обеда мы не увидим ещё неделю. — Серёжа сердится, шипит громче, чем надо. Хотя и сам голодный настолько, что хочется выть. — Нина Николаевна наши тела на новые пироги и пустит. Олег тихо, в кулак, смеётся, пытаясь не звучать громче учителя. Ему всегда смешно, когда Серёжа вредничает. Любит слишком, чтобы действительно злиться. — Зато мы как в сказках. Умрём в один день. — Нагло обхватывая острую, худую коленку, выпирающую из огромных чёрных брюк, Волков тянется к лицу мгновенно засмущавшегося парня и выдыхает, бесстыже, ему почти в самые в губы. Чтобы никто не услышал. — Пойдём. А я тебе потом рукой… помогу. Хочешь? Может, поцелую даже. Прямо в столовой, пока старуха не смотрит. Краснея от волнения, Разумовский срывается на негромкое ругательство, отшатывается в сторону и тут же смотрит на часы, проверяя время. До момента, как дежурных отправят расставлять тарелки, ещё десять минут. Но он всё равно вскидывает руку. — Да, Серёж? — Можно нас с Волковым дежурными? — Чувствуя, как длинные пальцы сильнее сжимаются на ноге, переходят на бедро и выше, гладят, в благодарность, он густо краснеет, но взгляда от учителя не отводит. — Нина Петровна просила кого-нибудь пораньше подойти. Там… с пирогами помочь нужно. Олег сдаётся. Незаметно убирает руку, но слишком палевно смеётся, представляя, как именно они будут «помогать» с пирогами, и какой выговор им устроят за то, что этих пирогов кому-то не достанется. Учитель ругается. Пытается узнать, что за помощь такая нужна и «почему это у нас Волкову так весело?». А Серёжа взгляда от озорных серых глаз отвести не может. Только и думает о том, как Олег вырос со дня их знакомства, и каким красивым стал. Когда дверь в ванную открывается, впуская прохладу из палаты, Разумовский дёргается, как от удара, но не раскрывает глаз. Боится увидеть вместо родного то лицо, которое видел последний год. То, которое сам себе придумал. Боится услышать голос давно размытого оригинала, изменённый памятью до неузнаваемости. Но слышит совсем другой. Сиплый, тихий, немного уставший, и в ту же секунду, не думая, оборачивается на звук. Резко, нервно, в надежде, что если это снова Птица, то она просто не успеет принять чужой облик. Но то, что он видит, сымитировать невозможно. Там, в холле, перед медсестрами и администраторами, поднять глаза на стоящую у диванов фигуру было слишком страшно. Сейчас, когда отвлечься не на что, взгляд цепляется за каждую мелочь. За царапины на пальцах, ещё совсем не зажившие, за шрамы на руках. За погрустневшие глаза, за сухие, потрескавшиеся губы. За волосы, ещё не успевшие отрасти и за бороду, отпущенную ниже, чем представлялось. За изуродованную щёку и до сих пор влажную, рваную рану на ней. От ужаса пальцы сами тянутся к губам, сжимают собственную челюсть, не позволяя закричать, а глаза снова закрываются, в попытке выбросить увиденное из головы. Это он с ним сделал. Допустил, наплевав на приём таблеток, поверив дурацкому шоу, разыгранному чудовищем, управляющим им как марионеткой последний год. — Это ты заключил контракт с Хольтом. — Мерзкий голос снова шепчет где-то совсем рядом, и даже попытка закрыть ладонями уши не спасёт. Он в голове. — Ты убил Кирилла Гречкина, ты хотел убить Исаеву, ты пытался убить Олега. Как тех ребят, на берегу, помнишь? Сильнее прижимая руки к голове, Разумовский не замечает, как Олег подходит ближе, но чувствует дыхание у самого лица. Чувствует пальцы, касающиеся его собственных, в попытке расслабить и разжать. Чувствует тепло, Птице несвойственное. Слышит тот же голос, что и годы назад. Низкий, заботливый, тихий. — Всё хорошо, Серёж. Выдыхай. — У Олега до боли колотится сердце, настолько сильно, что кружится голова. Но он терпит, пытаясь принять чувство вины, которое теперь никуда не отпустит. Сколько раз Серёжа был в таком состоянии за эти пять лет? Сколько раз ему нужна была помощь, а оказать её было некому? — Здесь только я… От солёных слёз боль в щеке усиливается. Щиплет, колется. Чешется. Бездумно проводя тыльной стороной ладони по рваной ране, только-только немного затянувшийся плёнкой из крови, Волков поднимает глаза к потолку, пытаясь унять забытую на войне сентиментальность. Теперь всё изменится. Теперь он Серёжу не отдаст.

