если вы внимательно прислушаетесь к «freeze your brain» вы можете услышать что джей ди очень сильно нужна помощь

Ни Таббо, ни Ранбу не говорят об этом, но нога Томми не перестает дёргаться с первого урока. Они избегают слов, но обмениваются понимающими взглядами с трибун, когда Томми с таким напором перебрасывает яблоко из руки в руку, точно если он остановится хоть на секунду, он тотчас же упадёт замертво. — Большой парень, ты как? — наконец спрашивает Таббо. Томми смотрит на него так, словно он только что запустил фейерверк у его уха: широко распахнутыми глазами, в которых плескается что-то вроде смеси жалкого ужаса и какой-то извращённой паники. — Совершенно прекрасно, а к чему вопрос? — Томми произносит каждый слог чётко, вместо своего обычного глухого бормотания. Ранбу наклоняется, чтобы взглядом спросить Таббо: «Мы действительно собираемся притворяться, что верим в это?»; но затем, по-видимому, определяется с ответом сам и выхватывает яблоко на середине броска, удерживая его от Томми на отдалении — как удерживают нож от крайне любознательного малыша. — Ты все утро пугающе тихий. К тому же… — Ранбу замолкает, красноречиво приподнимает брови и молча указывает на дёрганную ногу. Томми прижимает ладонь к колену, удерживая свою конечность, как непослушную собаку, пока его друзья терпеливо ждут, когда он успокоится и заговорит. — Да просто… список актеров вывесят сегодня.  — О да, я совсем забыл об этом, — кивает Таббо. Рассеянность в его взгляде вводит Томми в ступор сильнее теоремы Пифагора.  — Что? Это единственное, о чем я говорю с момента прослушиваний!  — Ну, честно говоря, Томми, мы вообще не слушаем, о чём ты говоришь. — защищается Ранбу. Шутка работает: гуманоидный клубок паники, в который превратился Томми, начинает понемногу оттаивать из своей закаменелой позы. — Я не понимаю, как вы остаётесь такими спокойными. — стонет он, драматичным образом симулируя обморок, наваливаясь на Таббо и прижимая руку ко лбу, сморщенному в притворной агонии, — Такими темпами я не доживу до зимы.  — Слезь с меня, долговязый придурок! — требует Таббо, отвешивая ему парочку лёгких дружеских пинков. Томми возвращается на своё место, в какой-то степени более расслабленный, и переключает своё внимание на Ранбу. Ранбу в это время вгрызается в предварительно отобранное у Томми яблоко.  — А ты, Ранбу? Ты тоже нервничаешь, да?  — Не особо. — Что?! Томми в отчаянии. В его глазах вспыхивает боль от предательства, не сравнимая с болью от самых ужасных ран. Ранбу склоняет голову набок и откусывает от яблока ещё раз, намеренно долго и тщательно пережёвывая, прежде чем пояснить: — Попаду — значит попаду. Нет — значит нет.  — С таким подходом ты бы не прожил на улицах и часа. — драматично заявляет Томми. — Томми, почему ты все время говоришь про «улицы»? Ты никогда не был на «улицах». В первые две минуты пребывания на «улицах» ты бы сложился, как садовый стул. — Таббо застревает где-то между попыткой доказать Томми свои слова и попыткой понять их самому. Томми машет рукой так, как будто отгоняет мух — или, в их случае, сомнения Таббо насчёт его роли как Короля Улиц. — Ну, это к делу не относится. Важно то, что список вывесят уже сегодня. Ранбу открывает рот, чтобы ответить, но Томми вдруг начинает задыхаться с выпученными от ужаса глазами и мотать головой так, что волосы хлещут его по щекам. Ясно, что размышляет Томми о чём-то совершенно ужасном. — А что, если меня не возьмут? — пронзительно вопрошает он, — Ещё хуже: что, если