Языческая кровь (Heathen's Blood)

      Когда отворились могучие ворота, старик ощутил, как порыв ветра обрушился на его тело. И тот был волной, разбивающей скалу, сдувая плащ за его спиной так далеко, что ткань приняла горизонтальное положение за широкими плечами. А два его верных ворона сорвались с насиженных мест, в ужасе отпорхнули подальше, громко каркая, ведь их разочарование было очевидным. И все же старик даже не вздрогнул от этой грубой силы природы, вместо этого улыбнувшись холоду, который пронзил его старые кости, потому что он не испытывал такого глубокого чувства в своих суставах уже много столетий. Когда его плащ опустился к ногам, а верные птицы снова уселись на плечи, старик усмехнулся, тут же угощая двух своих питомцев хлебными крошками, чтобы успокоить.       — Да, — прошептал он, — они помнят нас.       Двинувшись вперед, старик прошел через ворота Асгарда высотой до самых небес, а его благородная, решительная осанка резко контрастировала с его старческой внешностью и потрепанной одеждой. Несмотря на то, что он ходил с посохом, он, казалось, совсем не нуждался в нем, вместо этого держа его той хваткой, с которой могущественный император гордо удерживал бы скипетр, хотя сам посох не был красивой вещью, будучи изношенным, а лишь прочным куском дерева. Услышав призывы закрыть ворота и стоны людей из леса за спиной, странник навострил уши, ожидая оглушительного грохота, который возвестит, что он стоит один на дороге, по которой не ходили уже много веков. Когда же ворота, наконец, закрылись, то, что последовало за этим, можно было описать только как удар грома, увеличенный в десятки раз. Сам же этот звук, вибрирующий по дороге, по которой шагал человек, достигал его ног и путешествовал по его костям, придавая самому его движению новую цель, побуждая его перемещаться всё расторопнее, сохраняя при этом свою царственную поступь. Сила, которую странник сейчас ощущал, была холодно знакомой, но и приятно успокаивающей. Под своим капюшоном старик позволил себе усмехнуться, будучи уверенным в этом заверении. Сила, когда-то иссушенная и украденная у него, теперь была возвращена глубоко в его сердце.       Позволив себе поднять глаза и взглянуть на окружавшую его красоту, он испустил смесь вздоха ностальгии и изумления, ибо ни один смертный и никто из Богов, не мог устать от вида космоса вокруг себя. Даже воооны прекратили карканье, по крайней мере на время, и дернули головами, чтобы насладиться зрелищем, прежде чем вернуться к своим раздражающим призывам к вниманию и хлебным крошкам. Старик же не обращал внимания на их крики и продолжал уверенно шагать, осматривая некогда хорошо знакомые окрестности, глядя на планеты на их орбитах, звезды как далекие, так и близкие, и свет, который простирался везде, куда он только мог бросить взгляд. Чудесное отражение было заключено в дороге, по которой он шел, ведь она заключала в себе каждый свет, известный в существовании, и светилась так ярко, как путешественник и желал. Для одинокого странника она служила светочем на его пути в течение часа, пока он не увидел свою цель: скромные ворота рядом с небольшим питейным залом, охраняемые единственным неподвижным стражем, держащим большой одноручный топор и прочный дубовый щит, пульсирующие силой, едва сдерживаемой броней. Когда путник приблизился, стражник продолжил стоять неподвижно, пока расстояние между двумя фигурами не сократилось до нескольких шагов, после чего тот развернулся с такой скоростью, что показался размытым пятном, положив топор на дорогу перед собой и щит рядом. Путник остановился, уставившись на коленопреклоненного стражника, и его грудь наполнилась гордостью за него, хранящего свою клятву и пост в течение тысячелетий, даже в веках одиночества, когда Бифрост лежал брошенный, а Асгард был заперт.       Без малейшего колебания стражник, всё ещё не сводя глаз с сапог странника, отчитался за свою клятву.       — Милорд, как вы и приказывали с самого начала моего дежурства, я оставался бдительным и стойким у ворот Асгарда. Ни один великан не уклонился от меня, ни один лиходей не ступил на Бифрост, ибо я всё вижу, всё слышу и всё знаю, как вы сочли нужным наделить меня непревзойденным даром чувств. Здесь я стою, ожидая времени Рагнарека, конца времен, готовый протрубить в рог моего священного знака служения. Будь вы здесь, чтобы освободить меня от моей стражи или отправиться в свои многочисленные путешествия за пределы Асгарда, я остаюсь вашим слугой, готовым помочь вам по вашей воле.       Эти слова были произнесены с холодностью часового, чей долг превыше всего, но пожилой путешественник мог расслышать эмоции, скрывающиеся за его клятвой. Чтобы Божество стояло, непоколебимо у ворот Асгарда, наблюдая, как проходят столетия, пока все прочие остаются внутри бессмертного города, ожидая Рагнарека, когда даже поток воинов, ищущих вход в Валгаллу, остановится, такое одинокое существование испытало бы даже волю Хеймдалля. И все же он стоял здесь, верный, непоколебимый и помня слова, которые так страстно желал сказать своему Господину.       — Встань, Хеймдалль. Я приказываю тебе встать, ибо я не в пути, а скорее собрал силы, чтобы отплыть из Асгарда. Твоя вахта приостановлена, пока я отдыхаю здесь, наблюдая за девятью мирами для тебя. Ступай в свой дом, Химинбьерг, выпей обещанного хорошего меда и дай отдых своим усталым глазам. — Теперь настала очередь странника скрывать эмоции за формальностями.       Хеймдалль действительно поднялся, и его Повелитель увидел лицо Божества, который испытал облегчение после стольких веков ожидания, но и облегчения, увидев своего Повелителя, вышедшего из Асгарда и более сильного, чем он был в течение многих столетий. Откинув капюшон и отправив Воронов усесться на самих воротах, странник положил морщинистую руку на закованное в кольчугу плечо и улыбнулся стражнику единственным ярким голубым глазом и сияющей улыбкой из-под взлохмаченной белой бороды.       — Отдыхай, друг мой. Ты это заслужил.       Когда Хеймдалль, впервые за много веков почувствовав облегчение, направился к своему питейному залу, Странник сел на пень у ворот своего царства и начал наблюдать.       Итак, явился миру Один. И все прочие Боги зашевелились.