***

— Телеканал «Санкт-Петербург». — Журналистка с бейджем на груди, имя на котором не разобрать, тянет микрофон к трибуне с таким рвением, что становится не по себе. — Как вы считаете, кто и зачем мог покушаться на вашу жизнь? На подобных встречах всегда шумно и людно, но сегодня особый случай, из-за вмешательства полиции. В небольшом стеклянном зале столько людей, что взгляду не за что зацепиться, а от духоты трудно дышать. И хотя Марго пять минут назад резюмировала, что кондиционер работает в штатном режиме, с каждой секундой становится только хуже. — Полиция сделала предположение, что это мог быть тот убийца в костюме Чумного Доктора, о котором писали в газетах. — Разумовский, стоящий за трибуной, робко натягивает на пальцы длинную, белоснежную рубашку, и искренне пытается улыбаться, создавая видимость контроля над ситуацией. Получается из ряда вон плохо. Хуже, чем всегда. — В любом случае, его ищут, и сейчас он вряд ли… — Нам известно мнение полиции на этот счёт. Не могли бы вы озвучить свой взгляд на случившееся? — В голосе жёсткие, беспрекословные нотки, делающие просьбу похожей на приказ. — Нашим читателям интересно знать, каким образом неизвестный смог вломиться в корпорацию, охраняемую лучшей, по вашим заверениям, системой защиты. А после ещё и выйти абсолютно незамеченным. — Каждое новое слово, специально подобранное, чтобы вызвать панику, замедляет ритм сердца, сушит язык и доводит до вспотевших ладоней. — Или же всё это хорошо продуманная вами ложь, чтобы скрыть неуравновешенность? Как и ваш интровертный образ, широкая одежда, за которой легко спрятать следы насилия, и… — Следующий вопрос. — Голос садится, но Сергей не придаёт этому значения. Он этого даже не слышит. — Радио «Свобода». Как вы прокомментируете ситуацию со смертью вашего друга детства, Олега Волкова, и его внезапным воскрешением на посту вашей личной охраны? — Поднимаясь с места, парень, лет тридцати, не ждёт, пока его коллега займёт своё место, и пока остальные журналисты перестанут фотографировать испуганное лицо миллиардера. Ему начинающийся цирк только на руку. — Это была… случайность, ошибка. — Бросая взгляд в сторону двери, находящейся в другом конце конференц-зала, Разумовский хмурится, пытаясь успокоиться. Это попадёт во все выпуски новостей, будет обсуждаться во всех соцсетях и эфирах, что означает только одно — инвесторы, и без того не питающие к нему тёплых чувств, окончательно испарятся из жизни компании. — Конечно, никакой смерти не было. Так иногда… случается. Это просто… Замечая ехидную ухмылку журналиста, задавшего вопрос, Сергей сбивается, давится воздухом, краснеет до самых ушей. Его высмеивают. Над ним насмехаются. — Я… я вынужден прервать конференцию… Едва эти слова слетают с губ, как журналисты вскакивают со стульев, кричат что-то про тайминг, пытаются вывести из себя, взять толпой, но молодой гений ещё держит себя в руках, чудом не теряя сознание от подступающей к горлу паники. — Прошу вас занять ваши места. — Почти спрыгивая со сцены, игнорируя небольшую лестницу в углу, он прячет глаза за отросшими рыжими прядями, делая попытку пробраться к выходу, который так далеко. — Все вопросы можно задать мне через социальную сеть. Я распоряжусь, чтобы… — Постойте, Сергей, несколько уточнений по-поводу версии о покушении на вас вашим же телохранителем! — Девушка не даёт пройти — тормозит рукой, почти толкает в грудь. Настойчиво и жёстко. — Дайте комментарий по-поводу… — Сергей, вы не находите ваш поступок довольно неоднозначным? — Ещё один