я попаду, а вы двое — нет? И что мне тогда делать? Старшаки меня с говном съедят! Таббо и Ранбу оба прекрасно осведомлены, что лучшее, что можно сделать для Томми, когда его вот так несёт — это позволить ему болтать, пока он сам при помощи своего собственного монолога не придёт к решению. Таббо посылает Ранбу предложение поиграть в «бильярд-восьмёрку» на телефоне, и Ранбу принимает его, оставляя мозг Томми запускаться по спирали. — Потому что, если я попаду, а вы оба останетесь в пролёте, вы будете тусоваться без меня и станете лучшими друзьями, а я останусь дерьмовым, театральным, никому не нужным одиночкой. А если кто-то из вас попадёт, а я нет, чем я буду заниматься после школы? Умирать от тоски и одиночества?! В отчаяние Томми добавляется некоторое оживление, и теперь он дико жестикулирует с такими же мёртвыми глазами, пока Ранбу безнадёжно промахивается мимо лунки в попытке провернуть трикшот, отдавая Таббо его третью победу за день. Томми, трясущийся от переполняющей его энергии и нервов, для любого случайного прохожего должен казаться маньяком. Наконец, Ранбу блокирует свой телефон и сообщает какое-то ругательство прямо в самодовольное лицо Таббо напротив. Это происходит как раз в тот момент, когда Томми подбирается к концу своей масштабной речи об организации его будущих похорон, закономерно следующих за его трагичной кончиной от невыносимого неизбежного одиночества. — Если кого-то из нас не возьмут, мы просто не будем участвовать. Томми, захлёбывающийся в пожеланиях о том, какую именно музыку нужно играть, когда его гроб будет медленно погружаться в землю, умолкает и ошарашенно поворачивается к Ранбу. Всё его тело замирает: кажется, он как старый компьютер, приостанавливает все процессы для обработки новой информации.  — Что? — спрашивает он, как будто Ранбу только что выдал ему одну из тайн Вселенной.  — Мы же затевали это всё вместе, верно? По отдельности нам не будет смысла участвовать. Томми все еще застывает, не двигаясь и даже не моргая. Таббо уже начинает искать признаки инсульта на лице и теле своего друга, когда Томми расплывается в широкой улыбке, самой искренней за весь день. Он хлопает Ранбу по спине. — Ранбу, ты хороший человек. После этого он замолкает и отвлекается на что-то в своём телефоне. Ранбу и Таббо почти синхронно пожимают плечами и возобновляют свою партию в бильярд, пока звонок не погонит их троих обратно в класс.

* * *

Несмотря на то, что Томми по большей мере отсиживает уроки более спокойно, чем раньше; как только звенит последний звонок, Томми, как пружинка, подскакивает со стула и в мгновение ока оказывается у двери. Ранбу и Таббо негласно договариваются складывать свои учебники в портфель как можно дольше, пока Томми жестикулирует им, чтобы они поторопились, так отчаянно, что в классе почти поднимается ветер. Наконец, достаточно намучав паникёра, троица вываливается из класса. Томми так спешит к актовому залу, что едва не срывается на бег — двое остальных изо всех сил пытаются за ним поспевать. Чем ближе к первому этажу, тем больше студентов попадается им на пути; но Томми даже не думает тормозить. Он лавирует между людьми с завидной грацией, пока наконец он и его менее подвижные спутники не оказываются лицом к лицу с дверями актового зала. Белый ватман наклеен слегка криво; название шоу «Heathers: the Musical» написано чернилами, красными, как смертный приговор, сразу под фотографией трёх Хезерс в их фирменных пиджаках с фирменными акульими улыбками. Первое, на чём останавливается взгляд — имя Таббо в самом низу списка. «Тоби Смит: Отец Рэма». Таббо выпускает выдох, который он не осознавал, что удерживал. Сразу под его именем находится следующее: «Ранго (2011): Отец Курта».  — Ты… Ты серьезно сказал им, что тебя зовут Ранго 2011? — в ужасе спрашивает Таббо. Ранбу торжественно кивает. — Я специально велел им включить скобки. Они не задавали вопросов. — Охренительно! Таббо и Ранбу внезапно вспоминают, зачем они здесь, и почти одновременно поворачивают головы в сторону Томми. Спина Томми такая прямая, какой они никогда её не видели; его корпус откинут назад от того, с какой силой он давит на плакат. Его палец закрывает роль, но оставляет на обозрение имя. «Тесей Симонс». — Тебя… зовут Тесей? — Да? Ты не обращал внимания, когда учителя устраивали перекличку? — Давай уже посмотрим роль! — настаивает Таббо. От отталкивает руку Томми, открывая перед глазами нетерпеливого трио надпись. «Священник». Что ж, тут есть, о чём подумать. У Томми отвисает челюсть, и он дёргается так, словно пытается подобрать слова, но голосовые связки отказывают ему полностью. Единственный звук, исходящий от него — сухой хрип, не сильно отличный от предсмертного спазма. Ранбу даже не пытается скрыть своё веселье, дубася кулаком в дверь актового зала и хихикая, как ведьма, которую сжигают на костре. Таббо нерешительно похлопывает Томми по плечу. — Не расстраивайся так, большой парень. У тебя подходящая форма тела для священниковских одежд. Я думаю, ты будешь выглядеть достаточно... приличным? Хрип превращается в вопль. Ранбу смеется еще громче, тыкая в сторону Томми пальцем, и конца-краю этому смеху не слышно и не видно.  — К тому же, представь все бесплатные просфоры, которые ты получишь теперь, когда ты будешь прилюдно известен как святой! — Томми, кажется, готов вернуться к планированию собственных похорон: его глаза сверкают горем тысячелетий; тяжесть на его плечах напоминает тяжесть Атланта, несущего небо. Таббо притворяется сочувствующим товарищем, едва сдерживая кривую полуулыбку. Ранбу к этому моменту впадает в полноценную истерику, привлекая внимание немногих околачивающихся возле драмкружка студентов. Томми безутешен.  — Я так понимаю, вы трое попали? Три головы единогласно поворачиваются к новому голосу. К ним уверенно шагает человек, одетый так, словно он собирается признаться в гомоэротических чувствах к своему соседу по комнате в школе-интернате, прежде чем его найдут таинственно мертвым в классе английской литературы следующим утром. Абсолютно ошеломлённые своей внезапной популярностью, все трое, не сговариваясь, решают сказать самое худшее, что можно в этот момент.  — Попали во что? — спрашивает Таббо.  — Это пальто от «Бёрберри»*? — спрашивает Томми.  — Гарри Поттер? — задыхается Ранбу. Таинственный студент выгибает тонкую бровь, точно взвешивая ценность все трёх вопросов, в конечном итоге избирая своим вниманием первый. — Мюзикл. Ну знаете, э-э-э… — он неопределенно жестикулирует в сторону двери, и головы троицы синхронно поворачиваются к ней, как лица пьяных к диско-шару, — Попали в постановку, для которой вы сейчас читаете список актёров. Наполненный решимости отвлечь внимание незнакомого студента от тупости двух людей, которых он по счастливой случайности зовёт лучшими друзьями, Томми делает шаг вперёд. Он кладёт обе руки на плечи парню и устанавливает зрительный контакт. Всё как батя учил.  — Пальто, большой парень. Это «Бёрберри» или нет? — О чем ты говоришь?  — Пальто.  — Пальто?  — От «Бёрберри»?  — Нет? Я старшеклассник, как бы я смог позволить себе пальто от «Бёрберри»? Зрительный контакт не спадает в течение неудобного количества времени. — Ты хорошо его носишь.  — Ох да какого ж хрена, Томми. — стонет Таббо. Лицо студента внезапно озаряется, и он улыбается почти умиротворённо — что не очень вяжется с тем фактом, что какой-то высокий ребёнок висит у него на плечах и требует рассказать о происхождении его пальто.  — А, так Томми — это ты! У Фила было много мыслей насчёт твоего прослушивания, которыми он со мной делился. Лицо Томми вспыхивает холодным страхом. Он продолжает держать студента за плечи, но теперь его поза застывает, точно он пытается утвердиться, стабилизироваться.  — Ну и что он сказал? — спрашивает он, фальшивое безразличие делает его голос скрипучим и напряженным. — Сказал, что ты подаёшь ему надежды. Похвалил твой выбор песни. Ещё он сказал, что у тебя хорошее чувство собственного диапазона и что ты не выглядишь напряжённым. — отвечает студент, — Кстати, меня зовут Вилбур. Любимый ученик Фила, не позволяй ему убедить тебя в обратном. Томми заставляет себя вякнуть что-то в ответ. Его слова по звучанию напоминают скорее набор букв, получающийся от удара лицом по клавиатуре и затем озвученный гугл-переводчиком, чем любой из известных человечеству языков.  — А теперь не возражаешь, если я проверю список? До сих пор не видел, какая роль мне досталась. В его голосе отчётливо читается уверенность, о которой новоявленные актёры могут только мечтать. Никакого «если я попал в актёрский состав», нет — никаких сомнений в том, что он не только в составе, но и получил именованную роль. Он протискивается мимо поражённых им первокурсников и быстро пробегается глазами по списку.  — А, Джей Ди. Это удивительно, я ведь и подумать не мог, что моя роль будет настолько значимой.  — Вилбур, ты притворно скромный идиот! Источником выкрика выступает возникшее из-за угла трио, каждый из которых одет в просторную кожанку, как будто они только что сошли со съемочной площадки клишированного школьного фильма девяностых. Глаза Таббо вспыхивают маниакальным ликованием: ему не терпится посмотреть, как группа качков выбивает всё дерьмо из театрального мальчика. Томми все еще стоит на том же месте, скукожившись и бормоча что-то себе под нос на языке симов. Глаза Вилбура сияют.  — Шлатт, чертов ублюдок, ты не отвечал на мои звонки! — Кто блять вообще ещё пользуется звонками? Иди в ногу со временем, Эбенезер Скрудж. Троица приближается, и становится ясно, что их куртки отличаются только нашивками, обозначающими, какой вид спорта они представляют: две с надписью «Футбол» и последняя, принадлежащая тому, кто говорил с Вилбуром, с надписью «Хоккей». — К моему глубочайшему сожалению, вы оба тоже прошли. — вздыхает Вилбур, как будто этот факт лично его оскорбляет. Подчеркивая свои слова, он указывает на говорившего (вероятно, Шлатта) и одного из «Футбол»ьных парней.  — А как же я? — спрашивает оставшийся парень.  — Я не знаю, как тебе сообщить, но технический персонал не нуждается в прослушивании, Сэм. Очевидно, ты в составе.  — На этот раз я участвовал в пробах в актерский состав. Очень жаль, что они не понимают мой талант.  — «Талант» — интересный способ описать твоё исполнение роли Покер Фейса. — подхватывает другой футболист.  — Смело слышать это от парня, который не жмёт больше двухсот.  — Это была самая «качок-мудак» фраза, которую я от тебя слышал. — смеется Шлатт, толкая предположительно Сэма настолько сильно, что тот спотыкается, — Какая роль мне досталась, Вил?  — Рэм. — Вилбур почти напевает, — Как «баран»**. Ещё поговори со мной о «типовом кастинге».  — А я кто? — спрашивает безымянный футболист.  — Курт.  — Не совсем помню, кто это, но я на девяносто процентов уверен, что между мной и Шлаттом будет гомосексуальная любовная история. — он поворачивается к Шлатту, наигранно подмигивает ему, поглаживая подбородок двумя пальцами, — Думаю, нам стоит начать практиковаться в сценических поцелуях в самое ближайшее время. — Отвали от меня на хрен. Таббо совершенно внезапно спускается с высот своего кайфа, вызванного таким количеством классных взрослых вокруг, и направляет на Шлатта осуждающий перст. — Это же ты запихнул меня в шкафчик! Шлатт разглядывает его с недоумением.  — Чего?  — В прошлом году на профориентации. Я подошёл к тебе и спросил, не знаешь ли ты, где находится техническое крыло.  — А потом я запихнул тебя в шкафчик?  — Нет, потом ты сказал мне, что не собираешься выдавать инструкции пацану, который выглядит так, как будто получает удовольствие от математики. А я ответил тебе, что ты похож на Авраама Линкольна, и сказал: «Пожалуйста, господин Президент, автограф для бедных?», и вот тогда ты запихал меня в шкафчик.  — Честно говоря, ты это заслужил. Я уважаю смелость, но иногда новичкам просто нужно провести немного времени в шкафчике. Опуститься с небес на землю и подумать над своим поведением. К тому же ты даже не поместился в шкафчик целиком. Отверстие было слишком узким.  — Твоя мамка знает кое-что об узких отверстиях. — отвечает Таббо. Его голова совершенно не работает, и он почти шокируется, когда Вилбур и футболисты отвечают ему смехом, переходящим от удивленного до откровенно восторженного. — Приятно видеть, как кто-то идёт с тобой нога в ногу, Шлатт. — признает Вилбур, похлопывая Таббо по плечу, — Надеюсь, ты участвуешь в шоу? — Ага. Играю отца Рэма. А это значит, если ты будешь мне грубить, — говорит он, адресуя Шлатту ещё один необычайно смелый подкол, — я заберу твою плойку. Пока Таббо упивается своим новообретенным могуществом, Томми замечает Ранбу, до побелевших пальцев вцепившегося в дверной косяк — его соломинку, свисающую в океан новых лиц. Они обмениваются взглядами, и Томми ощутимо наступает Таббо на ногу, коротко кивая на коридор позади них. Таббо бросает один короткий взгляд на Ранбу и разбирается в сути проблемы за рекордно короткий срок. Шлатт тем временем отвлекается на Сэма, фальшиво умоляя его о защите, и даёт им прекрасную возможность для побега. Они уже направляются к выходу, когда Вилбур обращает внимание их спасательную операцию.  — Первое чтение в понедельник. Не опаздывайте и не волнуйтесь, вас совершенно точно примут. Все сразу могут быть немножко… слишком, но когда вы начнёте различать их друг от друга, вы их полюбите. — успокаивающе говорит он, бесконечно нежно улыбаясь в сторону набирающего обороты конфликта между Сэмом и Шлаттом: они пихают друг друга, бросаясь обещаниями о разводе, пока безымянный футболист, притворяясь плачущим, умоляет их остановиться. Троица без обсуждений сходится на мнении, что с такой любовью они смотреть на драки не будут, даже если эти люди в самом деле так хороши, как описывает их Вилбур, — Если у вас возникнут вопросы, я с удовольствием на них отвечу. — У меня есть один. — сообщает Томми, с трудом отрывая глаза от битвы. — Да? — Значит, если пальто не от «Бёрберри», то от «Боттега Веньета»*?

