Filmstrip

Сеул врывается в закрытые веки Сехуна мутным серым пятном из сотен луж и отражений высоток на мокром асфальте. Прозрачная стена из дождя и покрытых плесенью воспоминаний заслоняют его и без того крепкую оболочку от внешнего мира. Ему вполне комфортно одному. Громкий голос режиссера – лишь тонкая, прозрачная нитка, соединяющая О Сехуна с реальностью. Его состояние настолько шаткое, что кажется, будто он вот-вот растворится в эфемерной свежести и холодном воздухе грязных улиц, сольется с вереницей автомобилей, движущихся в унисон с каплями дождя на мокрых стеклах. Небоскребы тянутся ввысь, вызывая желание отрастить крылья, взмахнуть ими на прощание и скрыться за сизыми облаками. Звенящая тишиной романтика пронизывает до костей, не вызывая в Сехуне ничего, кроме отвращения за свою слабость. Сехун стоит на краю пропасти, готовый сорваться вниз. Руки Лухана обнимают его со спины, будто читая мысли, и удерживают его в своей теплой хватке, не давая упасть. «Ты же промокнешь», произносит Лухан, утыкаясь носом где-то между лопаток Сехуна. Машины внизу похожи на маленьких муравьев, бегущих в только им известном направлении. На съемочной площадке – тишина. «Я и так уже промок», отзывается Сехун, «и замерз». Лухан лишь сильнее прижимается к нему, его дыхание щекочет шею своим теплом. Он ничего не говорит. Они похожи на черно-белых актеров немого кино, такого старого, когда изображение покрывается рябью сменяющих друг друга кадров. Звуки передаются лишь дрожащими белыми буквами на черном фоне. Обрывки длинных фраз застревают на губах, превращаясь в сухие, короткие высказывания. Сегодняшний съемочный день до боли похож на все предыдущие; тысячи неидеально идеальных кадров, пара расшатанных нервов и сорванных голосов, десяток чашек кофе в перерывах между дублями и холодный, безжизненный взгляд Лухана, потухающий сразу, как только выключается камера. Последнее время Сехун начинает осознавать, что что-то внутри него изменилось. Точнее, не то что бы оно изменилось кардинально, оно лишь изменило свою форму. Изменилось его отношение. Чем больше он присутствовал в обществе Лухана, тем больше понимал, что не испытывает былого отвращения, а уж тем более и давней зависти. Сехун больше не может завидовать этому гениальному актеру. Он жалеет его, ведь он потерял способность, нет, лучше сказать, возможность быть самим собой где-то на тысячном километре киноленты. Но все же, есть нечто особенное в сегодняшнем дне. Где-то на краю сознания Сехун волнуется до дрожи в коленях и забывает строчки. Сценарий вертится у него в голове, но картинка никак не может сложиться, он просто не представляет, как сыграть одну из новых сцен. Потому что там, среди сильных порывов ветра, головокружительной высоты и острых, редких капель дождя, Сехун должен сыграть чувства, которых он не просто не может вспомнить, а которых он даже не может себе представить. Безразличие невозможно вытеснить из сердца, а ненависть, засевшую настолько глубоко, что даже сам Сехун думает, что она исчезла, заменить более светлым, пусть и ненастоящим чувством, невозможно втройне. Вся логика фильма стремится к кульминации. Завязываясь узелками на разных линиях сюжета, его действие вот-вот должно было сойтись в одной точке, одной из серии многих, но самых важных точек. Что есть кульминация? Это момент, в который сбегаются все грани сюжета, бесповоротный, новорожденный кризис, сотканный из нитей трагедий и драм. Это точка невозврата. Лухан ничего не говорит ему по этому поводу. Наверное, он специально молчит, потому что ждет того момента, когда Сехун наконец сорвется и сделает все неправильно. Ведь Лухан по-прежнему идеален, а из Сехуна каждый новый кадр высасывает душу, он словно ходит