голос, слишком громкий, перекрикивает всех, заставляя вздрогнуть, остановиться на пару секунд и поднять опущенные в пол глаза. — Чем обусловлен выбор бывшего наёмного убийцы в число приближённых? Отворачиваясь от вспышки камеры, следующей сразу после вопроса, парень сглатывает рвущие душу слёзы, из последних сил пытаясь ровно дышать. Но даже этого сделать не позволяют — ловят за руку, в попытке привлечь внимание, и с губ тут же срывается тихий, испуганный вздох. — Пожалуйста, Сергей, пролейте свет на главный вопрос, волнующий прессу. — Вырвать руку не выходит — у женщины напротив стальная хватка. Именно такая, чтобы глаза, смотрящие прямо в душу, успели прочесть каждый секрет, спрятанный глубоко внутри, каждое переживание. — Что происходит между вами и Олегом Волковым? Единственный кажущийся верным вариант — дёрнуться назад, в попытке уйти от захвата, что Разумовский и делает. Только силу не рассчитывает, и вместо того, чтобы просто отойти, падает в чьи-то незнакомые руки. Холодные и влажные, они сразу же лезут к шее, подбородку и выше, давят на челюсть, поднимая, заставляя встретиться взглядом с очередной камерой. — Что вы скажете насчет слухов о вашей ориентации? — Грубый сухой тембр над ухом отрезвляет, придаёт сил, чтобы дёрнуться, вырваться, встать. Чтобы развернуться к опасности лицом, не теряя из вида. Вот только людей с каждой секундой всё больше, вспышки — ярче, а собственный голос, кажется, и вовсе не звучит. — Олег… — Имя читается лишь по дрожащим губам. — Пожалуйста… Но Олег не слышит. Олега здесь нет. — Да и не было никогда. Звуки смолкают так же быстро, как смешались в белый шум, оставляя после себя лишь звон в ушах и густую, вязкую тьму, поглощающую со всех сторон. Сергей от ужаса дёргается и, не видя даже собственного тела, закрывает глаза ладонями, плотно прижимая их к лицу. Ощущение, что журналисты всё ещё повсюду, вокруг, во тьме, не даёт перестать думать о них. Пугает, срывает слёзы с рыжих ресниц, остающиеся на плотно прижатых к лицу ладонях. — Ты ведь сам его себе придумал. Да, Серёж? Вот почему он не может сказать ни слова. Вот почему сипит вместо того, чтобы позвать на помощь. Птица. Она снова смеётся его смехом, кричит его криком и громко, звонко проговаривает ужасные вещи, которые всегда где-то внутри, но никогда им самим не озвучиваются. Опускаясь на колени, парень задушено хрипит, снова и снова скребя горло родным именем, которое никак не может произнести. Пока не слышит тихий скрип кровати. Пока не чувствует, как мягко продавливается «пол», на котором он стоит. — Ты иногда зовёшь меня даже во сне. — Держа в ладонях холодную руку, Олег очень старается смотреть куда угодно, но не друга, лежащего на кушетке. Взглянуть на него, значит встретиться с глазами, покрасневшими от слёз, а это слишком. — Иногда я слышу. Отвечаю, но ты не просыпаешься. И только если я дотронусь до тебя… Как только последние слова срываются с языка, до мозга доходит — не нужно было этого говорить. Не нужно было смущать, но он зачем-то открыл рот и всё испортил. — Я знаю. — Пальцы, зажатые в его собственных, отзываются лёгким движением, напоминающим попытку схватиться покрепче. Только чересчур неуверенную и слабую. После драки Олега и Птицы, произошедшей на чердаке, Серёже тяжело найти силы на большее, но он пытается, и даже натягивает улыбку, всё ещё подрагивая от усталости. — Ты как… рубеж. Когда ты рядом, я знаю, что он меня не тронет. От этих слов, почему-то, становится совсем плохо. — Тебе нужно найти ещё что-то, за что цепляться, Серый. — Продолжая