* * *

Дорога до дома Ранбу выходит мёрзлой. Иней на ветках деревьев и мутный туманец дыхания выдают скорое присутствие зимы. Томми вибрирует, как возбужденный чихуахуа, но не начинает разговор сам. Туббо и Ранбу замечают его состояние почти сразу и тогда же обзаводятся целью ни о чём его не спрашивать. Наконец милосердный Ранбу прекращает эту муку:  — Томми, братан, что такое? Произведённый им эффект можно сравнить с пробитием дыры в плотине. — Они были такие классные! — кричит он, — Ты видел этого Вилбура? Он одет как какой-то долбаный Шерлок Холмс! И он говорил со мной! Он говорил с нами! Это Джей Ди, и он говорил с нами!  — Он делал это! — с таким же восторгом подтверждает Таббо. — И почему ты не сказал мне, что этот говнюк запихнул тебя в шкачик? Мне плевать, если он засунет мою голову в унитаз, или что там делают хулиганы, я просто надеру его задницу, и всё тут! — Томми активно размахивает кулаками, изображая удары, которыми нельзя было бы убить и мухи. — Ты мог бы! — соглашается неутомимый Таббо. — И даже не заставляй меня начинать говорить о том, что сказал Фил! Он сказал, что я был хорош на прослушивании, вот что он сказал! И он наверняка был действительно впечатлён моей игрой, раз даже обсуждал это с учеником! Это же должно что-то значить, верно? — Конечно! — отвечает Таббо, оплот поддержки.  — Честно говоря, я немного влюблён в Вилбура. — Повтори-ка, что ты сказал? — Не как, типа, любовь, как романтика. Я не это имел в виду. Я люблю его как любят, знаешь, знаменитостей, которых уважают. Я уважаю его!  — Боготворить. Слово, которое ты ищешь — это боготворить. — приходит на помощь Ранбу.  — Нет, это звучит по-сталкерски. А я его очень уважаю, даже если он немножко похож на эмо викторианской эпохи.  — Он выглядит как Эдгар Аллан По, но на десять процентов более хипстер.  — Он выглядит как Трой Сиван в «тёмном режиме». — вкладывается в прожарку Таббо.  — Трой Сиван, если бы песни его группы состояли исключительно из плохих метафор.  — Трой Сиван, если бы он был поэтом в восемнадцатом веке со скарлатиной.  — И загадочным прошлым.  — И родовым поместьем на окраине деревни. Все трое заливаются смехом, упиваясь детской радостью издевательств над незнакомыми людьми, когда эти самые люди не могут их слышать (и не могут дать им за это пизды). В их поле зрения вплывает дом Ранбу, типичная двухэтажка в ряду одинаковых двухэтажек. Они входят, сбрасывают ботинки, проходят в спальню. Они делали так постоянно всю среднюю школу, и в этом году не собираются нарушать традицию. Они были здесь так много раз, что Томми запомнил все плакаты с малоизвестными группами на стенах, о которых не узнал бы, если бы не друг — Томми помнит их так хорошо, что мог бы зарисовать каждый по памяти. А у Таббо в памяти лучше всего закрепилась книжная полка Ранбу: каждое название там ему знакомо, и больше половины из этих книг он одалживал и читал, добавляя свои записки на поля к дрожащему почерку своего друга.  — Итак, первое чтение состоится в понедельник. — говорит Ранбу, как будто все они еще не успели заучить эту новость наизусть. Он снимает с полки потрепанный томик «Тысяча невестьсот восемьдесят четыре»***, пролистывая его до загнутой страницы и падая в кресло.  — Я немного нервничаю. — признается Таббо, несколько раз легонько пиная ногой Томми под ребра, когда они вместе разваливаются на двуспальном матрасе Ранбу. Томми смотрит на него беззлобно. — Пни меня в бок ещё раз, и я обставлю твою смерть, как несчастный случай. — А ты нервничаешь, большой парень? Ты просто с ума сходил из-за списка актеров. — замечает Ранбу, подтаскивая стул поближе, чтобы пнуть Томми по ребрам с другой стороны.  — Не очень. — задумчиво говорит Томми. Он смотрит на потолок, пересчитывая прилепленные к белой поверхности звёзды (их 23, он уже точно знает), — Они меня уже взяли. Что они будут делать, если я окажусь лохом, вышвырнут меня? Уж точно не на первой репетиции. — Ты не лох, Томми. — Таббо пожимает плечами. Мучения Томми теряют вкус новизны, поэтому вместо этого он ложится на спину и вытягивает шею, разглядывая Ранбу вверх ногами. — Ты никогда не видел, как я играю.  — То есть твоя назойливость и грубость просто от природы? — спрашивает Ранбу, смеясь над ответным обиженным «эй!». — В этом нет необходимости. Ты прошёл пробы с первой попытки, Фил похвалил тебя и всё такое. — напоминает ему Таббо, — Ты — следующая звезда этой сцены, сто процентов. За этим следует короткая пауза. — Так что, теперь нам следует обращаться к тебе на «Отец Тесей»?  — Да пошел ты!