по тонкой проволоке на краю обрыва, каждый раз с трудом доходя до конца и вытягивая нужную сцену. Сехун быстро приближается к своему пределу. К своей точке невозврата. И его собственная кульминация не совпадет с кульминацией, прописанной в сценарии. Режиссер Ким снимает почти все сцены по порядку. Это очень странно, если посмотреть с точки зрения расхода средств бюджета и усталости актеров. Но режиссер не собирается ничего менять и продолжает настаивать на именно таком порядке съемок. В глубине души Сехун осознает, что скорее всего, так происходит из-за него самого. Потому что прошла ровно половина фильма, и Сехун начинает понимать, что за это время вырос вместе со своим героем. Постепенно, сцена за сценой, кадр за кадром. И он благодарен за это. Сехун недостаточно хорош, а режиссер пытается это исправить. Но сейчас, когда они сидят под навесом на крыше одной из Сеульских высоток, когда пятнадцатиминутный перерыв кажется вечностью, пальцы Сехуна начинают дрожать еще сильнее. И промозглый холод здесь не причем. Окружающий мир наполнен запахом быстрорастворимого кофе в пластиковых стаканчиках, фастфудом, мимолетными разговорами и хмурыми лицами. Сехун знает, что-то идет не так. Но легче ему от того не становится. «Ты боишься, это видно», произносит Лухан, сидящий на соседнем раскладном стуле. Сехун хочет опровергнуть его слова, хотя бы отшутиться или сказать что-нибудь обидное в ответ, но Лухан настолько чертовски прав, что Сехун молчит и тяжело вздыхает. Ему и в самом деле так стыдно за себя и за свою слабость. Настоящий, ребяческий непрофессионализм. «Так не пойдет», Лухан поднимается с места и треплет Сехуна по волосам, словно непослушного маленького мальчишку. Сехуну хочется заехать ему в челюсть, да побольнее, лишь бы не видеть этой снисходительной ухмылки на его мерзком красивом лице. «Если ты боишься, то лучше сразу сдайся, чтобы не позориться». «Не дождешься», шипит Сехун сквозь зубы в ответ. Он чувствует себя маленьким обманутым ребенком. «Ты испортил ему прическу!» раздается раздраженный голос одной из гримерш, которая тут же подбегает к Сехуну и суетливо начинает поправлять его взъерошенные волосы. Лухан смеется над ним, но что-то в его взгляде настораживает Сехуна. Как будто бы в нем появилось больше блеска, а привычная пустота в глазах сменилась едва видимым огоньком. Лухан старается не смотреть на него, и это тоже странно. Сехун видит, как сбивчиво он говорит, как задиристо смеется и ведет себя чересчур шумно, болтая с гримершами, световиками и прочим стаффом. И Сехун замечает, что огонек в его глазах похож не на радость или азарт. Это всего лишь тлеющие угольки страха. Лухан боится. И это осознание придает Сехуну сил. Он подходит к Лухану, когда тот стоит на краю крыши и смотрит вдаль, сложив руки на груди, да так крепко, как будто удерживая себя от того, чтобы не развалиться на части. Но Сехун знает, что Лухан никогда не сломается, и что вся эта напряженность на деле - не более чем хорошая актерская игра. Настолько хорошая, что на секунду даже Сехуну кажется, что Лухан действительно нервничает. Но он всего лишь боится, и этот страх скорее инстинктивный, так что Лухан, наверное, и сам его не замечает. «Так пристально смотришь на город. Любишь Сеул?» спрашивает Сехун. «Конечно. Сеул красивый, живой, уникальный…» «Ты еще скажи, что здесь много достопримечательностей и развитая культура. Это звучит слишком фальшиво даже для тебя. А если честно?» «Так странно, что ты заговорил со мной первым», Лухан усмехается, а Сехун хочет уже было возразить ему, но тот внезапно продолжает. «А если честно… То я бы поджег Сеул к черту. Сжег бы его дотла, до самого основания. Потому что в нем слишком много воспоминаний, а они