смотреть пустым взглядом в обучающие плакаты о правильном мытье рук, расклеенные прямо над кушеткой, Волков коротко выдыхает сквозь зубы, ища слова, которые не разобьют окончательно и без того шаткую психику. — Я не всегда смогу… быть рядом. — Хорошо. — Серёжа не отводит взгляд. Следит за серыми глазами, мягко сжимая разбитые в кровь родные руки, и грустно улыбается, прекрасно зная, что изменить ничего уже не сможет. — Я постараюсь. — Просыпайся. — Касания, мягкие, но ощутимые. Можно отследить, не открывая глаз, как твёрдые от мозолей пальцы проходятся по плечу, скрытому старой футболкой, переходят на рёбра и едва заметно сжимаются, доходя до тазовых костей. Жест заботы, мимолётный, похороненный ещё в детском доме, смущает обоих, но они учатся. Заново. — Вот так, молодец. Почти сразу после ладонь исчезает — Серёжа знает, что Олег прячет её за спину, мнёт, впиваясь ногтями, и коротко дышит, стараясь не выглядеть идиотом. Стараясь подавить навязанную ненависть к себе. — Да ты у нас романтик, Поварёшкин. — Короткостриженный блондин, едва закончивший с чисткой оружия, садится прямо напротив. Так, что их разделяет только небольшой костёр, собранный на скорую руку. Ухмыляется, исподлобья разглядывая Волкова, секунду назад аккуратно спрятавшего принесённое письмо под рубашку. — То-то ты мне вчера влепил за то, что я ложку в Мишу кинул. Тебе цацкаться только с предметами нравится, или ты людей так же наглаживаешь? — Ой, Вад, заткнись. — Джес, сидящая рядом, усмехается. — Может, ты просто завидуешь, что тебе никто не пишет? Отмахиваясь от неё, Дракон упирается локтями в колени, оглядывая суровое юношеское лицо, игнорирующее его существование. — «С. Р.», значит. Саша? Света? Соня? — Вглядываясь в непроницаемые глаза, он замолкает на секунду, пытаясь не пропустить следующую реакцию. Для него давно уже перестало быть секретом, что что-то не так. Вот только что именно, он никак не мог понять. — А может, Сергей? Тишина, которой обычно добиться невозможно, воцаряется мгновенно. Даже трещащий костёр из сухих веток, который иногда приходилось перекрикивать, словно замолкает, когда Олег поднимает взгляд на блондина, лицо которого едва заметно меняется, безошибочно считывая нужную ему реакцию. Угадал. — Вад, это не смешно. Негромкие упрёки кого-то из сослуживцев теряются среди гула собственного сердца. Олег не реагирует. Смотрит так, будто убить хочет. Но Вадим не боится. Вадим медленно выпрямляется и, хлопая себя по коленям, усмехается акульей улыбкой, оглядывая собравшихся. — Это просто юмор. Уже забыли, что это такое? — Олег? Тихий голос медленно вынимает из воспоминаний. Растворяется костёр, Дракон с его шутками, ночная тьма. Всё, кроме отвращения к себе. — Доброе утро. — Голос у него тихий, сиплый — он спал, пока не услышал из комнаты едва уловимые стоны. — Мы снова одни? Раньше эти фразы, слова, забота, были нормальными. Теперь всё кажется глупым, детским. Наигранным. Потому что раньше у Олега было право любить. Теперь, когда он Серёжу бросил, когда ушёл, оставив всё на его плечах, он это право потерял. Его нужно было снова заслужить. — Ну… давайте его так, что ли… В скорой не находится носилок — сломались, а новые ещё не выписали. Не успели. Поэтому врач со вздохом берёт абсолютно бессознательного мальчика на руки, донося до машины, кряхтя сгружая сорок килограмм на кушетку. Если бы Олег знал, что на это будет так страшно смотреть, отвернулся бы. — Пожалуйста, Елена Григорьевна… — Слёзы сами подступают к горлу, несмотря на все попытки перестать