* * *

 — Я знаю этот взгляд. — подмечает Сапнап, отвлекаясь на сосредоточенный вид Вилбура и совершенно забывая о своей роли в предстоящем разводе Сэма и Шлатта, — У тебя уже имеется один театральный сын, ты обойдёшься без дополнительных трёх.  — Дело не в этом. — возражает Вилбур, хотя дело именно в этом. У него имеется способность превращать нелюдимых первокурсников в самых несносных детей театра, которых когда-либо знала эта школа, и он обожает использовать эту способность где возможно и невозможно тоже, — Это… вообще другое.  — В каком смысле «другое»? Вместо своих детей ты собираешься превратить их в подвластный себе отряд суперсолдат?  — Что ж, мне очень жаль, что из меня выходит лучший воспитатель, чем из тебя. — парирует Вилбур.  — Назначать себя всеобщей отцовской фигурой — опасная игра, Вилбур. — подмечает Шлатт, удерживая Сэма в захвате, — Сначала это, а потом и месяца не пройдёт, как весь актёрский состав начнёт называть тебя папочкой или типа того.  — И под всем актёрским составом ты имеешь в виду себя? — спрашивает Сэм, без труда вырываясь из хватки, пока Шлатт заливается лающим смехом.  — Вилбур может только мечтать, чтобы я называл его папочкой. Нет, вы только представьте, какого ему было бы получить всё это. — Шлатт торжественно указывает на себя и крутит телом, точно он на показе мод. Сапнап как можно громче изображает рвотный рефлекс, пока Вилбур легко закатывает глаза. — Заткнись, Шлатт. — говорит Вилбур, не в силах побороть нежность в голосе при виде разыгравшейся перед ним сцены. Он открыто признается себе, как сильно скучал по всему этому — по шуткам и смеху, по этой дружбе, этой необъяснимой связи, завязавшейся на ночных репетициях и побегах в актовый зал на переменах, во время повторений одной и той же песни на репетиции несколько часов подряд. Смотреть, как дурачатся его друзья, только напоминает ему о том, насколько незаменимо для него это чувство.  — Я чувствую, мы недостаточно говорим о том, что я прошёл отбор! И на ведущую роль, между прочим, большое спасибо. — хвастается Сапнап, сменяя свое обычное самодовольство на самодовольство оправданное.  — Да, поздравляю, здоровяк! — отвечает Сэм, хлопая друга по плечу, — Ты наконец-то будешь заниматься чем-то кроме воровства чужих сценариев и нагрева стульев!  — Я хочу ещё раз напомнить всем собравшимся, что быть маскотом каста очень непросто и очень тяжело.  — Это слово значит немного другое, — комментирует Вилбур. — Но я спущу тебе это с рук, потому что ты милашка. — И потому, что в прошлом касте я отдал тебе половину своего Раки? — предполагает Сапнап. Вилбур корчит ему рожу.  — Ты имеешь в виду вокальную партию пьесы, в которой ты даже не участвовал? — Так вот, быть символом драмкружка — тяжёлый труд, и я честно заслужил своё место у столика для бир-понга, большое спасибо. — Как жаль, что я застрял в техобслуживании, пока талант видят в таких конченных идиотах, как вы. — Сэм закатывает глаза, но слова не кусаются. Сэм не из тех, кто любит быть в центре внимания, а если учитывать полное отсутствие у него музыкального слуха, а также наличие четырехлетнего опыта регулировки всякого дерьма за сценой, никого не удивляет его имя, написанное жирным шрифтом рядом с постом «Генерального Техника». — Из тебя вышла бы прекрасная Вероника, — сокрушается Вилбур, и Сэм согласно кивает. — Просто признайся, что надеешься на сцену секса с ним, и заткни свой рот. — Шлатт закатывает глаза, демонстрируя крайне неприличные жесты в поддержку своей точки зрения. Вилбур изгибает бровь. — Ревнуем, да?  — Продолжай мечтать, Родди Сент-Джеймс.**** Может быть, думает Вилбур, он не так уж и скучал по постановкам, как ему казалось.