душат меня. Я как будто нахожусь в серой клетке с яркими пятнами неоновых вывесок. Так что… пусть лучше сгорит». И Сехун не знает, что ответить. Он может лишь молча взглянуть на Лухана, подумав при этом, что он просто псих, а затем так же молча развернуться и уйти. Возможно, это очень глупо – начать разговор, а затем трусливо сбежать. Но Сехун уже и так превысил все свои лимиты вежливости. ♦♦♦ Камера включается гораздо ближе к земле. Уютная квартирка на третьем этаже типичной многоэтажки. Места слишком мало для съемочной группы и техники, но Ким настоял на том, чтобы снимать эту сцену в реальном помещении, вместо того, чтобы смонтировать обстановку в удобном, просторном павильоне. «Все должно быть по-настоящему», говорил он. Дождь за окном почти прекратился, только тяжелые холодные капли падают с зеленых листьев от редких порывов ветра. Комната кажется сине-зеленой от холодных теней деревьев и широкой листвы, и старые, выцветшие красные шторы на окнах не спасают от холодных тонов. Антуража для драмы предостаточно. Сехун знает свои строчки и действия наизусть. Он должен действовать уверенно и настойчиво, но как же ему быть, когда от волнения его буквально выворачивает наизнанку? Сначала разговор, затем действия. Под непрощающим взглядом камер. Вести диалог становится сложно, особенно когда знаешь каждое свое слово и слово собеседника. Согласно правилам риторики, каждое предложение должно быть целесообразным, а последствия каждого высказывания – обдуманы. Но чем больше Сехун думает о тех самых последствиях пусть даже ненастоящего диалога, тем больше его трясет. «Стоп! В чем дело, Сехун?», режиссер устало потирает глаза, поскольку ему приходится останавливать съемку уже далеко не в первый раз. «Ты плохо себя чувствуешь?» «Нет-нет, все в порядке! Давайте еще раз», Сехун пытается нацепить на себя маску из невозмутимости и уверенности в своих силах. Но внутри него всепоглощающее отвращение смешивается с гневом, дрожью и страхом. И Лухан, кажется, видит его насквозь. Почему-то, именно тем людям, от которых больше всего хочется закрыться и спрятаться, удается разглядывать самую суть и разгадывать те личные тайны, которые порой не получается разгадать даже нам самим. «Я не знаю почему, но…», начинает Сехун с уверенно заученной интонацией, с нужным ударением на каждое слово. Он тренировал эти реплики в течение недели. «Я не могу этого понять, но каждый раз, когда я смотрю на тебя, мне хочется к тебе прикоснуться». С трудом унимая дрожь в пальцах, он тянется вперед и осторожно касается лица Лухана. Тот вздрагивает от прикосновения так натурально и правдиво, что Сехун снова невольно восхищается его способностью обманывать реальность. Затем восхищение сменяется злостью и нежеланием уступать ему, ощущение собственной неполноценности рядом с ним прибавляет некоего азарта и духа соперничества. Сехун боится, но заставляет себя не останавливаться. «Я хочу, чтобы ты касался меня», говорит Лухан. Сехун рассеянно следит за его губами. «Мы всегда боимся того, чего на самом деле отчаянно желаем». Сделай это. Сехун сглатывает комок в горле. Его тошнит так сильно, что ему с трудом удается не подавать виду о своем текущем состоянии, но он упрямо отказывается проигрывать Лухану и прежде всего, проигрывать самому себе. Сколько уже можно убегать от необратимости. Сехун склоняется чуть ближе, медленно и осторожно, все еще сомневаясь в собственных силах, однако это чувство как нельзя хорошо подходит для этой сцены, поэтому Сехун поддается ему. Дыхание Лухана частое, а его губы дрожат, так же, как и пальцы, теперь крепко сжимающие запястье Сехуна. Сехун закрывает глаза, чтобы не смотреть на Лухана. Так намного проще. Однако он все еще чувствует предательское