Filmstrip

Первое, что он чувствует, когда просыпается - это тепло солнечных лучей, тяжело давящее на закрытые веки. Прозрачный свежий воздух наполняет его легкие, возвращая реальность в его сознание. Сехун чувствует, что сильные, горячие руки крепко обнимают его во сне и не собираются отпускать. Это не то что бы неприятно, но это неудобно. Словно тебя зажимают в теплых тисках. Казалось бы, это должно приносить уют и комфорт. Но есть одно большое «но». Сехуну никогда в жизни не было так холодно. Где-то глубоко внутри, там, где заканчивается плоть, и начинается дух, где-то там его душа начала покрываться льдом, посылая мелкую дрожь в его суставы и холодные капельки пота на его виски. Он хочет пошевелиться, но не может, потому что холод высасывает все силы из его мышц, а руки, принадлежащие его лучшему другу(?), слишком сильные. Он чувствует дыхание Чонина на задней стороне своей шеи. Размеренные вдохи и выдохи, грудная клетка поднимается и опускается в стабильном ритме. Но эта стабильность не приносит ничего, кроме паники и острого желания снова заснуть и больше никогда не просыпаться. Дрожь холодными раскатами расползается по всему телу. Сехун закрывает глаза и позволяет воспоминаниям наполнить свой разум. Он вспоминает, как сильно его затошнило, когда его собственный кулак разбил Чонину лицо. Как сильно слезы душили его, когда он пытался прийти в себя, и единственным, что удерживало его, были руки Чонина. Дрожь усиливается, когда в памяти возникает лицо Лухана. Он не может дать название тому чувству, которое поселилось в его грудной клетке, когда он увидел этот блестящий взгляд, влажную кожу и похоть в изгибе губ. Презрение? Разочарование? Жалость? Быть может, это смесь из всех этих чувств, еще более отвратительная, чем каждое из них. Затем его воспоминания заполняются пустыми кадрами и состоят лишь из отдельных вспышек, как будто кто-то специально выключал камеру, а затем снова включал ее. Темные переулки, ночной воздух, терпкий вкус алкоголя на языке. Звук ключей, открывающих дверь знакомой, но чужой квартиры, звук выключателя и ослепляющий свет, такой контрастный в сравнении с ночной темнотой и тусклым светом фонарей. Темнота. Чонин снимает с него одежду. Снова темнота. Слишком мало воздуха и слишком много чужих прикосновений. Сехун помнит, как ему было холодно и каким теплым было тело Чонина. Аромат чужой кожи заполняет воздух вокруг. Чужие губы робко, совсем невинно прижимаются к ямочке между ключицами. Слова срываются с губ раньше, чем приходят мысли. «Не останавливайся». Губы Чонина замирают в миллиметре от его губ. Сехун чувствует его дыхание, чувствует его тело, прижимающее его к кровати, чувствует, как противоречивые мысли пробегают в его затуманенном взгляде. Но Чонин останавливается. Он отстраняется и лишь безмолвно обнимает Сехуна. И Сехун засыпает, тихо ненавидя себя и проклиная тот день, когда он встретил Лухана. Если бы не он, ничего бы этого не было. Быть может, он бы полюбил Чонина так же сильно, как Чонин любит его. Быть может, не было бы этой тупой боли в груди. Быть может, его жизнь была бы чуть более скучной, чем сейчас, но зато намного более стабильной, а ведь Сехун любит стабильность. Утро проходит в неуютной тишине. Когда Сехун, наконец, собирается с силами, чтобы встать, просыпается Чонин. Он непривычно молчалив и неестественно печален. Он похож на героя драмы, в которой неизбежен трагичный финал, и хэппи энда не будет с уверенностью на сто двадцать пять процентов. Сехун понимает, что это его вина. Но он ничего не может с этим сделать, потому что их фильмы разные. Чонин живет на пленке другого режиссера, а сценарии пересекаются лишь в паре строк. ♦♦♦ Однажды ночью, после очередных изнуряющих съемок, воспоминания вновь настигают Сехуна и до боли сжимают его горло. На этот раз все по-другому. Он не спит, но картинки, слова, запахи, они словно оживают в его голове и снова переносят его в тот ужасный июнь, который он желал бы стереть из своей жизни. Тот день, когда его предали. Вот он, О Сехун, стоит перед темным, почти заброшенным зданием. Оно похоже на дешевые декорации в дешевом триллере – слишком мрачное и чересчур атмосферное место. Слишком искусственно, чтобы быть правдой, и слишком реально, чтобы быть ложью. Кожа Сехуна выглядит белым мрамором на фоне холодного бетона. Солнце уже давно село, и лишь серые тучи закрывают небо, делая его еще темнее, чем это возможно. Съемочные камеры в таких условиях не работают. Инфракрасные сенсоры отказываются включаться. Пахнет надвигающейся катастрофой. Все слишком странно. Кажется, Сехун забрел не на свою съемочную площадку. Пару часов назад его Сяо Лу написал, что хочет встретиться именно здесь и именно в это время. Это показалось странным, но почему-то, мозг отказывался работать, когда дело касалось Лухана. Безграничное доверие затмевало и настороженность, и странное поведение китайца последнее время. Он как будто… опустел. Внутри, там, в глубине, он как будто стал пустым. Но