думать о смерти, о родителях, которых несли точно так же. Почти. Чёрного мешка сейчас нет. — Я… я не хочу ещё и… его… Истерика настигает так быстро, что справится с ней не выходит — предложение рвётся на фразы, пока не переходит в одну сплошную череду всхлипов, жалких и совсем «немужских». Взрослые, глядя на это, перешёптываются так, словно его тут нет. Он отчётливо слышит «умерли несколько лет назад» и «хороший друг», но всё ещё не может даже вздохнуть, чтобы не захлебнуться воздухом. Потому что с мамой было так же. Потому что все обещали, что всё будет хорошо, потому что убеждали, что ничего не случится. Потому что ещё один чёрный пакет он просто не сможет пережить. — Малыш, ты же понимаешь, что твой друг нуждается в лечении? Такие длительные обмороки, ещё и просто так, посреди дня, это… мягко говоря, не очень хорошо. — Сухие губы врача растягиваются в снисходительной улыбке. — Мы вернём его тебе через неделю, и будешь дальше о нём заботится. Идёт? Давай, иди в здание — простудишься. — Я проспал, да? — Игнорируя режущий душу вопрос о ненавистной Птице, Разумовский слегка приоткрывает глаза, недоверчиво оглядывая сидящего рядом мужчину. — Сильно? Первую неделю он боялся смотреть. Жмурился на несколько долгих секунд, когда Олег заходил в кухню, в ванную, в спальню. Шарахался в сторону, замечая в его руках любой предмет, который он раньше не видел или о существовании которого не помнил. Спал совсем один, никак не находя в себе смелость даже сесть рядом с Олегом на один диван. По утрам лежал настолько долго, насколько позволяли часы. Теперь, спустя почти месяц после начала реабилитации, немного успокоился. Перестал бояться каждого звука, дёргаться от низкого Олегового голоса. Даже пришёл к попыткам как можно дольше не отводить глаза во время разговора. — Нет. Марго напомнила мне, и я успел разбудить тебя даже до будильника. Он врёт. Будильников не было ни разу с тех пор, как врач при нём сказал «спать столько, сколько хочется». Сергей знает. Марго докладывает. Но молчит, принимая заботу. — Сегодня первая конференция с тех пор, как эта Юля Пчёлкина начала копать информацию обо мне. Даже с сотрудниками связывалась. — Садясь на кровати, Разумовский хмурится, глядя на исколотые капельницами руки, и тихо стонет от бессилия, поднимая глаза на Олега. Ещё заспанного, уставшего от постоянных переживаний, с заметным шрамом через всю щёку, но такого родного и домашнего, что вещи, которые раньше довели бы до нервного срыва, сейчас кажутся не такими страшными. — Как думаешь, сколько наших бывших одноклассников с уверенностью подтвердят, что мы геи, если их спросят? Вопрос риторический. Но Волков, невесело усмехаясь, всё равно произносит короткое: — Все. И тут же смеётся. Немного истерично, опуская голову вниз, между сложенных в замок рук, упёртых в колени. Действительно, все. Не было абсолютно никого, кто не задумывался бы хоть раз, а нет ли ничего большего между мальчишками, спящими в одной комнате, хихикающими за одной партой и вечно сбегающими с занятий куда-то. Теперь, когда эти мальчишки выросли, но продолжили жить вместе, не имея девушек или жён, даже самым стойким стало очевидно, что это не дружба. Не дружат так. Только вдвоём и до гроба. — Серёж. — Успокаиваясь, Олег поворачивается лицом к хрупкому парню, фанатично следящему за каждым его движением. Мысль, возникшая в голове так внезапно, пугает его самого. Но сердце почему-то подсказывает, что Разумовский не будет против. — А давай сделаем так, чтобы все к чёртовой матери заткнулись в твой адрес.