тепло чужого тела, оказавшегося вдруг в такой опасной близости. Комфортная зона трещит по швам. Он не должен сдаваться, не должен идти на поводу у собственных эмоций, ведь он хочет стать известным актером, которого будут приглашать в самые многобюджетные фильмы самых известных режиссеров. Он хочет играть сложные роли, сложные характеры, хочет переживать сложные жизни и запутанные сюжеты. Но Сехун никогда не мог подумать, что именно этот фильм окажется для него самым трудным. Он почти касается губ Лухана, когда понимает, что сдался. Тошнота достигает критической отметки, она сводит Сехуну горло. Его живот болезненно сжимается, а кислород отказывается входить в легкие. В самый последний момент Сехун зажимает себе рот и вскакивает с места, чтобы не облажаться на глазах у всей съемочной группы. Расталкивая недоумевающих коллег, сшибая технику и едва не запутываясь в проводах, Сехун со всех ног несется по узкому коридору в ванную. Трясущимися руками он закрывает щеколду и опускается на пол, все еще зажимая рот ладонями. Он совсем ничего не ел, поэтому кажется, что его тошнит пустотой. Он смотрит в маленькое грязное окошко у потолка и видит, что снова пошел дождь, на этот раз сильный, ложащийся на город тяжелой белой стеной. Это немного успокаивает его. Ему удается сдержать рвотный позыв и избежать неприятных последствий. Правда, его горло горит так же сильно, как будто его и впрямь стошнило. Он слышит стук в дверь и обеспокоенные голоса, зовущие его словно из-под воды. «Сехун! Ты в порядке? Открой?!» Сехун отвечает хриплое «Все хорошо», с трудом поднимается на успевшие закаменеть ноги и открывает дверь. Первое, что он видит – нахмуренное лицо Лухана. Его губы скривились от злости, а ладони сжались в кулаки. «Как ты себя чувствуешь? Ты заболел?», спрашивает режиссер. «Нет, он не заболел, он просто идиот!» внезапно отвечает Лухан. И Сехун не может ему возразить. «Как бы там ни было, я думаю, что на сегодня съемки лучше закончить». Кажется, Лухан сейчас взорвется. «Нет!», его голос переходит всевозможные высоты, «Мы закончим сегодня, дайте нам один час». Не слушая ответ режиссера, Лухан буквально хватает Сехуна за шкирку и тянет в коридор, в сторону входной двери. Сехун же чувствует странную апатию и абсолютное безразличие ко всему происходящему вокруг, поэтому даже не пытается сопротивляться. Он чувствует себя опустошенным и слабым. Лухан тащит Сехуна на лестничную площадку, ведет его вниз и выпихивает на улицу. Шум дождя сильно бьет по барабанным перепонкам. Лицо Сехуна не выражает абсолютно ничего, он словно превратился в каменную статую. Его не волнует ни то, что Лухан достает сигареты и пытается закурить под струями дождя; его не волнует, что одежда быстро намокает, а вода уже начинает стекать с челки. Сехун сморит на парня напротив себя, но не может как следует рассмотреть его, не может сфокусировать свой взгляд в одной точке, потому что его глаза застилает мутная пелена из разочарования. «Ты…» Лухан очень зол. Раздражение почти физически чувствуется в его голосе. «Знаешь, я до последнего надеялся, даже не так, я верил, что ты сможешь пересилить себя и сыграть, как следует. Я терпел до последнего, терпел твою бездарную игру, смотрел, как ты занимаешься бесполезным самобичеванием и пытаешься испепелить меня взглядом. Но даже такое безграничное терпение, как у меня, имеет свой предел, и ты только что перешел его». Сехун смотрит вниз, на землю, дрожащую под напором дождя, и смиренно слушает монолог Лухана, не имя абсолютно никакого желания его прерывать. «Сехун», внезапно голос Лухана становится неестественно мягким, он очень похож на его голос тогда, несколько лет назад, и эта параллель заставляет Сехуна вздрогнуть и