он все равно стоит здесь и терпеливо ждет, когда появится Лухан. Вот только тому не суждено появиться. Это сейчас Сехун знает, давясь собственными слезами, что он не придет. Но тогда надежда, даже скорее, нервное ожидание не покидало его до последнего. До того последнего момента, как он услышал первый раскат грома. Момента, когда мрачное, темное небо озарилось тонкой ломаной линией света. Сообщение. Сообщение, которое отрезало мысли Сехуна от окружающих звуков, наполнив виски болезненным звоном. Не злись на меня. Я не хотел так поступать. Но мне пришлось, со временем ты поймешь. Не ищи меня больше никогда. А если мы когда-нибудь встретимся снова – будь добр, сделай вид, что мы незнакомы. Я уезжаю надолго, скорее всего ты часто будешь видеть меня на экране. Прости, но там нет места нам обоим. Можешь удалить этот номер – у меня будет новый, китайский, но ты его, конечно же, не узнаешь. Прости, что все так внезапно. Я знаю, что тебе больно. Но я ничего не могу с этим поделать. Можешь злиться на меня и считать меня последней сволочью, я это заслужил. Спасибо за этот год. Люблю тебя, Лу. А затем и еще одно сообщение. За ним другое. Сотни букв, сливающихся в одно темное пятно из боли и еще раз боли. Прости меня. Я хочу стать кем-то, я хочу быть более значимым. Можешь ненавидеть меня. Кап, кап, крупные капли ударяются о бетон, поднимая с холодного камня сухую пыль. Пахнет дождем. Прости. Прости. Или нет, лучше забудь меня, никогда не прощай меня! Сехун не слышит шагов за своей спиной. В его ушах звенит то ли дождь, то ли это звон осколков его мира, потому что все рушится к чертовой матери, и Сехун не знает, как это понимать и что делать. Он ничего не понимает. Шаги становятся все громче, уже слышны голоса, слова, не предвещающие ничего хорошего. Но Сехун ничего этого не слышит и продолжает смотреть на экран своего телефона. Он слышит лишь звуки все новых и новых сообщений. Глухой удар по пояснице возвращает его в реальность, но лишь для того, чтобы окунуть его в новую порцию боли, теперь уже вполне реально ощутимой и физической. Его обступили со всех сторон, ему некуда бежать. Кто все эти люди. Удар. Что-то густое, липкое, пугающе теплое струится по его губам, рот заполняется металлическим, отвратительным вкусом, в котором смешались слезы, дождь и горькая пыль. Перед лазами все плывет, но он все еще может стоять. Удар. Так вот он твой прощальный подарок, Лухан. Сотни ударов. Он уже почти не чувствует тела. Сехун падает на колени, упираясь руками о грязный бетон. Его джинсы теперь порваны, впрочем, как и кожа на его костлявых коленях и ладонях. Он слышит вокруг себя шум, голоса, ругань, те люди, что пришли сюда за ним, кажется, спорят о том, что с ним сделать. Кто-то выходит вперед и бьет его ногой по грудной клетке. Воздуха больше нет. Кажется, его ребра сломаны.Что идет не так, что-то сломалось внутри него, может быть легкое, а быть может, это его душу сломали, и теперь он отхаркивает ее кусочки вместе с кровью. Что-то не так, не правильно, вкус крови во рту слишком отдает смертью. «Вы сломали мне что-то… во мне…» кое-как произносит он, его голос больше похож на скрипучие, булькающие звуки. Видимо, это заявление останавливает их. Но лишь для того, чтобы приступить к самому главному. Звон разбивающегося стекла, и весь мир плывет перед глазами. Только не лицо, только не трогайте лицо.. «Только не лицо!», кричит он уже вслух, звуки царапают его горло и рвут легкие еще больше. Кто-то грубо поднимает его, второй скручивает руки за спиной. Ему так больно и так страшно, потому что он боится потерять самое дорогое, что у него осталось. То, с помощью чего он мог бы отомстить. Его лицо. «Пожалуйста, не надо лицо…» Нет. Нет! Уберите руки! Сехун кричит в реальности так же сильно, как он кричал той ночью. Острый осколок слишком близко к его скуле, он понимает, что если он дернется сейчас – то будет изуродован навсегда. Вся его жизнь сгущается в блеске одного единственного стеклышка. Он как будто видит в нем свое отражение, но это невозможно, потому что вокруг слишком темно, а его глаза зажмурены от страха. Зачем ты так со мной? Он чувствует, как холодное, мокрое стекло касается его кожи. Вокруг так тихо, что он слышит, как расходятся кожные ткани на его щеке. Отвратительный звук. Наверное, теперь это самый отвратительный для него звук, после, разве что, смеха Сяо Лу. Все его лицо в крови, и он больше не хочет жить. Только не так. Они оставляют его под дождем, захлебываться в собственных слезах и крови. Он не помнит, как теряет сознание, но просыпается лишь тогда, когда еще холодные лучи солнца касаются его лица, которое зудит от запекшейся крови. Шрам на лице затянулся быстрее, чем он мог себе представить. Тональный крем и пудра стали способны практически полностью скрыть этот изъян. В конце концов, он стал своеобразным напоминанием о том, что ему есть, ради чего идти дальше и ради чего стараться еще больше. Но вот только шрам в сердце не затянется никогда.