***

В этот раз, заходя в конференц-зал, Серёжа не нервничает так, как обычно. Конечно, у него потеют ладони, кружится голова и перед глазами всё плывёт. Но всё равно, сейчас — по другому. Ведь Олег заходит следом. Помогает подняться по лестнице, дойти до президиума. Кивает сам себе, цепкими, холодными глазами осматривая зал и собравшихся, и отходит назад. Не нарушая субординацию, ни одним своим движением не показывая, что между ним и Сергеем Разумовским что-то большее, чем рабочие договорённости. — Сегодня я готов ответить на ваши вопросы. — Повернувшись через плечо, задерживаясь взглядом на беспристрастном бородатом лице, миллиардер судорожно, рвано выдыхает, и тут же разворачивается обратно. К камерам, к журналистам. К людям, готовым его уничтожить ради обсуждаемой новости. — Но перед этим хотел бы представить вам главу моей охраны. Человека, благодаря которому я сегодня могу выступить перед вами. — Сердце трепещет от имени, задержавшегося на языке, от того, что все люди, каждый, кто следит за ним и его обновлениями, сможет услышать, как он его произносит. Вслух. — Человек за моей спиной — Олег Волков. Зал заполняют оглушительные аплодисменты, и в этой суматохе Разумовский успевает приметить ярко-красную макушку среди собравшихся. Пчёлкина. Отлично. — Олег — мой хороший друг. Мы выросли в одном детском доме. — Когда он начинает говорить, всё мгновенно стихает, а каждое лицо, каждый микрофон и каждая камера направлена на него. — Раньше его работа была скрыта от глаз, поэтому никто и никогда не видел его. Кроме меня. — Сглатывая, пытаясь не выдавать стучащие зубы, он пробегается взглядом по лицам присутствующих, впиваясь пальцами в края деревянной кафедры. Прогоняя мысли о Птице. — Но после недавнего инцидента, во время которого на меня было совершено покушение, я решил, что будет правильным представить его вам. Олег защищает меня ценой своей жизни с тех пор, как мне исполнилось десять. Но травму такого масштаба, как в этот раз, он получил впервые. Разумовский хитрит. Не даёт задавать неудобные вопросы, отвечает на них сам, так, как хочет, в том темпе, который ему удобен. В зале снова слышатся громкие, синхронные хлопки, которыми одаривают стоящего по струнке Волкова. Серёжа их не перебивает. Ждёт, пока всё смолкнет. — Олег… удивительный человек. И я знаю, что среди вас даже есть те, кто уже успел в этом убедиться, перекопав его и мою биографии. — Сжимая правую руку в кулак, он нервно проводит большим пальцем по тёплому, нагретому телом металлу на безымянном, и вдруг сбивается с мысли. Боится эту руку поднять, как договаривались, боится, что не справится. Боится что его, как в детстве, засмеют. В образовавшуюся паузу в конце зала кто-то низко, хрипло кашляет, и неспешно меняет позу, до этого совершенно статичную. Разумовский это движение улавливает. Поднимает синие глаза, встречаясь с мужчиной взглядами. И почти сразу вспоминает его. Гром. Тот парень, майор, кажется, который к нему после смерти Гречкина приходил. Задавал вопросы про спонсируемый им детский дом «Радуга», про Лёшу Макарова, чью сестру тогда этот Гречкин сбил. Про соцсеть, свободу слова и конфиденциальность. — Я… — Не сводя с него глаз, Серёжа хмурится, пытаясь поймать ускользающую