поднять взгляд. «Я ничего не забыл. Общение с тобой ранит меня так же, как оно ранит тебя. Я просто слишком хорошо умею притворяться». Сехун чувствует укол жалости. Жалости и к себе, и к Лухану. Два никчемных недочеловека, на которых жалко смотреть. Один из них больше не может испытывать эмоций, однако блестяще умеет их выражать. У второго внутри целая бездна из искренних чувств, но вечное застывшее безразличие на лице. «Я знаю… о твоей ненависти ко мне. И я считаю, что полностью ее заслуживаю. Скажу больше, я недостоин даже твоей ненависти. Но…», Лухан замолкает, как будто сомневаясь, стоит ли говорить дальше, но все же продолжает, «Но я действительно люблю то, что я делаю. Я обожаю играть. Мне очень нравится этот фильм, и я хочу, чтобы он получился идеальным. Но как ты сам понимаешь, все зависит не только от меня. Твои чувства мешают тебе раскрыться! Ты просто зажат в своей клетке из презрения ко мне и не можешь выбраться! Поэтому твоя игра…она отвратительна. Ты даже не смог меня поцеловать. А что будет дальше? Как мы будем все это снимать? Может, перестанешь молчать, О Сехун?! Скажи хоть что-нибудь в свое оправдание!» Молчание Сехуна кажется таким же тяжелым, как и вода, падающая с неба. А что он должен сказать? То, что Лухан прав во всем до единого слова? Или то, что Сехун понятия не имеет, что делать со своими чувствами? Ему нужна помощь, но никто не сможет ему помочь, кроме него самого. Молчание говорит громче слов. «Я хочу предложить тебе сделку», голос Лухана снова становится привычно резким, однако, он неестественно дрожит. «Я хочу помочь тебе, но не ради тебя, а ради себя. Потому что то, чего я хочу достичь в итоге, неразрывно связано с тобой, так что это все в моих интересах». Лухан отводит взгляд, а затем подходит ближе к недоумевающему Сехуну. Он кладет ладони на его острые плечи и сжимает их, словно держится за единственную опору, чтобы не свалиться в пропасть. «Послушай. Не перебивай меня и не отказывайся сразу. Это все пойдет тебе на пользу», Лухан стоит очень близко, но смотрит куда угодно, только не на Сехуна. «Я знаю, что ты прекрасно помнишь ту ночь, когда я сбежал». Сехун невольно вздрагивает, как будто от боли, но не прерывает Лухана. «Возможно, ты попытаешься поспорить со мной, но я знаю, что испортил тебе жизнь. И я ни в коем случае не прошу за это прощения, и я не буду пытаться найти оправдания своим действиям. Все это не важно. Суть сделки состоит в том, что я хочу, чтобы ты забыл о том, что произошло. Как будто бы не было той ночи. Представь, что все это кошмарный сон, что мне просто пришлось срочно уехать». «Да как ты смеешь мне такое предлагать? Как ты вообще смеешь об этом говорить?» Сехун не может сдержаться и скидывает ладони Лухана со своих плеч. Лухан выглядит обиженным, даже раненным, как будто Сехун его ударил, но он держит удар и стойко решает продолжить. «Я же просил не перебивать. Пожалуйста, дослушай меня! Ты должен будешь забыть все до последней секунды, забыть всю боль, которую я тебе причинил, но только на время съемок. Ты не должен будешь помнить об этом лишь до последней отснятой сцены. Как только прозвучит последнее «Стоп, снято!», я снова стану для тебя тем, кого ты ненавидишь больше всего на свете. Конкурентом, врагом, предателем, называй, как хочешь». «А взамен? Ты сказал, что это сделка, тогда что ты сделаешь взамен?» «А взамен я помогу тебе раскрыться. Я буду работать за нас двоих, но при условии, что ты не будешь сопротивляться и не будешь мне отказывать, ни в чем. И я могу с уверенностью сказать, что в итоге все получится если не гениально, то очень близко к этому. Зависит от того, насколько точно ты выполнишь все условия». «Звучит так, как будто дело только во мне. Но как