мысль. У Игоря взгляд слишком пытливый, вдумчивый. Ему все эти фоновые слова не интересны, он всё стоит, натянув на глаза восьмиклинку, видавшую виды, и ловит суть. — Я думаю, что мне нет резона объяснять, почему именно Волков находится на этом посту. Военный, прекрасный стрелок, стратег. Защитник. Сдаваясь первым, Сергей возвращает на лицо улыбку, оборачиваясь к камерам. Ему остаётся только один шаг, чтобы закончить эту игру, чтобы отвадить от себя Пчёлкину, Грома, всех этих журналистов с кривыми лицами. Но он никак не может его сделать. Страшно так, что колени подкашиваются, а во рту сохнет, першит, почти до рвоты. — Сергей Дмитриевич… — Низкий голос Олега разрывает звенящую тишину. Подходя ближе, он мягко кладёт руку Разумовскому на плечо и несильно, одобрительно сжимает в пальцах ткань белой, хлопковой рубашки. — У вас назначена встреча через пятнадцать минут. Боюсь, мы не успеем закончить часть с вопросами. Конец фразы гаснет от звука затвора сотен камер — всем хочется запечатлить их вот так, рядом. Так сплетен больше, грязных статей, кричащих заголовков. Серёжа уже видит это пошлое: «Олег Волков — телохранитель или нечто большее?», занимающее главную полосу. И почему-то успокаивается. Всё равно напишут. Всё равно наговорят такого, что непонятно, плакать потом или смеяться. Поэтому, поднимая правую руку с тонким, золотым кольцом на безымянном пальце, тепло улыбается Олегу и, демонстративно, немного по-девчачьи, поправляет длинные волосы, заправляя их за ухо. Как раньше, пока Елена Григорьевна не отстригла всё канцелярским ножом. Олег с ума от этого жеста сходит. Сердце, за этот месяц, кажется, уже стёртое до дыр, бешено колотится под рёбрами, в желудке, в горле — везде сразу. А губы чешутся от желания поцеловать, вот так, притянув за отросшие рыжие пряди к себе, показав — вот она, любовь, смотрите, снимайте, везде эти фото развесьте, только отстаньте уже наконец. Но нельзя. Инвесторы, программа государственной поддержки. Ещё и где-нибудь на «Пусть Говорят» это показывать начнут, бабушек у церквей насобирают, позовут спившихся звёзд из Дома 2 и будут обсуждать, смерти желать, рассказывать, что дети на эти фото посмотрят и тоже геями стать захотят. Поэтому, отступая на шаг, Волков прячет руки за спину, глазами, с первого раза, безошибочно встречаясь с Громом. У того лицо — с субтитрами. Под густой бородой тут же усмешка проступает, от того, насколько «прав был я тогда, походу, насчёт семейного психолога» у Игоря в складке между бровей читается. — Думаю, на один вопрос я ответить успею. — Возвращая всё внимание на себя, Разумовский нервно, но тепло улыбается, когда сотни рук взлетают в воздух, а некоторые журналисты, наплевав на этику, нагло начинают перекрикивать друг друга, в надежде, что именно они получат эксклюзивный материал. На самом деле вопрос, на который ответит, Разумовский давно выбрал сам. А теперь ждал, кто же первым про кольцо спросит, кому смелости хватит вот так, в лоб, на помолвку намекнуть. Чёткого ответа он, конечно, давать не собирается. У него другой с одиннадцатого класса подготовлен. Лаконичный, с демографической повесточкой, который так всем депутатам нравится. «Семейные ценности — основа мира». И ни словом больше.