насчет тебя? Я помню совершенно другого Лухана, а не эту заезженную сволочь, которая стоит передо мной и предлагает абсурдные сделки». Сехун и сам не знает, каким образом позволил этой желчи, прятавшейся где-то глубоко внутри него, выбраться наружу. «Насчет этого можешь не волноваться, ведь в отличие от тебя, я очень хороший актер», Лухан ухмыляется, когда видит, что Сехуну нечего возразить на этот неоспоримый факт. «Ты не должен обращать внимания на мое поведение, ведь люди меняются со временем. Ты должен лишь забыть про один период из прошлого, и все. Давай притворимся, что мы переписывались каждый день. Что созванивались на выходных. И нам присылали баснословные счета за телефоны. Что на самом деле, мое участие в этом фильме было специальным сюрпризом для тебя. Давай представим, что наконец-то увиделись спустя… сколько там лет уже прошло? Вспомни все наши вечера, проведенные вместе, все наши минуты и дни. В них же было столько прекрасного, верно?» Лухан подходит ближе, его ладони снова опускаются на плечи Сехуна. «Ты отвратителен мне, понимаешь? Я ненавижу тебя всем сердцем. Как я могу забыть эту ненависть?» Сехун говорит тихо, он сомневается в своих собственных словах, собственных мыслях. Сейчас его жизнь достигла одной из кульминаций, первой точки невозврата. Перипетии привели его к этому месту, к этому сильному дождю, к шершавому асфальту под ногами, к обшарпанной многоэтажке и заученному сценарию в голове. Правда, Сехун помнит сценарий другого фильма, а в том, в котором он находится сейчас, сценария нет. А О Сехун не умеет импровизировать. «Только на время съемок, пожалуйста…», шепчет Лухан, прижимается к груди Сехуна и закрывает глаза. От его мокрых волос пахнет сырым дождем и едва уловимым свежим запахом, который всегда снился Сехуну в кошмарах. Сехуну хочется смеяться, ведь во всей этой ситуации напрочь отсутствует какая-либо логика. Да и выглядит все это довольно абсурдно. Абсурдно и до неприличия смешно. «Ты просишь меня с одной стороны забыть тебя, но с другой стороны все вспомнить? Не думаешь, что требуешь слишком многого?» «Это не так сложно, как кажется. Просто ответь, ты согласен попробовать или нет? Самое главное – результат. Ты же не хочешь, чтобы повторился сегодняшний провал? Просто… попробуй посмотреть на это под другим углом, знаешь, как съемка с другого ракурса. Суть остается той же, но некоторые стороны станут незаметны… Мы же актеры, правда? Давай попробуем сыграть нашу историю по-другому.» Сехун задумывается над его словами. В его голове начинают мелькать картинки, которые он отчаянно пытался стереть из своей памяти. Воспоминания, окрашенные солнцем и цветными карандашами, освещенные настольной лампой и исписанные ручкой с колпачком в виде мордочки кота. Как же глупо это выглядело. Бесконечные ночные разговоры, футбол после школы, модельные агентства и совместные съемки. Первые клубы и первое жадное, отчаянное влечение. А еще, страх перед нечаянными прикосновениями, слишком долгими взглядами и минутами наедине. Наконец, Сехун думает, что очень долго шел к этому. Он стремится превзойти Лухана, а сейчас его главный враг сам предлагает ему помощь в этом. А ведь он уже почти сдался. Сехун решает, что лучше наступить себе на горло, но пользоваться любой представленной возможностью. «Я согласен, но все еще не понимаю, как это будет работать». Сехун говорит тихо, но кажется, что он перекрикивает шум дождя. Его голос окрашен неуверенным любопытством и надеждой, скрытой за напускным скептицизмом. Лухан предлагает все же перенести съемки сегодняшней сцены на завтра, а сегодня отменить все планы, сославшись на плохое самочувствие Сехуна. Их сделка должна вступить в силу после этой ночи, на следующий день.